Подорожник

– Свидетели слышали, что его Мишей называли. Похож на того, которого волонтеры ищут, – чужой голос доносился как сквозь вату. Тяжело опершись на руки, Он с трудом заставил себя сесть. Голова раскалывалась, горло першило, желудок ныл. Не тело, а проржавевшая рухлядь. Хотя руки вроде молодые, плотные, без морщин, и все-таки силы Он в них не чувствовал. – О, живой! Прикинь, а меня на труп вызывали. Мент сбросил звонок и подошел, рассматривая Его. У Него не получилось поднять взгляд, глазные яблоки трескались от боли, поэтому Он уронил голову назад, чтобы видеть плотного мужика в погонах. – Ты нахера пинал меня? – Так это… – мент не нашелся с ответом, дернул плечами, будто это все объясняло. – Встать-то можешь? Он огляделся. Какая-то промзона. Незнакомая железнодорожная станция поблизости. Раздолбанная, без новомодных серо-красно-белых табличек и турникетов. Он не помнил, чтобы ездил на электричках, но почему-то знал, как должно быть в черте города. Москвы? Вроде да. Он встал на четвереньки, поднапрягся, пробуксовал по снегу раз-другой, и только потом получилось выпрямиться. Вроде ничего, ноги держали. Осмотрел себя: одет был как-то странно, куртка на два размера больше, штаны наоборот короче, чем нужно. Коснулся влажной короткостриженой головы – непривычно, чего-то не хватало. Шапки, может? На пальцах осталась кровь. – Ты же Миша? – снова доебался мент, шаря взглядом по сугробам, среди которых, конечно же, не было никаких забытых вещей. Он покачал головой. Остановился, подумал и пожал плечами. Теперь Его еще и тошнило, то ли с похмелья, то ли от голода, а может, и от удара по голове. Вокруг почти не было людей, и случайные прохожие вряд ли смогли бы разъяснить, что произошло. Да и сколько Он тут пролежал – неизвестно. – Я не знаю. Называй Мишей, похуй. – О, вон волонтеры. Ща докинут тебя. – Но я не знаю, где живу. Мент махнул на него рукой, и Миша покорно побрел к волонтерам. Слово отзывалось чем-то знакомым. Возможно, он тоже занимался поисками? Он представлял такое с трудом, но, если учесть внешний вид бродяги, то почему бы и нет? – У нас ориентировка на Штапича Михаила Валерьевича, тридцать три года. Пропал вчера в районе Люблино, в последний раз похожий мужчина замечен в Истре. Нет, фото точно твое, – девчонка-волонтерша квохтала вокруг Миши. – Ой, кажется тебя уже зашивали, но кровь идет. Жор Саныч, как думаешь, это швы разошлись? Да-да, похоже. Миша поморщился от трескотни грязно-рыжей девицы, к которой неприятного вида Жор Саныч обращался как к Ляле. Что за ублюдское прозвище? Хотя Мише ли жаловаться с его странной фамилией. Штапич – это вообще чьи корни? Польские? Хорватские? Или чех, ну, как тот футболист с такой же фамилией, Петр Чех, который еще шлем на поле носил. Почему, блядь, Миша помнил вратаря и не помнил, как очутился в жопе мира с разбитой башкой? Загадка. Когда они усадили его в машину и Ляля закончила тарахтеть, бубнить начал Жор Саныч, он все что-то спрашивал, спрашивал, пока Штапич думал, куда пристроить голову. Стекло приятно холодило лоб, но от неудобной позы ломило спину и кишки завязывались в узел. Кажется, Мишу пинали в живот. Он задрал свитер под распахнутой курткой и действительно: синяки во все пузо, желтые и лиловые, как будто не очень свежие, но Миша не был уверен, понимает ли в них что-нибудь. За окном мчались знакомо-незнакомые пейзажи. Вид Азбуки вкуса почему-то вызвал нездоровое чувство голода, а странная вывеска «Да!» – лишь неприличную рифму. Миша в пол уха слушал байки Жор Саныча и то, как важно волонтерам собрать полную информацию, ведь это поможет будущим поискам, так что лучше бы Штапичу рассказать, как черти занесли его в Холщёвики. – Дядь, да пойми, я не помню, есть ли у меня родинки на жопе, а уж кто мне решил фейстюн