Слушай мой голос.

Бледноватая рука осторожно отложила старательно исписанный пергамент, адресованный самым простым людям, у которых, конечно же, было будущее, была жизнь и право на ещё одну ошибку, право на второй шанс, третий, пятый. Перо с такой же аккуратностью опустилось поверх письма. Тиссая критично глянула на эту композицию, стараясь положить перо как можно ровнее, посередине, идеально. Белые пряди рассыпались по плечам, гордо расправленным. Женщина подметила, что этот новообретенный оттенок ей идет, но, увы, слишком сильно ранит, задевая что-то теплящееся под ребрами. Чародейка безусловно понимала, что вина безжалостно сжирает ее изнутри, порой не позволяя даже вздохнуть полной грудью. Ее магия была бесследно утрачена в попытке спасти то, что осталось. Ничего не вышло, Вельгефордц обскакал тебя, Тиссая, а ты позволила ему это сделать, женщина корила себя днями и ночами, позволяя чувству вины крепко сжимать ее в своих цепких лапах, давить на шею, в попытке окончательно задушить. Багровый небесный блин медленно сгорал дотла за горизонтом, озаряя серое небо ярко-розовым, красным, желтым цветами, заливая крыши домов, в которых такие же обычные люди с обычными проблемами и заботами, уставшие от этой однообразной и гнетущей жизни, собираются лечь спать, ведь только во сне у них нет ни одной проблемы, помимо кошмаров или отсутствия разноцветных снов. Тиссая сидела неподвижно, созерцая этому закату, который, как она твердо решила для себя, станет последним в ее жизни, последним прекрасным, что она увидит, после Йеннифер. Женщина жалела лишь о том, что у нее больше нет немой словесной связи, благодаря которой ей бы удалось сказать напоследок ещё хоть слово Йеннифер, которая в трудные моменты всегда была рядом. Что-то внутри разлилось светящимся теплом, когда мысли чародейки наполнились этой чудесной молодой девушкой, когда сознание стало воспроизводить ее образ, сохраняя всю ту невероятную красоту. Новый укол вины вонзился прямо в солнечное сплетение, заставляя встать у окна, прислоняясь к оконной раме, закрывая живот руками, словно щит. Тиссая ясно видела, что оставляет особенно дорогого и любимого человека практически совершенно одного, без опоры и той поддержки, которую могла дать лишь она. Но теперь, без своей магии, силы, Тиссая Де Врие была жалкой, беспомощной и сломленной пополам женщиной, на плечи которой навалилась не только ее собственная боль, но и боль той, которую она так безумно любила. Как бы сильно Тиссая ни старалась, что бы ни делала, у нее больше не было тех сил. Она больше не могла помогать своей Йеннифер справляться с тяготящим грузом. В уголках глаз запекло новой порцией соленых слез, которым женщина не позволяла вновь пролиться. Чародейка проморгала наступающую печаль, заставляя уголки губ растянуться в вымученной улыбке, которая была похожа на скорое облегчение. Да, она виновата, что слепо верила и доверяла Вельгефордцу, но самосуд, который она собиралась совершить над собой, позволял ей дышать глубже и спокойнее. Она искупит вину кровью. Иногда цветок – это всего лишь цветок. И лучшее, что он может сделать – это умереть. Женщина оторвалась от горящего горизонта, переводя свой уставший взгляд на подсвечники, которые почему-то стояли криво и неровно, не идеально. Наверно служанка переставляла их, когда убиралась и протирала пыль с полок, со стола. Пальцы потянулись к желтому металлу, выставляя его по одной ровной линии, все ещё глядя критично. Но изъян так и не был найден. Тиссая взбила распущенные волосы, после чего они приобрели небольшой объем, расплываясь по ключицам. Наконец она вернулась на свое место, скрещивая ноги под столом. Чьи-то шаги раздавались за окном. Ей уже было совершенно все равно, кто это был. Королевский солдат? Прево, у которого был один приказ – арестовать предательницу? Или наемный палач, подосланный некогда обожаемым Вильгефорцем? Глаза затуманились безразличием. Как жаль, что ты не можешь сейчас меня слышать, Йеннифер, внутренний голос чародейки теперь был обращен лишь к подсознательному образу той прекрасной девушки, которая выросла на глазах Тиссаи во всех смыслах. Она – ее личный герой, который смог вернуть себе силы и могущество. Женщина поправила салфетку на столе так, чтобы углы совпадали с углами листа пергамента. Теперь здесь все лежало максимально ровно, не было никаких изъянов. Шаги стихли в отдалении, больше не привлекая даже малейшего внимания слуха чародейки. Тиссая сняла с рук золотые браслеты, положив их ровно по отношению друг к другу и к письму. Рука отворила ящик комода, в котором лежал короткий стилет с костяной рукояткой. Он не пугал и не