Попытка не пытка

Аль-Хайтам был знаком с Кавехом не первый год, но до сих пор не мог решить проклинать или благословлять тот день, когда будущий великий архитектор решил завести знакомство с неприметным первокурсником из Хараватата. Могло показаться, что Кавех был просто сборищем качеств, неизменно раздражающих Аль-Хайтама, и молодым людям не суждено поладить, но все сложилось иначе. Кавеха искренне заинтересовал молчаливый первокурсник, и юноша всеми силами пытался поладить с ним. Кавех мог быть очень приятным, когда старался. Аль-Хайтама же и правда первое время раздражало столь назойливое внимание к своей персоне, но в глубине души он оценил старания нового знакомого и подпустил его к себе. Вначале юноша рассматривал это как эксперимент. В конце концов людей тоже можно изучать, а Кавех был очень даже интересным экземпляром. Позже Аль-Хайтам узнал, что и человеком он был интересным. На первый взгляд могло показаться, что Кавех больше говорит, чем делает, но это было не так. Юноша был прилежным студентом, выполняющим все задания в срок и на высший бал. Он был умен и имел широкий кругозор, с ним всегда было о чем поговорить. К тому же, он и правда был очень красноречив. Иногда Хайтаму вовсе не нужно было говорить, только слушать. И хотя порой Кавех говорил слишком много, так что Хайтам начинал попросту уставать, ради друга (можно ли было его так назвать?) он мог и потерпеть. К тому же, Кавех никогда не заставлял его слушать насильно. Видя усталость собеседника, юноша тут же переключался на что-нибудь другое, чтобы не утомлять его. Единственное, что не переставало раздражать Аль-Хайтама — чрезмерная сердобольность друга. Вернее то, как все ею пользовались. «Кавех, помоги!», «Кавех, подскажи!», «Кавех, проверь мою работу!» — и так целыми днями со всех сторон. И ведь помогал, и подсказывал, потому что «мне же не трудно, я это задание уже сделал». За это Кавеха все любили. Но даже будучи лучшим студентом и всеобщим любимчиком, он не зазнавался. В пору завидовать такому характеру. Первое время Хайтам молчал, наблюдая, но долго не выдержал и высказал другу (уже точно другу), что думает обо всем об этом, постаравшись вправить мозги. Должен же кто-то научить его жить для себя, а не для других. Кавех выслушал, но, как бы ни старался Аль-Хайтам, в поведении его ничего не изменилось. Дальше стало только хуже. Ссоры участились, и в конце концов однажды они поссорились настолько сильно, что разошлись, казалось, навсегда. Отношения были разрушены, и никто даже не попытался это исправить. Долго время Аль-Хайтам слышал о Кавехе только в связи с его новыми проектами. Светоч Кшахревара. Да, ему определенно подходило это прозвище. Но подробностей он избегал. Так же, как Кавех избегал его самого, проходя мимо и даже не глядя в сторону бывшего друга. Аль-Хайтам никогда не отворачивался: он не стыдился своих слов и своего мнения, но и мириться с бывшим другом он не собирался. Он вообще старательно делал вид, что общение с людьми это то, что секретарю вообще не нужно, его компания — книги и кипы документов. Но об истории с Алькасар-Сараем он, конечно, узнал. И не смог пройти мимо, увидев сидящего в таверне Кавеха, сломанного и поникшего. Никогда Аль-Хайтам еще не видел его таким. Кавех всегда был ярким. Неординарным. Громким, неунывающим. Всегда приносил шум и краски в тихий мирок Аль-Хайтама. Райская птица. Идеальное ее олицетворение. Вот только райским птицам не место на земле. В алчном, жестоком мире людей. Их ловят, обманывают, общипывают, стараясь ухватить себе побольше красочных перьев. И птицы гаснут. Именно таким сейчас выглядел Кавех — погасшим. И Аль-Хайтам не выдержал. Жалости не было, нет. Он не жалел Кавеха. Во-первых, жалостью человеку не поможешь, во-вторых, сам Кавех вовсе не хотел, чтобы его жалели, также, как он не жалел себя. То, что случилось, просто случилось. Но Аль-Хайтам все же не мог бросить друга, даже бывшего. Хоть Аль-Хайтам и