Зимой звёзды ярче

Дверь закрылась, заглушая ненормальные острые крики. Дмитрий привалился к стене, пытаясь осознать произошедшее. Там, в кабинете, орали не так, как орут «резаные», совсем нет, это были крики на равных, как будто ссора старых супругов. Жестокая ссора ненавидящих друг друга людей, ссора с бесчеловечными побоями. Следователи выясняли, кто виноват в том, что Лаваль не виноват. Сам Лаваль не верил, что его отпустили. Этого не могло произойти. Он знал, что не могло, и уже готовился к ВМН, почти так же спокойно, как с юношества готовится к аресту по сто двадцать первой. Отпустили. Сволочи, мрази, гниды ментовские, взяли, да отпустили. Тело ныло, но Дима боли от шока не чувствовал, только пробивались лёгкие отголоски ломоты через электрическое состояние непринятия реальности. Нет, он спит. Наверное, отключился, пока били. Проверять просто не хотелось (ущипнуть себя — больно, как ни крути), пусть лучше это будет самый счастливый в жизни сон, чем реальность. За стеной что-то упало. Увесистое, но глухое — не человек. И пока это был не человек, пока там, в кабинете, не вспомнили, что он вот тут сидит, такой беззащитный и отпущенный, Дима решил поскорее уйти. Подальше от всего ужаса, что тут был.