наводил тревожных мыслей, он лишь шептал об освобождении и вечном спокойствии, о забвении. Ее лицо сделалось гордым и неподвижным, не выражавшим никаких эмоций, сожаления тоски или печали. Мёртвое. Бывшая могущественная чародейка уже сжимала рукоятку в своей ладони, как вдруг за дверьми послышались новые шаги. Одиночные. Поначалу женщина равнодушно игнорировала этот звук, но после нескольких секунд стало ясно, что эти шаги направляются прямо к ее двери. Лезвие застыло над левым запястьем, уже готовое надавить на синеватые вены, виднеющиеся сквозь блестящую кожу. Сердце вдруг больно кольнуло, когда эти чертовы двери распахнулись, позволяя незваному гостю застыть в смятении на пороге. Фиолетовые глаза кричали об обиде, сочувствие, сирень и крыжовник ударил в нос, до отказа заполняя лёгкие Тиссаи ароматным счастьем. Маска безразличия и мертвого спокойствия рассыпалась на мелкие осколки, когда она позволила своим глазам столкнуться с ее. Тяжелые дверные петли скрипнули под собственным весом и захлопнулись за вошедшей Йеннифер. Молодая девушка стояла несколько мгновений молча, не сумев проронить ни слова, хотя губы периодически открывались в попытке вымолвить что угодно, лишь бы не молчать. Глаза ее были влажными, переполняющимися слезами чистого сочувствия и сожаления. Девушка сжимала ладони, стараясь найти оправдание этому не случившемуся поступку. Шестеренки крутились в ее кудрявой голове, когда все встало на свои места. Твоя боль – моя боль. Моя боль – твоя боль. Наша? Только твоя? Йеннифер за долю секунды пересекла все то расстояние, что разделяло их двоих, и опустилась на колени перед Тиссаей, осторожно, стараясь не делать более резких движений, вынула из ладони женщины стилет. Соленая слеза скатилась по щеке, падая на собственные колени. Женщина глядела на чародейку сверху вниз, осознавая вдруг, что она рассыпается на части, когда видит свет этих лиловых глаз, которые смотрят в самую душу, немо спрашивая как же так? Запястье, которое минуту назад должно было обливаться багряной кровью, сейчас его сжимали тонкие длинные пальцы Йен, медленно поглаживая. Нет более жалкого зрелища, чем плачущая чародейка. Горячая соль уже вовсю растекалась по подбородку и шее Тиссаи, когда ее собственные слова звенели в ушах, мысли подняли вихрь паники в сознании, заставляя плечи сотрясаться от беззвучных рыданий. Женщина сползла на уровень Йеннифер, прижимаясь соленой щекой к ее плечу. Теплые руки обвились вокруг спины и талии терзаемой слезами чародейки. Она слышала стук сердца Йен, оно колотилось так быстро, словно пыталось проломить тонкие реберные кости, желая вырваться и улететь вверх. — Тише, тише, — убаюкивал нежный, тихий голос, когда ладони с осторожностью растирали трясущиеся плечи, в попытке хотя бы немного облегчить страдания, разделить эту боль, забрать часть себе. Если бы Йеннифер могла – забрала бы все без остатка, не позволяя Тиссаи лить слезы. — Все хорошо. Не отвечай, не нужно, просто слушай мой голос. Девушка нашла опору своей спине у стола, прижимая к себе самую дорогую драгоценность на всем белом свете. Пальцы с трепетом перебирали белоснежные прядки, слегка покачиваясь вместе с телом из стороны в сторону. Тиссая обвилась вокруг шеи, пряча лицо в вороных волосах, от которых исходил этот чудесный и такой родной аромат. Она не говорила ни слова, лишь изредка всхлипывала, ощущая, как вся чернь выходит наружу вместе со слезами. Женщина, чья сила на протяжении нескольких столетий была невероятной, кого считали могущественной чародейкой всех времен, свернулась в клубок на груди бывшей ученицы, по прежнему не переставая разражаться рыданиями, которые, безусловно, больно ранили сердце Йеннифер. Но в душе девушка была так безгранично счастлива, что подоспела вовремя, что время сыграло в ее пользу, не позволив опоздать. Она боялась представить, что бы здесь было, приди она минутой позже. Ведь если Тиссая Де Врие что-то решила, значит, это решение тверже гранита. — Ты коришь себя за смерти, но этим их не вернуть, Тиссая, — имя было произнесено с особым теплом и нежностью. — И твой самосуд ничего не изменит, лишь сломает. Мне так жаль, что тебе пришлось носить в себе все эти тяжелые мысли, которые с каждым мгновением забирали от тебя частички жизни. Если бы я могла забрать все проблемы из твоей жизни – я бы сделала это не раздумывая… Новый терзающий всхлип раздался под ухом Йен, заставляя ее качаться влево-вправо чуть интенсивнее, словно она укачивала маленького ребенка. Пальцы за спиной девушки крепче стиснулись, с особой силой сжимая ткань платья, будто Йеннифер могла в любой момент исчезнуть, оказаться просто игрой