утверждал, что не делает ничего без выгоды для себя, даже он иногда уступал велению сердца. Да и мозг подсказывал, что Кавех поступил бы точно также, случись что с ним самим. Хотя Кавех, как сердобольный дурак, помог бы любому, так что, может, это и не в счет. Так или иначе он забрал Кавеха. Просто сгреб в охапку и увел с собой, поселив в собственном доме. Собственно, дом изначально мог быть и общим, ведь был получен в награду за их совместный проект (даже недоделанный), но Кавех добровольно отказался от претензий на него, так что Хайтам остался единственным собственником. И такой расклад его вполне устраивал. Вот только он не смог оставить Кавеха одного в таверне. Не смог оставить одного вообще. Почему? Хороший вопрос. Может быть, в душе Аль-Хайтама теснилось куда больше чувств, чем он сам думал? Или может Кавех даже после стольких лет занимал в его сердце особое место? И он просто не мог позволить ему напиваться, бесславно портя свою репутацию, (хотя какое ему дело вообще до чужой репутации?). Или, может быть, он настолько привык вытаскивать Кавеха изо всякого дерьма, что даже спустя несколько лет не смог поступить иначе? Кто знает? Аль-Хайтам мог сказать только то, что он уже это сделал, а своих решений он менять не привык. Так они и начали жить вместе. Аль-Хайтам клялся, что проклинает тот день, когда пригласил Кавеха к себе в дом, а архитектор божился, что при первой же возможности съедет от него и уходил, хлопнув дверью. Но всегда возвращался. И ежедневно, если только Кавех не был в пустыне, секретаря по утрам ждал горячий крепкий кофе — безмолвная маленькая благодарность и их маленький ритуал. Они всегда пили кофе молча, а потом Аль-Хайтам уходил в академию, а Кавех в свою комнату досыпать несчастные пару часов, чтобы не свалиться от изнеможения после выполнения очередного заказа. Иногда по вечерам они пили вино. Иногда при этом они даже разговаривали. Хотя чаще всего разговор превращался в ссору спустя всего пару фраз, поэтому дальше они пили молча. Но это только в первое время. Вечные споры начали утомлять. Они снова привыкли постоянно быть рядом, заново притерлись друг другу. Да и не было смысла спорить, когда точно знаешь, что услышишь в ответ. В их жизни был период молчания, когда устав доказывать что-то Аль-Хайтаму, Кавех просто уходил. У них было достаточно комнат, чтобы спрятаться, так что при желании можно было жить в одном доме и не видеться неделями. Но это угнетало, больше всего самого Кавеха, поэтому однажды в ответ на очередное обвинение Аль-Хайтама в глупости он просто сказал: «Знаю. Знаю, но не могу по-другому». Хайтам тогда настолько опешил, что даже не смог съязвить в ответ. Аль-Хайтам всегда знал, что Кавех — человек высоких идеалов, с чистой душой и мягким сердцем. Он никогда не считал Кавеха глупым — только его неумение отказывать. Но с того дня он начал задумываться о словах Кавеха. Понимание человеческих мотивов давались ему куда лучше, чем могло показаться. Может он и был скуп на эмоции и совершенно не эмпатичен, но понимать на уровне логики и психологии причины и следствия он умел идеально. Но с того дня он перестал искать причины, почему Кавех такой Кавех, решив просто принять это как данность. Как и то, что меняться он не собирается. (Может оно и к лучшему, ведь иначе это будет уже не Кавех) С того дня Кавех больше не отвечал на его издевки, и Аль-Хайтам перестал пытаться учить соседа жизни. Раз уж даже Кавех решил повести себя как взрослый человек, Аль-Хайтам не мог показать себя хуже. Их существование как-будто стало более мирным, вот только гробовая тишина в доме совсем не радовала и не успокаивала. По всему выходило, что они вновь поссорились, хотя вроде бы еще с прошлого раза не помирись. Но та ссора была застарелой, можно было сделать вид, что она уже забыта, что они просто никогда не были близки. Аль-Хайтам не знал, что чувствует Кавех. Но знал, что Кавех никогда не сможет жить и относиться к