***

Слава сначала не поверил. А потом в его испуганных глазах заблестели слёзы. Заблестели ярче солнца, ярче любого искусственного света. Слава, повиснув на шее — не верил, намочив грязную футболку слезами — не верил, в плечи чужие вцепившись — не верил. — Отпустили, Слав. — Дима не двигался, не было у него необходимости отнимать Славины руки от своих плеч. — Отпустили. — Прости меня… — Слава аж вскрикнул извиняясь. Наверное, в момент, когда футболка Лаваля насквозь промокла от отчаянных слёз, Горелов поверил. Пролил всю горячую грусть на хлопковую ткань, зашифровал в каждом влажном пятне слово «прости» и поверил. — Тебя заставили, Слав, я тебя не виню! — Дима не хотел говорить про заявление. Просто не хотел. Не хотел уточнять, как больно ему было от того, что единственный человек, которому он верил, позволил себе такое. — Я не знаю, как сам бы поступил. Ты не должен извиняться… Но, а какое «такое»? Славу бы точно так же побили, но подписать бы заставили. Дима знает, что не вытерпел бы синяков на любимом лице. На туловище, на ногах и на руках, нигде бы не вытерпел. Узнал бы, что Горелова тронули пальцем — удавился бы. Потому что другого пути одолеть систему нет и не будет. — Я тебя под расстрел чуть не подвёл, ты меня ненавидеть должен, презирать. — Горелов бы окатил лицо слезами ещё раз, но у него не осталось слёз. Только сухость в глазах, раздражение до болезненной красноты. — Я тебя люблю, Слав. — Дима легко прошёлся по Славиной щеке, в том месте, где засохли дорожки слёз. Оставил поверх соленого следа свои отпечатки. — Не могу ненавидеть, не за что тебя ненавидеть, тебя любить только. Ты сам то… Нашёл кого-то? Можно было промолчать. Лаваль не смог, слишком уж этот вопрос его волновал. Изменил бы Слава в отношениях — нет, но разве эти взаимодействия можно назвать отношениями? Нормальные люди их так не назовут, потому что в этих отношениях нет девушки. Дима так не сказал бы, потому что слишком долго просидел в участке. За это время его вполне можно было заменить. — Издеваешься? — Слава смотрел обиженно. Очень. Если до этого глаза его разливались страхом о том, что он чуть не стал причиной расстрела, то сейчас они блистали болью расстрелянного. — Никто, кроме тебя мне не нужен. Ни на ночь, ни на постоянку. Я только тебя люблю, Дим. После тебя ни к кому прикасаться не могу, и не смогу! И не смог бы, если бы тебя не отпустили. А тебя… Слава бы сказал ещё пару слов. Продолжил бы, может быть, восстановив силы, вновь разрыдался. Но Дима разразиться праведной злобой ему не дал. Любит, так любит, Дима вон тоже его любит, зачем убиваться? Солёно было. Очень. До тошноты неприятна была эта солёная плёночка на Славиных губах, но без неё никак. Это тот же Слава, и губы у него те же, а то что они потресканные и соленые, так это не его вина. Тот же Слава, его Слава. И Дима растворился в тесноте нежности. Слава отстранился и скромным жестом потянулся к краю Диминой футболки. Лаваль сжал губы, понимая, насколько это движение не эротично. Горелов не хотел спонтанной близости прям тут, хоть и почти всегда такое у них случалось спонтанно. Дима же знал, зачем край его футболки непозволительно высоко поднялся, и приготовился утешать. На грудной клетке красовалось несколько гематом, крупных, ярких и болезненных. Ребра не были сломаны, и на том спасибо, но чувствовать эти ушибы Диме всё равно было неприятно. И Слава понял, трогать не стал, только осторожно отпустил ткань и глаза его снова заблестели слезами. Из глаз слёзы у Горелова не выходили, их слишком мало было, он слишком много выплакал. Поэтому он с ужасом только думал о разноцветных пятнах, отливающих ни то хризолитом, ни то грязной разновидностью яшмы. — Тебе больно было, когда я тебя обнимал? Я сильно давил? — Слава говорил безлико. От осознания, от злости. Ему было плохо от собственного бессилия. — Не больно. — Дима даже не врал. Любовь он чувствовал сильнее, чем натиск на больное место. — С тобой обниматься всегда хорошо. — Лучше бы они меня так побили. — Горелов смахнул всю челку себе на лицо. Естественное желание закрыться. Сказал, как отрезал. — Лучше бы они никого не били, Слав. — Дима аккуратно прикоснулся к лицу Славы. Чувствовал, как ходили под рукой мышцы Славиной щеки. Горелов с интервалами в пять секунд стискивал до предела зубы. Ему недостаточно Димы рядом, ему нужно было знать, что принцип талиона работает. — Забудем? — Дима предпринял попытку, не надеясь на успех. — Было. Били. Ты такого не заслужил, да и я тоже. Но отпустили ведь… — Я принесу этот… — Слава замельтешил перед глазами, а после исчез. — Как его… Он принес эбонитовый диск Гончарова. Непонятно, где откопал, но столь целебная вещь у него была. Дима, конечно, сомневался в действенности лечения, но отказать Горелову просто не мог, а потому старался сделать вид, что эбонитовые прикосновения его ничуть не смущают.