устроить – подавно. Да я мать по имени не назову. Ляля странно глянула на Мишу, потом на Жор Саныча, но решила придержать мнение при себе. Видно, боялась ляпнуть что-то невпопад и порушить свой шаткий авторитет в отряде. Как будто и так не было видно, что она низшая в иерархии. – Вот сейчас и познакомитесь заново. Будем надеяться, это поможет вернуть память. Когда почти стемнело, тачка остановилась у неприметного дома на Люблинской улице. Ни куцый подъезд, ни зеленушка во дворе у детской площадки не привели Мишу к просветлению, зато незатыкающаяся сладкая парочка решила не бросать Штапича просто так, проводила до самых дверей квартиры. Что ж, это было ответственно с их стороны, ведь того и гляди, он потерялся бы на пути к восьмому этажу – а им снова работай. Дверь открыла чахоточного вида дама с добрыми глазами и проницательным взглядом. Всплеснула руками, уронив пуховую шаль, и заключила Мишу в объятия. – Родной, где ты был? Ниночка вся извелась, Вера плачет и плачет. «Кто все перечисленные люди? И вы, женщина, кто?» – хотел спросить Штапич, но решил, что стыдно не узнать собственную мать, да и Верунчик с Нинком небось не просто мимо проходили и решили всплакнуть о его горькой судьбе. Может, у него вообще тут гарем? – Он ничего не помнит, – благодушно спасла от объяснений Ляля. – У вас есть мой телефон, наберите, когда память вернется, – и они отчалили. Миша не особенно верил в столь благостный исход. Изучил взглядом подвернувшиеся по краям обои со следами цветных карандашей, облупленный на углах комод и абажур с лучом света из прожженной сбоку дырки. Такие себе условия для гарема. Штапич похлопал мать по плечу и встретился глазами с девушкой, появившейся из дальней комнаты. Впервые за сегодняшний день он почувствовал что-то знакомое: раздражение от тоскливого просящего взгляда, захотелось рявкнуть, чтоб ушла обратно, но Миша сдержался, криво улыбнувшись незнакомке. – Нин, он ничего не помнит, – ага, та самая Нинель, значит. Светленькая, ладненькая, с родинкой на щечке, обозначавшей место для поцелуя. – Родной, это твоя жена. – Блядь. Он шарахнулся назад, налетел задницей на комод, больно ударяясь копчиком, и снова чертыхнулся, уперся ладонью в стену и провел ладонью ото лба к макушке. Не понял, зачем. Погладил себя, что ли, чтобы успокоить? Невротик ебаный. – Тише, Вера только уснула, – сказала, черт бы ее побрал, жена. – А Вера… – Наша дочь. Миша кивнул и пошарил по карманам в поисках сигарет. Так, похоже, он курил, но ни пачки, ни зажигалки при себе не обнаружил. Да уж. Это вообще нормально – не помнить, как трахал жену? Это же типа эмоции, разве нет? Не должна она в нем отзываться хотя бы на физическом уровне? Но Штапич ничего к Нине не ощущал, кроме приглушенного раздражения. «Что ты смотришь на меня? Что ты опять на меня смотришь?» – думал он, но не помнил, когда и как она на него смотрела прежде. Помыв руки, он прошел в детскую, пока мать отправилась разогревать ужин. Сел возле кровати. Светленькая малышка с растрепанными волосами сладко сопела и не проснулась от чужого присутствия. Кажется, она, правда, была его дочерью. Глядя на нее, он вспомнил звонкий голосок: «Па-апа! Папа!..». И все, больше ничего. Какие игрушки Вера любила? Когда родилась, она была сморщенная и страшненькая, как все дети, или сразу вылупилась ребенком с обложки журнала? Было ведь, в кого. Миша тихо встал, вышел из комнаты и глянул на себя в ростовое зеркало в прихожей. Разве было, в кого? Нинель выглядела красоткой даже без штукатурки на лице, но его собственный вид оставлял желать лучшего. Ввалившиеся щеки, синяки под глазами, щетина и ежик на башке в три миллиметра. Вроде шрамы украшают мужчин, но на Штапиче грубоватый шов смотрелся чужеродно. – Ты нормально, к врачу не надо? Перехватив на