людям так, как сам Аль-Хайтам, и потому не прислушивается к его советам, обвиняя в черствости. В то время как он всего лишь пытается помочь. Действительно пытается помочь, ведь знает, что сосед и бывший друг сам себе портит жизнь из-за своей чрезмерной мягкости. Иногда он надеялся, что когда-нибудь Кавех разозлится настолько, что сделает все лишь бы доказать, что Аль-Хайтам глубоко ошибается на его счет, но такого пока не произошло. И не произойдет. На самом деле Аль-Хайтама восхищала его упертость: неуклонно следовать своим идеалам, даже когда все в жизни идет на перекосяк, действительно сложно. Ведь жизнь бывает жестока, испытывая на прочность, топя в неудачах. И Кавех тонул, тонул, тонул. Неудачи словно преследовали его. Аль-Хайтам как мог поддерживал его на плаву, и собирался держать пока это возможно, пусть он вряд ли когда-нибудь признается в этом вслух. Но в чем же была причина такого иррационального поведения? С чего вдруг Аль-Хайтам, который никогда не пытался никому понравиться, а межличностные контакты, если они не несут выгоды, считал бесполезными, вдруг так заботиться о ком-то? О ком-то, кто, по его словам, его только раздражает, о ком-то чье мировоззрение он считает в корне неправильным? Может ли быть, что в его сердце все же есть место для кого-то особенного? Если так и было, то это определенно было место Кавеха, выскребшего себе это место неуемным трудом. Вот только Аль-Хайтам пока не осознавал, насколько на самом деле велико это место. Одним теплым летним вечером, когда Аль-Хайтам застал себя в таверне покупающим вино не только для себя, но и для своего раздражающего соседа, он понял, что, кажется, действительно делает что-то не так, противореча собственным словам, и ему срочно нужно разобраться в себе. Наверное, никто в Сумеру, или даже во всем Тейвате, не копался в себе так глубоко и обстоятельно, как Аль-Хайтам. В тот вечер он не выпил ни капли и не менее пяти часов провел за размышлениями. Самыми что ни есть рациональными размышлениями. Вывод был неутешительным. По всем признакам выходило, что он, ни много ни мало, влюблен в Кавеха. В своего раздражающего соседа, который добр ко всем, излишне сердоболен, сидит до ночи над чертежами пыхтя и чертыхаясь, назло ему раскладывает книги не в том порядке, что привык Аль-Хайтам (хотя они уже раз десять ругались на эту тему), убирается в его доме и варит ему кофе каждый день. Который величав и грациозен как стая тигров ришболанд, умен и ослепительно красив. А еще на удивление трудолюбив, аккуратен и.. Хайтам понял, что собственные мысли уводят его совсем не туда, когда перед глазами вспыхнул образ Кавеха, корпящего над чертежами, и он невольно чуть не улыбнулся, подумав, что тот выглядит мило. Он ведь думал о недостатках Кавеха, а не о его достоинствах. Которые, к тому же, весьма сомнительны и легко перекрываются тем, что он до безобразия неблагоразумен. Но сколько бы Аль-Хайтам себя ни убеждал, по всему выходило, что жизнь та еще шутница. Полторы недели он тратил все свои силы на то, чтобы не дать этим чувствам разрастись. Концентрировался только на негативных сторонах вопроса и выдумывал самые жуткие последствия, лишь бы не дать себе даже на секунду задуматься о том, что хорошего могло бы произойти. Но получалось у него, откровенно, хуже некуда. Даже в повседневной жизни он стал замечать все больше и больше положительных последствий того, что в его личном пространстве постоянно присутствует кто-то другой — если только этот кто-то хорошо всем знакомый светловолосый архитектор, конечно же. Если исключить то, что они постоянно ругались, Кавех был вполне приятным соседом: не шумел, не водил гостей, брал на себя все обязанности по дому, освобождая от них Аль-Хайтама, к тому же, и собеседником он все еще был интересным (до тем пор, пока они не начинали переходить на личности). Спустя две недели бесконечных попыток доказать себе обратное, Аль-Хайтам наконец согласился с тем, что он