***

Слава сделал два круговых движения эбонитовым кругом по Диминым ребрам. Победно заулыбался: — Всё! Теперь ты окончательно здоров. — Синяки очень давно прошли, Слав. Полгода как. Но Горелов всё не мог отстать с этим чёрным кругом. Наизусть выучил, где были синяки, и водил точно по тем местам, где они были. Лекарь. Величайший из великих. — Ну, это ты так думаешь… — Слава хмыкнул недовольно, отложил эбонитовое приспособление. —Тебе что, не нравилось? — Твои прикосновения в сто раз приятнее. И теплее… — Дурак ты, ничего в медицине не понимаешь. — Куда уж мне… — Дима рассмеялся и завалился на подушку. Со Славой было хорошо. Даже зима хорошая была, когда рядом он. Отопление шпарило, апельсины в магазинах до сих пор были, никакие менты больше не приставали. Холодно было, да, но хорошо. Горелов поёрзал по кровати, и серьёзно сообщил: — Я нам билеты купил. На электричку. — Куда? — Дима аж широко глаза раскрыл. Испугался, что что-то забыл, о каком-то важном событии. — Зачем? Никуда они не собирались. Вроде бы. Пока что Лаваль за собой не замечал, что страдает склерозом. Он, конечно, знал, что это и не замечают, но не помнил, чтобы что-то забывал. Слава, правда, не выглядел расстроенным или обиженным, а значит, вряд ли Дима что-то забыл. — Я рассчитал так, чтобы прекратить твоё лечение эбонитовой фигнёй и как подарок увезти за город. — Горелов улыбался во весь рот. Говорил он о самых холодных в мире вещах, а от него теплом веяло. — Сегодня обещают самый холодный день. Вот и поедем на звёзды смотреть. — Холодно же! — Резонно развёл руками Лаваль. Нет, идея для свидания была невообразимо красивой. Диме очень хотелось посмотреть на звёзды, но в собачий холод, да в незнакомой местности… Перспектива была пугающей, но ведь ещё Маяковский в стихотворении о звёздах писал, что «ничего» и «не страшно». — А мы оденемся тепло. — Слава не стал переубеждать, только предложил решение проблемы. А ещё кокетливо положив руку Диме на шею, начал шантажировать: —Ты же не заставишь меня сдавать билеты… — С тобой хоть на край света, лишь бы не сдавать билеты. — Лаваль иронично возмутился. Хотя в возмущении не было и доли неправды. — Пойдём одеваться тогда! Горелов чмокнул Диму в нос, коротко, но тепло, и убежал в коридор, надевать свою коричневую, изношенную ушанку.

