I don't know why but i like it

Отец запрещает мне с тобой общаться. Он орёт и бьёт меня, если услышит хоть одно твоё имя. Матом бросает мне вслед: — Его отец — Великобритания, а значит, твой — Америка. Вся его семья — наши враги, как ты этого не понимаешь? Ты должен его ненавидеть, Украина. Он клянётся: — Я изобью тебя до смерти, если узнаю, что ты с ним общаешься. Но мне плевать. Я даже выучил английский ради тебя, тайком от отца, чтобы лучше понимать твой родной язык, хотя мы оба говорим на русском. Может быть, это и полная дурость — согласен. Але я не знаю чому, мені так подобається це. В школе мы даже не здороваемся. Лишь пересекаемся взглядами, ведь мы оба знаем, что Беларусь следит за нами по просьбе отца. Любой контакт — и она тут же донесёт. За тёмными очками почти не видно твоих глаз, но я знаю, что ты тоже смотришь на меня. Мы делаем вид, что ненавидим друг друга. Все верят в эту ложь. Я меньше тебя на полторы головы и младше на год. Когда в коридоре между нами происходит «стычка», всегда находится кто-то, кто встаёт на мою сторону. Потому что я меньше. Потому что я младше. —Oh my goodness, а кто у нас тут такой маленький?— ты постоянно называешь меня этим словом. Я ненавижу его. И обожаю. —Від’єбися, Америко, починаєш бісити,— бросаю я, переходя на свой родной язык. У тебя приподнимаются брови. Я чувствую, как ты закатываешь глаза, хоть их и скрывают очки. Ты ничего не понимаешь и начинаешь злиться. В ответ я просто ускользаю. Иду в туалет — наше место. Третья кабинка уже давно стала родной. Ты приходишь ровно через три минуты, чтобы никто ничего не заметил. Стучишь один раз, затем открываешь. На твоём лице — эта хитрая, дурацкая улыбка. Она меня раздражает, но и завораживает одновременно. —Извини, sweetheart, немного задержался,— говоришь ты, и меня захлёстывает злость. —Сядь. —What? —Я сказал: сядь, пожалуйста. Ты мог бы меня проигнорировать. Заставить замолчать или даже избить. Но ты повинуешься. Потому что моё «пожалуйста» для тебя значит больше, чем ты готов признать. Ты садишься на закрытый унитаз. Я усаживаюсь на твои бёдра. Твои руки ложатся на мою талию. Мои красные кеды идеально сочетаются с твоими массивными ботинками. Я снимаю с тебя очки и вижу твои глаза — гетерохромные, как и всегда. Один безупречно голубой, другой ярко-красный. Я тону в них. —You know how much I hate those terrible glasses of yours? Твои зрачки расширяются, на лице появляется ехидная улыбка. Ты сжимаешь мою талию сильнее. —Ooh, маленький, не перестаёшь удивлять. Тайком от своего папаши учил? Я молчу, но чувствую, как злость разливается по венам. Ты не должен вмешиваться. Не должен знать. —Заткнись. Очки летят на пол. Я кладу руки на твои щеки, а ты прижимаешь меня ближе. Мы смотрим друг другу в глаза, и я выдаю: —You infuriate me so, America. I hate you with all my heart and soul. I hate your face, your smile, your body, your black, rotten soul. I hate you all. Ты улыбаешься шире, склоняешься к моему лицу и шепчешь: —Я тебе теж кохаю, Україно. Мне плевать на отца. На Беларусь. Здесь есть только ты и я. Всё остальное не важно. —Ты всегда будешь рядом со мной, а я — рядом с тобой. Ты утаскиваешь меня в страстный поцелуй. Кусаешь мои губы, что я ненавижу. Але я не знаю чому, мені так подобається це.