действительно влюблен в Кавеха. Уж самому-то себе он мог в этом признаться. С самоанализом у него проблем не было. Вот только понять-то он понял, но что делать дальше? Что-то подсказывало, что обычно люди, осознав, что им кто-то нравится признаются этому кому-то в симпатии и ждут взаимности. Вот только его ли это случай? Что будет ждать после? В самых жутких кошмарах Кавех заливисто смеется над ним, катаясь по полу — а что ему еще делать, когда скупой на чувства секретарь, которого раздражает даже слишком громкое дыхание, вдруг признается ему в любви. Почему-то именно это казалось худшим исходом, даже хуже, чем, если Кавеху станет просто противно. Что вообще думает о нем Кавех? Судя по словам самого архитектора, он тяготится компанией Аль-Хайтама и мечтает от него съехать. Вот и выходило, что признаться себе Аль-Хайтам все-таки смог, но признаться ЕМУ, было выше сил секретаря. Если, гипотетически, представить, что его чувства, каким-то чудом, окажутся взаимны (нет, конечно — Аль-Хайтам не верил в такой исход), смогут ли они вообще построить отношения? У них не сложилось даже дружбы, есть ли у них будущее как у пары? Если вдруг так случится, что Кавех все же не пошлет его (хотя шанс на это был крайне мал — один из миллиона миллиардов), сможет ли сам Аль-Хайтам относится к нему как подобает, ведь в отношениях важно доверие и уважение, доверие (какое-никое) у них допустим имеется, а вот уважением, увы, и не пахнет. Аль-Хайтам всегда говорил то, что думает, не прячась за красивыми словами. Даже зная, что может обидеть. Единственным его оправданием было то, что он делал это из благих побуждений. Попыток оскорбить кого-то он никогда не преследовал. Особенно Кавеха. Он признавал гениальность архитектора, видел размах и практичность в его работах, знал, чего они стоят, и только поэтому не желал видеть, как Кавеха из раза в раз обманывают. Аль-Хайтам, конечно, знал, что Кавех руководствуется не глупостью, что он прекрасно осознает, что делает, понимает, что не все люди чистосердечны, но сам бережно хранит это качество в себе, не позволяя увязать своей душе в грязи. Это делает его уязвимым, но зная, сколько этот хрупкий на вид человек перенес, назвать его слабаком язык не повернется. И снова Аль-Хайтам приходил к тому, что защищает и оберегает Кавеха, и будет продолжать это делать, если тот вдруг не будет справляться. Снова приходил к тому, что вовсе не ненавидит Кавеха. Но смотреть на него по-другому еще нужно привыкнуть. Смотреть, оценивать и вести себя тоже по-другому. Глубокая нежность уже поселилась в его сердце и не оставляла рьяных попыток вырваться наружу. В некоторые моменты, Аль-Хайтаму становилось страшно из-за собственных мыслей, ведь казалось, что что-то у него внутри сломали, заставив его свернуть с привычной дороги. Он раньше не задумывался о романтических чувствах и никто еще не смог привлечь его. Но Кавех, Кавех появлялся и рушил привычный мир Аль-Хайтама. Правда, не даром видно он был архитектором — на месте развалин, Кавех возводил грандиозные постройки. Он так многому научил Аль-Хайтама. И Аль-Хайтам не оставил попыток все же воспитать в Кавехе некоторое чувство достоинства и не переставал надеяться, что однажды Кавех сможет огрызаться не только на него. Но он перестал язвить и придираться по мелочам, уж переставленные книжки он переживет, тем более Кавех хоть и делает это ему на зло, сто раз объяснял свою логику. Чтобы Аль-Хайтам мог найти все, что ему нужно. Самому Аль-Хайтаму не казалось, что его поведение разительно изменилось, хотя ругаться они и правда стали меньше. Но и разговаривать в целом как-будто тоже. А еще Аль-Хайтам заметил, что Кавех начал смотреть на него как-то странно, но он не придавал этому значения, думая, что мог просто неправильно считать выражение лица соседа (к тому же, с чего бы Кавеху его в чем-то подозревать), до тех пор, пока архитектор не пришел и не спросил прямо, что же с ним такое творится.