***

Уши на Славиной ушанке были привязаны к верху, а потому шапка стремилась с него спасть. Когда Дима толкнул Горелова в плечо, она почти слетела. — И где мы? — Дима действительно не знал. — В лесу, видимо! — Слава поправил шапку, натянул повыше шарф и с детским азартом побежал вперёд. — Главное, запомнить дорогу до станции, у нас поезд в шесть. Вечерело. По зимним меркам. На деле то было уже очень темно, хоть и не сильно поздно. Снег под ногами хрустел громко и чётко, ветра не было, метели не предвиделось. Хорошая зимняя погода, только очень уж холодно. Дима прижал шарф поближе ко рту, и уже чувствовал как неприятно шерстяная ткань от пара намокла. Но с этим ничего нельзя было сделать, другого шарфа у него нет, а снять этот — себе дороже. Приходилось терпеть, хотя бы ради радостной фигуры, которая успела убежать далеко вперёд. — Волков не боишься? — Слава взял Диму за руку. Не как летом. Летом то и руки оголённые, а сейчас в варежках, и ощущения другие совершенно. Тепло, сквозь слой. Хорошо. А у Горелова ещё улыбка озорная, почти детская. — Нам препод как-то рассказывал, как от волков спасался, и все учебники сжёг. Волки испугались тогда, убежали. А вот насчёт учебников не знаю, влетело ему или нет… Дима специально не ответил на вопрос, боялся показаться трусом. Конечно, волков он боялся, может быть, не столько, сколько людей, но… История от преподавателя реальная вполне, только тогда, на паре, было больше деталей. Лаваль просто не запомнил. — Влетело, наверное! — Слава всё равно был в восторге от истории. И совсем немного не в восторге от их нынешнего положения. — Но у нас то учебников нет. Вряд ли здесь водятся волки, рядом ведь люди. Не около станции, но вдалеке что-то виднеется, наверное, поселение. Огни, тёплые и большие, почти размывались горизонтом, но света не особенно давали. А свет от станции уже давно померк. Дима достал из кармана механический фонарь. Не было смысла смотреть, что там под ногами. Снег, снег, много снега. Никаких коряг, арматур или стекла внизу не было, а если и было, то где-то совсем глубоко. Ноги то и дело тонули в обилие снега, снег хрустел как иссохшее дерево. Разглядывать было нечего, но Дима рукой нажал на фонарь. Это занятие для силачей, не каждому под силу нажимать так, чтобы стабильно светило. Но фонарь светил. Снег блестел. — Сейчас дойдём вон до туда, и головы поднимем. — Слава командовал, словно экскурсовод. Дима понял, что действительно не смотрел на небо. Всё под ноги, на безумно белый блеск зимы. Свет от фонарика холодный, снег хорошо под ним блестел. Красиво. А наверху что? Звёзды. Слава остановился и поднял голову, Дима за ним повторил по инерции. Звёзды. Яркие до невозможного, холодные и почти прозрачные, как слёзы застывшие на ресницах в мороз. Красиво. Больше звёзд, чем летом, невооружённым глазом видно. Дима даже жалеет, что не изучал созвездия, и вообще в космос не смотрел. Всё на земле, о земле, о земных проблемах. А наверху, оказывается, мерцали небесные тела. Красиво мерцали, но Слава красивее. Такой, задравший голову, пытающийся разглядеть что-то своё в этом бездонном черном небе. Небо изредка дырявил свет. Дима хотел сказать что-то, только тишина слишком хорошо повисла, не хотелось её разбивать. Даже не тишина — безмолвие. Ни насекомых, ни зверей, только изредка скрипел снег под Славиными ногами. — Красиво. — Горелов больше ничего не сказал. Большего и не нужно было. Ветра не было, а шея стремительно холодела. Наверное, потому что Дима её вытянул как жираф. Лаваль поправил свою шапку, чтобы она не мешалась, и, расставив руки в стороны, упал в снег. Так лучше было видно. А ещё снег мягкий был. И падать на него не так больно как на пол. Смешно было, от того, что на пол падать всё же приходилось. Смешно, потому что было это, кажется, в прошлой жизни. А сейчас не нужно скрывать себя, свою любовь, и принимать удары. Слава упал в снег и тоже рассмеялся. Дорожка, протоптанная ими, видна была чётко. А они лежали возле этой дорожки, не думая вставать. Потому что хорошо. Холодно, да хорошо. — Ты тоже в звёздах не разбираешься? — Горелов интересовался. А, может, надеялся на лекцию по астрономии. — Совсем не разбираюсь. — Дима говорил, почти не размыкая рта. Пытался сохранить тепло. — Знаю только, что ты, смотрящий на звёзды — красивее звёзд. — Ты в снегу красивее! — Слава выхватил фонарик, засветил Лавалю прямо в лицо. Пытался так отыскать в темноте губы. Нашёл. Жёстко ударив фонариком в снег, нашёл холодные губы своими холодными и поцеловал. Конечно, обмен жидкостями на морозе был чреват последствиями, но Дима ответил со всей любовью, каждым движением губ стараясь согреться. А звёздам было всё равно. Они светили не прекращая, не тускнели и не исчезали, стыдливо отвернувшись. Были бы тут люди, непременно бы с зелёным отвращением на лице осудили бы. А звёзды светили, не переставали. Холодные, не особенно и романтичные, просто красивые. И месяц, тонкий-тонкий, как медная проволока под светом настольной лампы, светил ясно. Или не светил, а отражал свет. Мелочи. — Домой приедем, придётся обтираться спиртом. — Слава натянул на рот шарф и зазвучал приглушённо. Очень недовольно. — Ты болезненный. Нельзя тебе в снегу валяться. — И тебе нельзя. — Дима просто воспользовался тем же оружием. Заботой. Вставать они всё равно не будут, Дима знал. Вот покажет время на Славиных часах шесть утра, тогда встанут. Может, по больницам побегают потом, а, может, и тут успеют побегать. От волков или от бешеных белок. Лес, правда, молчал, а значит, спал. Если там кто-то всё же водился. Слава игрался с фонариком. Что-то пытался отправить к звёздам, какое-то сообщение. Дима улыбался, знал, что Горелов не знает морзянку. Он так, просто, что-то выжимал от всего сердца. Свою, особенную морзянку, чтобы кто-то там, на других планетах, увидел. И что-то понял. — А что ты смеёшься то? — Слава недоуменно посмотрел на Диму. Совсем немного осуждающе. — Главное — не заснуть. А вот какими методами…