All I Need

      Меня окутывает неприятный озноб с самого утра. На улице кочегарит солнце, будто сумасшедшее, выжигает абсолютно всё, что попадётся ей в огромные звёздные глаза: острыми лучиками, вроде как, ласкает, но ими же выжигает мои закрытые глаза. На улице тридцать три градуса, но мне зябко и холодно.       Возможно, это потому, что я вновь лёг мокрым в свою кровать, пока в доме работает кондиционер. Возможно, я заболел, а возможно потому, что одного лишь тепла Поппера, от которого воняет мокрой псиной, мне не хватает.       Борис снова не появлялся у меня, как минимум, с неделю. Мне приходится учиться заново засыпать одному, просыпаться, самому обхватывать свои тощие плечи после кошмаров. Приходится переучиваться, и готовить чай не так, как любит он, а так, как я делал это всегда.       Сегодня я проснулся в шесть утра и задрожал всем телом от холода, нагнанного кондиционером, или одиночества. Об мою голову будто кто-то разбил огромный камень, и общее самочувствие даже не пришлось идентифицировать — похмелье. Вчера я набрался на какой-то вечеринке, среди огромной толпы тупых укурков, к которым бы я ни за что не пошёл, если бы не лез от одиночества на стену.       До Лас-Вегаса, я считал, что люди вокруг мне не так уж нужны — особенно остро я почувствовал это, когда вокруг меня, как мухи, толпились соц-работники, учителя лезли с эмоциональной поддержкой, на меня скалились Китси и Тодди, чье внимание от родителей я забрал на себя. Но сейчас, стоя перед зеркалом, и изучая свой жалкий внешний вид: впалые щеки, огромные мешки под глазами, грязные волосы, я осознаю факт того, что меня буквально ломает от того, что Бориса нет рядом.       Я всё ещё вижусь с ним, но не на нашей излюбленной территории, а в вонючей, душной школе. Мы редко разговариваем, бывает, перекидываемся бытовыми фразами вроде «как отец?», «как Ксандра?», «как Попчик?», «а ты сам-то как?», и после этого, он, лишь заметив Котку, сваливает в туман.       Я скучаю. Фу. Как тупая девочка из смазливого романа, ассоциирую даже самые тупые вещи с Борисом. Любое место в моем доме напоминает мне о нём, раздолбанная площадка в конце улицы, книги, музыка, эти его Dear Prudence, его одежда, которую он у меня не забрал (я и не дал бы). Я стараюсь не носить её, но порой приходится, и от этого я ощущаю ужасную тоску, ужаснее той, которую я чувствую, когда Борис тоже щеголяет в школе в моей одежде, или одежде моего отца.       Меня ужасно злит Котку. Котку то, Котку сё, Котку такая маленькая, костлявая, совсем — господи, ей восемнадцать — малышка, Котку так круто целуется, Котку, сука, везде. Последний раз мы зависали вместе неделю назад, и стоило Борису надраться, так заиграла его любимая песня: Котку-такая-замечательная-Поттер-прекрати-дуться. Да что мне с того, что он с ней зависает? Как будто у меня девушка не появится, рано или поздно.       Я тешу себя мрачными надеждами и мыслями о том, что однажды, Борис откроет-таки глаза, увидит то, что Котку ему изменяет направо и налево, развернется, и все будет как раньше. Под «как раньше» я имею ввиду наши ленивые, пьяные вечера: расхристанные, грязные, с привкусом водки, порошка в носу, запахом его волос, и кое-чего ещё.       По «кое-чему» я не должен скучать. Это неправильно, до чёртиков странно, и тупо. Давлюсь этими мыслями, от того моё сердце начинает качать кровь быстрее, чем обычно. Урок обществознания кажется нудным и слишком тягучим, противным, и совершенно неинтересным. Я машинально начинаю копаться в своих мыслях, проверяю все полочки с воспоминаниями в своей голове, старательно игнорирую мысли о маме и Борисе, и, всё-таки, натыкаюсь на то, что искал.       Пиппа.       