***

— Ты какой-то тихий в последнее время, Аль-Хайтам. — осторожно, но уверенно начал Кавех однажды утром, нарушая их привычную тишину. — Тебя что-то не устраивает? — скептически приподняв бровь, поинтересовался секретарь. С выражением чувств у него пока все было даже хуже, чем плохо. Кавех хотел было разозлиться и просто больше не говорить, но сдержался и продолжил: — Я просто спросил, потому что в последнее время ты ведешь себя не так как обычно. — он правда беспокоился. Аль-Хайтам понял это, вот только причина для беспокойства казалась ему несущественной. Разве ему самому не должно было житься спокойнее в новых условиях? — Ты даже не разговариваешь со мной. Не то чтобы мне это было нужно, — поспешность, с которой он это протараторил лишь подтвердила, что добавил он это исключительно ради того, что Аль-Хайтам вдруг не возомнил о себе лишнего, — но раньше мы разговаривали, а сейчас ты вечно уходишь в себя. — Я работаю, в отличии от некоторых. — продолжал гнуть свое Аль-Хайтам. Архонты! Какой же он все-таки дурак. Снова все испортил. Может лучше до конца жизни притворяться немым? — Ясно. — Кавех уже развернулся к двери чтобы уйти, даже не бросив в привычной манере, что Аль-Хайтам не ценит его заботу, когда секретарь аккуратно, но цепко поймал его за плечо и развернул обратно. «Мать твою!» Они оказываются слишком близко друг к другу, Аль-Хайтам уже и забыл каково это. Вблизи Кавех еще красивее. Хочется сказать ему об этом, наплевать и сказать ему обо всем. В то время как сам архитектор думает лишь о том, как выбраться из цепкой хватки и поскорее уйти, пусть Аль-Хайтам сам разбирается со своими тараканами, зачем он только снова к нему полез. — Прости, — шепчет Аль-Хайтам, и Кавех давится от неожиданности не в силах ответить хоть что-то. — прости, я не хотел тебя обидеть. Мы живем вместе, поэтому нам стоит поменьше ругаться. Но у нас каждый разговор превращается в ссору, поэтому иногда я предпочитаю молчать. — странно, странно было слышать подобное от Аль-Хайтама, а тот, словно проглотив свою гордость, продолжал. — Я не хотел тебя тревожить, и я вовсе не пытаюсь выгнать тебя из дома, ты можешь здесь жить сколько хочешь. — Кавех не верил тому, что слышал, но Аль-Хайтам не стал бы так шутить. К тому же что-то знакомое прорезалось в нотках его голоса, знакомое, но давно забытое, еще со студенческих времен. — Я бы не хотел, чтобы ты уходил. Аль-Хайтам хотел бы сказать больше, но уже подошел к своему пределу. Единственное, что он еще мог сделать, это легонько притянуть к себе Кавеха, становясь почти в плотную. К этому моменту Кавех совершенно запутался в происходящем. Ощущение, что кто-то подменил его соседа не покидало архитектора. Или не подменили, а вернули? Того Аль-Хайтама с которым когда-то дружил Кавех. Это было очень странно. — Почему? Я правда не понимаю, ты противоречишь своим же словам. — наконец сказал он. — Ты мне нравишься. Я думаю, что люблю тебя, я просто не умею заботиться по-другому о тех, кто мне дорог. — как на духу выложил секретарь. И тут мир замер. Или Кавеху так показалось. Воздух вышибли из его легких, он чувствовал себя так, словно только что напоролся на стену. Лицо Аль-Хайтама все еще ничего не выражало, но слова оглушали. Он не стал бы так шутить, стало быть он серьезен. В горле собирался комок, не давая дышать и говорить. — Я не знаю, что сказать, я никогда не думал о нас в таком ключе. — еле выдавил Кавех, все же найдя в себе смелость не отвести взгляд. Хотя внутренне хотелось только кричать. Что, Архонты подери, происходит в этом мире?! — Все нормально, ты и не должен. Я просто хотел все же объяснить свое поведение. — уже спокойнее сказал Аль-Хайтам. — Спасибо. — прошептал Кавех, потупив взгляд, сердце все еще стучало как бешенное, но он больше не задыхался. — Мне нужно подумать об этом. — Аль-Хайтам хотел сказать, что тут не о чем думать. Его чувства не взаимны, но его это не тяготит. Он не ждет ответа, просто хочет, чтобы Кавех знал, как он на самом деле к нему относится. Но он понимал, что для Кавеха это важно, в конце концов это он сказал нечто очень важное буквально только что. Он опустил руку и отошел назад, отпуская. Секретарь и глазом моргнуть не успел, а архитектора как ни бывало, он даже чуть не засомневался в том, что тот и в правду был. И только легкий шлейф одеколона убеждал его в обратном.