полпути ко рту мысль «Нин, отъебись, а», Миша решил, что, наверное, отношения с женой у него складывались не лучшим образом. Странно. Такую роскошную бабу в раздолбайке-квартире в Люблино держал и нос воротил? Он что, идиот? – Нормально, Нин. Не стеклянный. Она подошла, как боязливая кошечка, положила ладони ему на грудь поверх футболки такой же задрипанной, как и свитер. Пахла Нина приятно, чем-то яблочным и свежим, почти чужеродным для затхлой старинной трешки. Миша все равно ничего не почувствовал: будто незнакомка подрулила к нему на улице, спросить, как пройти к Новоспасскому монастырю. Стоп. Какой, нахрен, монастырь? Может, Штапич работал где-то в том районе? – Нинель, а где я работаю? Она как-то странно уставилась на него широко распахнутыми глазами. Миша догадался, что, наверное, он ее так и раньше называл. Потом Нина поджала губы, опустила взгляд и, совсем как мент в Холщёвиках, дернула плечами. – Ты недавно потерял работу. Нам моя мама помогает… Мы так испугались за тебя. Я думала, мы тебя потеряли. Нина коснулась кончиками пальцев щетины, обняла одной рукой, и Мише пришлось выпрямить ссутуленную спину, чтобы хоть немножко отстраниться от обращенного к нему лица дражайшей супруги. – Слушай, – он немного замялся, подбирая слова, чтобы ее не обидеть. В конце концов, может, Штапич ошибался и до своей пропажи они тут в десна сосались, он ее на руках носил и осыпáл… Окей, чем он мог ее осыпать, не имея кэша? Ну, гречкой разве что. – Давай немного повременим с нежностями. Я типа… еще немножко не в себе. Нинель горько ему улыбнулась и будто назло чмокнула в уголок губ. Миша раздраженно выдохнул и отвернулся, краем сознания подмечая, что она будто и не удивилась, не обиделась, словно он так делал всегда. Мать позвала ужинать, и теперь Миша не знал, как реагировать уже на ее поведение. На вопрос, как ее зовут, отреагировала спокойно – Женя. Снова никаких воспоминаний. Как и от ее манер. Говорила она с ним мягко, почти как с буйнопомешанным, вопросы задавала вежливые, но с непонятным двойным дном. – Ма, а кем ты работаешь? – Я учитель литературы. Ну, ясно тогда. Преподы умеют с придурочными общаться почти так же хорошо, как менты. Вот только он не помнил ее – от слова совсем. Ни чтобы сидел у нее в классе после уроков, ни как она подтягивала его по предмету, чтобы он лучше написал сочинение. Долбаное ни-че-го. – А отец где? – а у самого в груди как-то неприятно съежилось. – Он умер. «Ты для меня умер!» – рявкнул чей-то голос из глубин памяти, но тут же увяз в темноте забытья. Миша кивнул несколько раз, как китайский болванчик, будто пытался утрясти в голове полученную от семьи информацию. – Ты можешь с Ниной лечь? Я у тебя сегодня посплю. – Конечно, родной. «Родной, родной…». Это ему казалось близким, привычным. Как и Нинель. Кажется, эти слова и раньше входили в их речевую норму. После душа Миша ушел в комнату матери и принял решение не париться, что по-идиотски вглядывается во все подряд, пытаясь воскресить детали в памяти. Все было ему чужим. Он не помнил ни спальню, ни кружку с веселой белкой. От маминого супа ему стало лучше, хотя голова до сих пор трещала. Он лег и закрыл глаза, мысли роились, словно обезумевшие пчелы, жалили подкорку мозга. Неправильно. Все неправильно. Под веками вспыхивали образы синего креста и набережной, окутанных запахом ладана. Машина – не пошло-желтая, как у волонтера Жоры, а плавный серо-серебристый бок металла… Волонтеры. Разгадка как будто крылась в них, но Штапич не знал, почему. Он подумал, что и Нина, и мать ни разу не назвали его по имени. Вместо того чтобы воскликнуть: «Миша!», она сказала – родной. А еще… В ушах повторялось рефреном: «Петь-я-люблю-петь-я-люблю-петь». Вот только Миша почему-то точно знал, что не умеет и не любит петь.