разума, оказаться ненастоящей. Время летело быстрее, когда на него никто не обращал внимание. Минуты протянулись в длинную нить, позволяя Тиссае успокоиться, выплакать все то, что копилось веками. Душа ее медленно освобождалась от тяжелых чернильных оков, которые долго не могли быть разбиты. С плеч неожиданно скатился целый Эльбрус, давивший больше четырехсот лет. Женщина вздохнула полной грудью, наполняя легкие сиреневыми кустами и кислым крыжовником, который совсем не колется, наоборот обвивает своими ветвями сердце, трепетно обнимая. Ей ни с кем не было так легко, никто не понимал ее душу так, как Йен. Только она могла забраться под самую кожу, к костям и выяснить, что не так и когда эта ледяная глыба даст трещину. — Неужели ты услышала меня? — хриплый, низкий и измученный голос впервые послышался спустя добрых полчаса. Вдруг внутри Йеннифер все потеплело с новой силой, когда тактильный контакт не оказался прерванным, лишь стал теснее. — Что-то не давало покоя, мне все время казалось, что с тобой случится что-то похуже этого ублюдка, — уже привычным шепотом отзывалась девушка, ощущая вспышку отвращения и презрения к Вельгефордцу, чье имя она не желала произносить вслух, он этого не заслуживает. Тихий смешок позволил расслабиться, с благодарностью взглянуть вверх, будто кто-то там спас ее от невероятно большой потери. — Я подвела вас, — горечь обжигала слух, когда спустя пару минут молчания раздалась новая фраза. — Если бы я могла все понять сразу… — Ты не могла. Не вини себя, прошу. Девушка протянула руку к влажному подбородку, заставляя Тиссаю смотреть на нее. Йеннифер глядела в эти чудесные глаза, понимая, что была бы готова утонуть в них, убить и разорвать любого, кто хоть раз посмеет тронуть эту женщину, спалить ради нее весь Нильфгаард и принести голову Вельгефордца на серебряном блюде в качестве подарка. Внизу живота запорхали лазурные бабочки, в цвет с радужкой чародейки напротив, своими крылышками они щекотали внутри, вызвав улыбку на лице Йен. — Ты сильнее любого, кого я когда-либо знала. Я рядом, слышишь? Всегда рядом, Тиссая. Теплые губы прижались к прохладному лбу, осторожно спускаясь поцелуями к щекам и скулам, ощущая на языке привкус соли, вкус боли, которую ей больше никто не причинит. Тиссая прикрыла глаза, наслаждаясь моментом, от которого внутри все с невероятной быстротой и силой закипало. Внутри теплилось чувство благодарности и безграничной любви. Женщина уткнулась лбом в лоб чародейки, теперь глядя на нее. Тишина расслабляла их обеих, не позволяя испытывать неловкость и потребность в словах. Им достаточно просто быть рядом, держаться в объятиях друг друга и смотреть в глаза. — Ты примешь меня такой? — бессильной, без магии. Женщина шептала, наперед зная ответ, который явно не мог быть иным. Только ее девочка может принять Тиссаю даже в обличии улитки. Вместо простого да, безусловно, конечно красные губы с осторожностью и трепетом накрыли губы старшей женщины, мягко целуя, даря ей все тепло этого мира, всю защиту, повергая в легкий шок и ступор на пару секунд. Тиссая опустила ладони на щеки девушки, отвечая взаимностью и любовью, которую ей так хотелось кому-то отдать. Плоть и кровь, душа и разум смогли стать одним целым, позволяя женщинам быть ещё ближе друг к другу. За окном уже стемнело, лишь тонкая полоска багрового цвета тянулась на горизонте, напоминая о недавно ушедшем солнце. Легкий сквозняк потрепал черно-белые волосы, смешивая их между собой, будто так и должно было быть. Йеннифер отстранилась, когда в легких начало саднить, вызывая спазм от нехватки воздуха, хоть чувство чужих губ на своих было просто восхитительно, что не хотелось отрываться никогда. Долгожданная улыбка, такая застенчивая, наконец-то озарило лицо Тиссаи. — Знаешь, я оторву тебе голову за это, потому что я люблю тебя безумно сильно, чтобы терять, — с ребяческим укором вдруг сказала Йен, соединяя их лбы вновь вместе. — Мы можем перенести казнь на потом, пожалуйста? — о, эта улыбка. Йеннифер беспрекословно сделает что угодно за этот вид, отдаст все, что у нее есть, лишь бы видеть ее днем и ночью. Ты действительно мое сокровище. Девушка лишь рассмеялась, прижимая успокоившуюся идеальную женщину к себе, ещё раз мысленно благодаря всех богов, все небеса и все невероятные силы, которые привели ее в эту комнату в самый нужный час. Что бы они делали не случись этого. Тиссая слышала, как шумит кровь в ушах, как бьется живое сердце, причем, не только ее. Наверное, счастье выглядит и ощущается именно так – нежные руки, объятия, теплые и родные губы, прижимающиеся к виску, радостные улыбки и глаза полные любви и заботы. Счастье.