***

До комнаты архитектор добрался на ватных ногах и, захлопнув дверь, практически сполз по стене. Он ухватился за косяк, чтобы не упасть и отдышался. Он только сейчас заметил, как сильно бьется его сердце. Ему и раньше признавались в любви, но никогда его тело так не реагировало: сейчас же у него буквально подкашивались ноги, а в голове было совершенно пусто, наверное, там можно было бы построить новый Алькасар-Сарай. Может быть, все дело было в том, что ему признался такой сухарь как Аль-Хайтам, от которого, к тому же, Кавех не ждал ничего, кроме очередного упрека. Он был глубоко убежден в том, что бывший друг его презирает. Архитектор прекрасно знал, что думает секретарь о его взглядах на жизнь, но уже давно не пытался его переубедить — у каждого свой путь и свои точка зрения, не следует никому навязывать свое видение мира. Тот, кто захочет, постарается понять. На самом деле Кавех догадывался, что какая-то привязанность к его персоне у Аль-Хайтама все же имеется, иначе с чего бы этот одиночка приютил его у себя в доме, но никогда бы не подумал, что тот может испытывать к нему романтические чувства. Да еще и открыто признается в этом. Что же теперь ему делать? Кавех правда никогда не думал об Аль-Хайтаме как о ком-то большем, чем друг. В их отношениях не было ничего выходящего за грань дружбы. Но теперь, когда его заставили об этом задуматься, мог ли он представить Аль-Хайтама своим парнем? Парнем. Это даже звучало жутко. Кавех никогда не был ни с кем в отношениях — во времена академии он не задумывался об этом, на первом месте стояла учеба, потом была работа, сейчас снова она, даже больше, чем когда-либо, ведь не станет же он с кем-то встречаться, пока даже собственного жилья не имеет, да и хотелось бы иметь возможность радовать свою вторую половинку, вместо того чтобы сидеть у нее на шее. А теперь он сидит на шее у Аль-Хайтама. Стыд, стыд, стыд. Может быть, Аль-Хайтам прав, и он слишком мягок, он ведь знает, что порой его откровенно дурят, просто всегда надеется, что ошибся и его деньги действительно пойдут на благое дело. Правда, надо постараться. Вот только сейчас была проблема понасущнее — Аль-Хайтам и его признание. Предрассудками Кавех не страдал и не считал странными романтические отношения двух мужчин или двух женщин, он, наверное, даже мог представить в таких отношениях себя — ему признавались в чувствах разные люди, и ни к кому он не испытывал отвращения. Но Аль-Хайтам. Они, допустим, могут ужиться в одном доме, это они уже выяснили: живут вместе почти год и еще не поубивали друг друга. Вот только насколько их отношения будут здоровыми и комфортными? Их взаимодействия сейчас этим и не пахнут, а если они и дальше будут ругаться по любому поводу? Или признание Аль-Хайтама все же значит, что он готов меняться и строить отношения вместе с ним? Может быть. Раз решил признаться. А сам Кавех готов ли к этому? Он знал, что зачастую ведет себя не так, как следовало бы. Но и он может постараться. В конце концов раньше они вполне неплохо ладили. Можно ли вернуть их близость? Наверное, не попробуешь — не узнаешь. В моменте Кавех поймал себя на мысли, что слишком легко соглашается. Может быть, он слишком соскучился по Аль-Хайтаму и был только рад вернуть его? Но.. Еще