Бархатное тепло рук, горьковато-сладкий вкус губ, леденец с морфином, седой Космо, запах лекарств, темнота, скобы над ухом, сонный голос — я растекаюсь в воспоминаниях, и думаю о том, что было бы, останься я в Нью-Йорке. Это было два года назад, и, возможно, сейчас я бы учился в своей частной школе, помогал Хоби с антиквариатом, навещал бы с ним Пиппу. Скорее всего, она уже оправилась, может, играет на флейте, а её обстриженные огненные волосы отросли, как минимум, до плеч. Вспоминает ли она меня? Думает ли обо мне? Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, никогда не верил в то, что человека, даже после столь непродолжительного времени, проведенного вместе, нельзя забыть. Но это не так, я не забывал о ней, ни на секунду, я всегда думал, всегда любил, всегда скучал, и всё ещё жду от нее обратного письма. Я во многом ошибался. И, возможно ошибаюсь до сих пор. Но я терпеть не могу признавать свои ошибки.       Выхожу из класса в не самом приятном настроении, но оно заметно улучшается, стоит мне покопаться в своих мыслях и увидеть перед глазами фантомные огненные волны. Курсирую по коридору, подмечаю взглядом людей, которых мельком запомнил со вчерашней попойки, и ещё, подмечаю Бориса.       Он сонно топчется перед расписанием, зевает, пытается протиснуться сквозь толпу, и моё сердце делает кульбит. Я только что думал о странно-приятном вкусе губ Пиппы, а теперь снова не вижу ничего, кроме Бориса. Мой мир снова сужается до размера нас двоих, мозг отметает всех ненужных зевак. Возможно, это неправильно. Да какое там «возможно»?! Это дикость. Разум замазкой марает размытые силуэты школьников, и Борис огромной чёрной кляксой растекается по моим мыслям.       Я так, сука, скучаю. Меня ужасно злит факт того, что я уже сам это осознал и принял, но я все равно ничего не могу сделать. Ровным счётом ничего, кроме как поддерживать с ним чёртовы «дружеские» беседы в школьных коридорах, глупо кивать, соглашаться со всем, что он говорит, наблюдать за тем, как он воркует с Кейли, или Кайли, Бог её знает, а потом дома накуриваться травой в гордом одиночестве, и с замиранием сердца думать о картине и о Борисе.       Мой непутёвый товарищ проталкивается через толпу школьников, и я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он заметил меня. Нет, — что-то говорит мне твёрдо, — зачем он нужен? Но моё сердце все равно делает мертвую петлю внутри грудной клетки и падает в пятки, когда Борис вырастает передо мной долговязой тёмной фигурой.       — Привет, ну чё ты, Поттер? — Он бьёт меня по-дружески в плечо, а я судорожно поправляю очки. — Как делишки?       Да лучше всех, — но нет, это не так, поэтому я неопределенно веду плечами, на что Борис резонно кивает и молчит.       — Кислый ты, дружище, — друг многозначительно поднимает брови и сжимает лямку рюкзака. — Ты в порядке вообще? Последнее время… Ну, выглядишь дерьмово.       — Да всё путём, — я пытаюсь смахнуть с себя наваждение, помотав головой, словно собака, попавшая под дождь, но ничего не выходит, и моя голова остаётся туманной. — Сплю просто плохо.       Борис снова молчит. Как-то сочувственно оглядывает меня с ног до головы сверху, поджимает губы в привычном жесте, и что-то внутри дёргает меня за ниточки, которые отвечают за то, чтобы я начал думать сердцем, а не головой. Грядет фатальная ошибка, которую я, конечно, не признаю, и попытаюсь найти ей оправдание.       — Слушай, а ты… — Я хотел было предложить ему зависнуть сегодня у меня, выпить пива, посмотреть телек, да всё, в принципе, как и всегда, но между мной и Борисом втиснулась девчонка, кажется, с моего класса алгебры.       Она была выше меня, так что, своим светлым затылком, перекрыла мне весь обзор на Бориса, от чего мне пришлось выглядывать из-за её плеча и поражаться подобной наглости. Откуда ты вообще вылезла. Как тебя там? Эмма? Пошла нахуй, Эмма.       — Это ведь ты с Кейли встречаешься? — Она нервно перебирает пальцы. Так её Кейли зовут! Интересно, как жаль, что я через пару секунд забуду об этом.       — Что-то случилось? — Борис хмурится, и девчонка не даёт ему задать ещё один вопрос, выпаливает на одном дыхании:       — В общем, она ввязалась в какую-то драку, и там всей компанией ищут тебя. Там… Ну, жесть.       Я, вроде как, даже не удивлен. Это происходит не в первый раз, и я уверен, далеко не в последний, так что я просто наблюдаю за тем, как меняется Борис в лице. Округляет глаза ошарашенно, вскидывает брови и заметно напрягается.       — Да ну, — он сдувает с бледного лба кудрявую прядь, и начинает движение за девочкой, но на пол пути останавливается и хватает мое плечо. — Извини, Поттер. Потом поговорим, лады?       Да, конечно, потом поговорим. Потом поговорим, Поттер. Я попытался усмехнуться как можно искренней, но вышло так, будто я просто брызнул в его стороном ядом. Возможно, мне этого и хотелось.       Хорошо, ладно! Дело экстренное, кто знает, что эта проститу... Оу, девчонка могла натворить? Помнится мне, недавно она вырвала клок волос у какой-то бедняжки, которая слишком приторно сладко протараторила Борису что-то о том, что хотела бы видеть его на своей вечеринке, без Котку.       А что бы она сделала, узнай она, что происходит у нас с Борисом, когда мы под кислотой? Расцарапала бы мне лицо своими длинными ногтями, окрашенными в черный лак? Вырвала бы мне волосы? Разбила бы мои очки? Купила бы новые. Не думаю, что она сильно бедствует, учитывая то, каким спросом пользуется её дурь. И не волнует меня то, что она живёт со своей матерью в мотеле. Мне ничего не оставалось, как стоять на месте и смотреть на то, как незнакомка уводит моего друга в толпу, прожигать их спины отчаянным, обиженным, злым взглядом. А когда они оба растворились в толпе, я ушёл курить в туалет. Больше мне нечем заняться.

***

      Мне не хотелось ничего и никого: не хотелось видеть Бориса и его самодовольную красивую рожу, не хотелось видеть отца, Ксандру, я даже не был уверен, что они были дома. Я в очередной раз накурился в гордом одиночестве, лёжа поперёк кровати и слушая радиохэдов. Единственный прок от сучки Котку — она крутит реально хорошие косяки.       На домашку я забил, а толку-то? Прогуляю завтра школу, не хочу. Просто пропаду на время. Насколько мое состояние вообще ужасно, что я решил не идти завтра в школу? Я ходил в школу и с похмельем, и в алкогольном опьянении, и накуренный, разный, в общем. А сейчас что? Совсем расклеился.       И я уже говорил, насколько сильно меня раздражает то, как Борис влияет на меня и мою жизнь. Просто пришёл, перевернул всё, сделал из меня непонятно что (а был ли я хоть чем-то до него?) и опять ушёл. Я буквально не нахожу себе места, когда его нет рядом. Мне было легче, даже когда мы просто лежали и молчали, когда каждый из нас думал о своём. Было спокойно, уютно. Будто я снова дома, в Нью-Йорке. Лас-Вегас — город казино, молодости и возможностей, красиво, роскошно, всё оббито красным бархатом, золотом, шуршит игральными картами, цокает бильярдными шариками, и светится неоновыми вывесками — но это не дом. Дом либо в Нью-Йорке, либо рядом с Борисом.       Я уже скурил косяк, и мне стало даже всё равно на то, что происходит в моей жизни, как вдруг дверь в мою комнату распахнулась. Ни Ксандра, ни отец в мою комнату не заходят, только стучатся, чтобы я вышел, а это значит только одно: Борис явился.       Я лениво поднял голову, поправил съехавшие очки, и да: Павликовский. Собственной персоной. В огромном свитере и с неряшливыми волосами. Ничего не меняется.       — Воу, — Он присвистнул, кинул рюкзак на пол. — Я смотрю, ты время зря не теряешь. Вернее, чувствую. Крутые косяки, да? В этот раз прям вообще зачёт.       Я ему ничего не отвечаю, лишь обкуренным взглядом наблюдаю за тем, как он суетится. Что-то случилось, и будь мне не плевать, я бы сразу стал его об этом расспрашивать. Но мне было плевать.       — Кароче, это полнейший pizdec. Po vsem frontam nahuy, — Борис сел на мою кровать, а я от него отвернулся. Сейчас начнет заливать про Котку, сто процентов. — Я такого пиздеца давно не видел.       — Ты мне пришел за свою девочку рассказать? — Я кое-как подал слабый голос, посмотрел на него. Он посмотрел на меня, похлопал глазами. — Если да, то пиздуй отсюда, мне всё равно.       — Ты прям очень злой, — Борис покачал головой. — Да это не только за неё! Мы с тобой сколько не виделись, надо поболтать!       — А что мешало увидеться?       — Ну прекрати уже дуться, — Мой конченный друг состроил грустную мордашку. Лучше на него всё-таки не смотреть. — Прикинь, Котку девочке нос разбила. А знаешь за что? За то, что она мне в шкафчик записку кинула. Я не знаю, как эта сумасшедшая малышка вычисляет этих бедных девочек, но как ей досталось!       — Как... похуй.       — А что до меня — меня чуть брат той девочки не избил. Ну, мол, девочек бить нельзя, Котку трогать нельзя, не по понятиям, так он решил мне eblo начистить! Но всё обошлось и меня не тронули.       — Ты ещё не понял? Мне насрать.       — А Котку обиделась на меня за то, что я за неё не подрался. Shalava, блять. — И только сейчас я увидел, почувствовал, понял, что Борис невменозе...       Он чуть шатался взад-вперёд, кусал губы, и пахло от него, то ли шмалью, то ли водкой, а может, и тем и тем. Он продолжил на меня смотреть, и я тоже посмотрел на него, вернее, ему в зрачки: там отражался я, так же, как всегда, в наши безбашенные, безысходные, запятнанные подростковой грязью ночи. Там отражался светильник, единственный источник освещения в моей комнате, а глаза у него не блестели. Хотя обычно, когда Борис под чем-то, глаза у него светятся, даже горят. В них разгорается огонь азарта, желание грязи, настоящей чернухи, упороться клеем, сосаться до синяков на губах, потрахаться, запачкать и меня той грязью, которой он так хочет. Сейчас они не горят. Даже не поблескивают.       — Она меня заебала, Поттер, — Борис зарылся руками в свои запутанные кудри. — Может и хорошо, что у тебя девчонки нет. Тебе-то мозг никто не ебёт.       А как же? Мне ебут мозги все, кому не лень: отец, Ксандра, и даже ты, Борис. Но я ничего ему не отвечаю. Я даже не знаю, что делать. Поддержать? Послать нахуй? Почему вообще он приходит в мой дом накуренный, или какой-то там ещё, после такого долгого перерыва в общении, и жалуется на маленькую шлюшку, из-за которой всё это и происходит?       — Меня только ты понимаешь, — Борис лёг на мою кровать, повернулся на бок, ко мне. Он выглядел потерянным, совсем не своим, правда. — Я не знаю что делать.       — Как мирились до этого — помиритесь ещё раз.       — Ещё отец напился.       Я встрепенулся, услышав это. Отец Бориса редко вообще просыхал, но обычно, если он об этом заговаривает — это значит что-то плохое. На лице Бориса я не видел ничего, кроме угашенности и нетипичной ему тревожности. Под глазами не было фингалов, губы были как всегда пухлые и бледные, искусанные, каждый раз, когда я на них смотрю, я вспоминаю, какие они на вкус, нос тоже не разбит. Значит, жить будет.       — Ясно.       — Не против, если я у тебя побуду?       — Плевать мне. Делай что хочешь.       Борис замолчал. И я тоже молчал. И если бы не тихое, унылое звучание радиохэдов, мы сидели бы в полной тишине, которая меня здесь и похоронила бы.       Я терпеть не могу тишину, хоть и особо никогда в ней не находился. В Нью-Йорке меня постоянно окружал гомон, шум, машины, люди, слаженная пчелиная работа в улье. Город жужжал, обволакивая меня своей суматохой, словно мёдом, по которой я, признаться, скучаю. Дома у Барбуров — звон посуды, топот невысоких каблуков домработниц, шелест газеты мистера Барбура, иногда — классическая музыка. Дома у Хоби — его тихое бормотание за работой, тиканье старых антиквариатных часов, размеренный стук молота, плеер Пиппы и сопение Космо. Я ненавижу тишину, потому что именно в тот день, когда умерла мама, весь Нью-Йорк решил заткнуться. Машины громко не ездили, телевизор говорил слишком тихо, люди не шумели под окнами. Возможно я тогда чуть оглох, из-за травмы, а возможно весь город решил замолчать, чтобы почтить память моей мамы.       