одно «но» — романтические отношения это не тоже самое, что дружба. Это намного, намного ближе. Готовы ли они к таким взаимодействиям, готовы ли довериться друг другу полностью, или о таком рассуждать еще рано? Может быть, он снова идеализирует? Кавех попытался представить, что целует Аль-Хайтама. Ему в целом было довольно трудно представить каково это. Должно быть, приятно. А конкретно с Аль-Хайтамом? Наверное, тоже неплохо. В конце концов, как бы ни расходились их взгляды и несмотря на все ссоры, Кавех доверяет Аль-Хайтаму. По крайней мере настолько, чтобы позволить себя целовать. Если Аль-Хайтам правда этого хочет. Было страшно, конечно, было страшно. И странно. Кавех не был уверен, что из этого что-то выйдет, но попытка не пытка. По крайней мере он надеялся, что эта не станет таковой.

***

Кавех не знал, сколько время потратил на размышления, да и не хотел знать. Он медленно вышел из своей комнаты и бесшумно прошелся по дому, осматриваясь. Аль-Хайтама нигде не было видно. Почти на цыпочках он прокрался к двери комнаты секретаря и постучал. Никаких окриков и просьб оставить в покое, дверь почти моментально открылась, впуская Кавеха внутрь. Далеко заходить он не стал, останавливаясь на пороге. — Я подумал. Мы можем попробовать — быть вместе — если ты этого хочешь. — тихо произнес архитектор. — А ты этого хочешь? — глядя прямо ему в глаза спросил секретарь. — Так легко соглашаешься. — Я хочу попробовать. Я не могу прямо сейчас сказать, что люблю тебя, даже, что ты мне симпатичен, но я привязан к тебе и хорошо к тебе отношусь, несмотря ни на что. Никто никогда не был мне близок так, как ты. Из этого может что-то получиться, если мы постараемся. Если мы будем слушать и уважать друг друга. Слова Кавеха звучали взросло и благоразумно. Даже придраться не к чему. — Хорошо. Я хочу. — согласился Аль-Хайтам. Кавех кивнул, и продолжил: — Но я хочу задать тебе один вопрос, меня это волнует. Ты предложил мне пожить у тебя именно поэтому? — со всей серьезностью спросил он. Аль-Хайтам даже опешил немного от такого вопроса (ему и в голову такое не приходило), захотелось рассмеяться от того, как наивно это прозвучало. Неужели правда переживает? Только что говорил такие умные вещи, а теперь задает такие глупые вопросы. Воистину удивительный человек. Но если для него важно, Аль-Хайтам ответит. — Нет, я просто не хотел, чтобы ты ночевал на улице. К тому, что ты мне нравишься, я пришел совсем недавно. — сказал он чистую правду. — Хорошо. — снова кивнул Кавех, а потом, неловко потоптавшись, подошел ближе и положил голову на плечо секретаря. — Спасибо. Аль-Хайтам, все еще немного заторможенный происходящим, вполголоса произнес: — Не за что. — и приобнял Кавеха, аккуратно обхватывая за плечи. Объятие было легким, ни к чему не принуждающим, но таким мягким и теплым, что хотелось растаять, растечься и раствориться. Кажется, он все-таки сделал правильный выбор. Конечно, впереди их ждет нелегкий путь: придется обсудить множество тем и решить какими они хотят видеть свои отношения и что готовы сделать друг ради друга, и действительно делать это изо дня в день. Но они были готовы меняться и готовы строить эти отношения по кирпичику ради счастливого будущего. Которое обязательно наступит.