В Лас-Вегасе меня постоянно преследует тишина, и я всегда стараюсь перебить ее чем-то. Музыка, телевизор, крики Ксандры и отца внизу, что угодно, только, умоляю, не тишина, которая сводит меня с ума.       — Я знаю, что ты зол на меня.       Борис прервал неоднородную тишину, и я снова повернулся на него. Он лежал передо мной, но в глаза мне не смотрел.       — Почему?       — Котку.       — Мне всё равно. — Порой правда раздражает, что ему, как маленькому ребёнку, постоянно нужно разжёвывать то, что и так ясно, как ебаное небо в Лас-Вегасе. Чистое настолько, что аж раздражает.       — Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы поверить в эту чушь. Хоть ты многого мне и не рассказываешь. Ты не говоришь мне, о чем думаешь, но тем не менее, я понимаю, что ты обижен на меня.       — Слишком громкое слово, «обижен».       — В самый раз.       Он посмотрел мне в глаза, повёл бровью, мол, что я и говорил. Глаза не врут, я правда обижен. До глубины души оскорблен, что моей персоне предпочли пустую кетаминовую проститутку. Не то что бы я сильно отличаюсь от неё, но я хотя бы не проститутка.       — Просить прощения нет вариантов, да? — Борис горько усмехнулся, придвинулся ближе. А у меня закружилась голова, и это не от травы.       — Я в любом случае не прощу тебя за то, что ты оставил меня одного.       Борис чуть опешил, глупо похлопал длинными ресницами, а потом отвёл взгляд. Мне стало совсем плохо. Как будто сейчас вырвет, походу, перебрал. Или меня стошнит едой из китайского ресторана, или меня стошнит комком из чувств, которые я с каждым днём закапываю все глубже.       — Я не оставлял тебя.       — Оставлял, — Я усмехнулся так, словно ядом брызнул. Да, я того правда хотел. — Тебе здорово, у тебя Котку и ещё куча прихвостней, которые с тобой из-за твоей подружки и её травки. Ты постоянно с ней, с ними, тут, там, везде. Ты постоянно с кем-то. А я один.       — Ты любишь одиночество.       — Я ненавижу одиночество, Борис. Я его терпеть не могу.       Я не смотрел на него. Смотрел на свои голые согнутые колени, на комод перед кроватью, куда угодно, но не на него. Я был в шортах и растянутой футболке, он — в огромном свитере и потёртых джинсах. Я был потерян — он тоже, но я был один, а он — нет. Мне хотелось прогнать Бориса, сказать, чтобы он убирался куда подальше, но я не могу послать его скитаться по району, и не могу послать его домой. Я не хочу, чтобы его избили, терпеть не могу думать о том, что Борис страдает. Хоть иногда того и хочется. Моя прогнившая часть желает, чтобы он пострадал, понял, что делает не так, но моя к нему жалость сильнее. И мои чувства к нему сильнее, и это правда, как бы я не ненавидел этот факт. Что за чувства? Да Борис мне ведь как брат, который просто оставил меня. Променял брата на сиськи. Которых даже нет, будем честны...       Мы братья. Не кровные, даже не сводные. Братья духовные, мы связаны невидимой нитью, которую Борис постоянно порывается разорвать. От того и больно, так ведь...?       — Тео, я... — Он набрал воздух в лёгкие, словно хотел что-то быстро сказать, но запнулся, замотал головой и сел на кровати. — Я пойду.       Он меня никогда не называет по имени. В очень, очень редкие моменты, про которые мне даже думать стыдно. Но это случилось сейчас, и моя уверенность в том, что я просто тоскую по нашему нескончаемому пьяному трипу быстро улетучивается. Нет, конечно, я не тупой, я прекрасно, где-то в глубинах сознания, понимаю, что нихуя мы не братья. Иначе это был бы инцест, самый грязный и противный в мире. Но как же мне не хочется признавать поражение, как же не хочется принимать тот факт, что я люблю его. Что угодно, но не любовь. Что угодно, но не влюбленность в Бориса. Боже, всё что угодно.       — Куда? — Я дёрнул его за рукав, призвал лечь обратно, но он не лёг. Я тоже поднялся, и — я перенял его эту глупую привычку — попытался заглянуть ему в глаза. — Нет, тебе нельзя уходить. Борис, сядь и сиди, ложись спать, не знаю, что угодно, но тебе нельзя...       Мой мир рухнул. Все, что я выстраивал все то недолгое время после самого очевидного краха моей жизни, опять рухнуло. Он поцеловал меня. Точно обдолбан. Губы со вкусом водки, как я не почувствовал перегара до этого? И я обдолбан. Головокружение и мой тихий скулёж, господи, не уходи, я люблю тебя. Я схватился за его свитер, будто брошенный котёнок, которого пригрели на морозе, а потом опустили обратно, на ледяную землю, на обжигающий снег. Он целовал меня, пока я держал его плечи, до боли в пальцах. Мне хотелось плакать. Он же снова уйдёт. Снова забудет то, что было, или не забудет, а просто будет молчать, словно ничего не случилось. Снова школьное общение, как у приятелей, привет-пока. Мне хотелось забрать его себе, написать на нем, что он мой, мой, я хочу выцарапать свои инициалы на его бледной коже. Мне хотелось его рядом, любого, пьяного, под наркотой, трезвого, голого, одетого, в крови, чистого, глупого, раздражающего, болтающего о политике и о том, какие мы, американцы, конченные. Я просто хочу его рядом. Как раньше.       Борис обвёл мою щеку и подбородок своими костлявыми пальцами, отстранился, и заглянул в глаза. Я в этом взгляде прочитал всё, что мне надо было: прости, прости, прости. У него были пугающе пустые глаза до этого, сейчас они зажглись какой-то ноткой сожаления, страха, и... нежности? Возможно, я буду гореть в аду.       Потом он, будто обжёгшись, опомнился, и резко отстранился от меня. Схватил свой рюкзак, в котором испуганно зазвенели бутылки, и убежал. Ничего не сказав, и не закрыв дверь.       Борис снова оставил меня одного, оставил меня сжимать осколки своего крошечного мира в дрожащих ладонях, убежал из моего дома, и я, даже, не знаю, куда он пошел. Я даже порывался написать ему позже, не затрагивая того, что произошло, просто спросить, где он, как он, но я не осмелился открыть с ним чат. Я ещё долго сидел не двигаясь, смотря в пустоту своей комнаты, про себя пропевая строчки нашей с ним любимой песни.      

I'm just an insect

Trying to get out of the night

I only stuck with you

Because there are no others.*

      Нет, вру. Терпеть её не могу.

***

             И конечно, я встретил его на следующий день. В школе. Да, я клялся не идти туда, но и оставаться наедине со своими мыслями я не мог.       Он улыбался, не побитый, не уставший, не тревожный. Не разбитый и уязвимый, как вчера. Рядом с ним была Котку, рядом с Котку — её шлюховатые подружки. Точно такие же, как она. Гомон, шум. Пчелиный улей, слаженная работа. Ты так переживал за него, вот он, здоровый и невредимый, так чего не так, Тео?       Я молча смотрел на него из толпы, каждую секунду мне загораживали обзор проходящие мимо люди. Он не видел меня, а я видел его очень хорошо. И слышал его смех. Как же легко он абстрагируется и забывает неудобные ему ситуации, как же легко ему избегать мысли о том, что случилось.       Возможно, мне стоило расспросить его лучше. Возможно, мне не стоило накуриваться до его прихода, хотя, трава дала мне неплохой такой седативный эффект. Возможно, мне не стоило класть на его слова такой большой болт. Жалею ли я о том, что вел себя как мудак, и старался задеть его своим равнодушием? Не знаю. Ненавижу признавать ошибки.       Он смеётся со своей девушкой, а я все ещё мысленно в своей комнате, в песне «All I need» и его губах на своих.