рутина с запахом психотропов.

В принципе, Стотч-младший всегда знал, что он живёт в полном беспроглядном пиздеце, что у него толком нет будущего и что у него отбиты почки ещё с одиннадцати лет, потому что его отец - полный мудак. Этих знаний вполне хватило, чтобы к сорока годам он тронулся умом, но Кенни, живущий с ним в одной квартире, только пожимает плечами и забирает у него кофе - Лео с него пиздячит похлеще Твика в свои годы. Лео. Да, кстати, так его называет только МакКормик, потому что "Пошли эти ублюдки нахуй, ты никогда не был Баттерсом". Стотч с этого смеётся и коллеги в больнице всё ещё называют его именно так. Кенни не помнит, как именно они начали жить вместе - кажется, он притащился тогда к Лео, потому что у него разорилась научная лаборатория и разбежались все коллеги, родители к тому времени, наконец, смогли вернуться в социум - охренеть, оба даже работу на старости лет нашли - и не хотелось нарушать их хлипкую идиллию, брат сидел за кражу, а сестра училась в колледже - но точно помнит, что полгода Стотч обеспечивал его, кормил, водил в свою же больницу, потому что желудок у МакКормика был ни к чёрту, он подстригал его, даже мыл своими руками и лечил от затяжной депрессии, в которой Кенни мог валяться на кровати сутками. Кенни не съехал от него потом, потому что, как по цепной реакции, полетела к хуям собачьим и психика Леопольда. Это было неудивительно. Родня Баттерса к тому моменту, наконец, вся передохла, дом он продал вместе с имуществом, переехал в новостройку и ровно через три месяца к нему завалился старый друг, времени на разбор своих психболячек у хирурга не было. Но потом, как лавина, попустило. Психика, наконец, напомнила о себе, когда Стотч уронил как-то вечером сахарницу, упал на осколки коленями и заорал дурным голосом в такой горлодерущей истерике, что добропорядочные соседи вызвали мусарню. Батт царапал себе горло до мяса, мчался биться головой о стены, чуть не выломал Кенни руку и саданул ему по щеке осколком сахарницы, но Кенни просто обработал порез и вколол другу снотворное, чтобы он хотя бы успокоился и не пытался убить и его, и себя самого заодно. Так началась мясорубка длиной в тринадцать лет, которая продолжалась до сих пор. Лео отказался пойти получать помощь у специалиста и ложиться в стационар - в таком случае он потеряет всё, его отстранят от должности врача и он ебанется головой окончательно, не поможет никакая дурка. Кенни созвонился сначала с Твиком, потом с Картманом, который заправлял сетью аптек. Эрик начал банчить их психотропами и антидепрами без рецептов, ибо ну камон, за бабки старый добрый дядюшка Картман мать родную в порнуху продаст, не то, что сделает такую малость, с его-то умением подделывать документы. Некие познания в химии и биологии позволили Кенни самому назначить Баттерсу лист лечения, но пиздячило Стотча с таблеток, конечно, нехило, даже спустя почти пятнадцать лет их приёма. Днём всё выглядело адекватно и даже замечательно. Лео ходил на работу, смеялся с коллегами, проводил сложнейшие операции, общался с пациентами и ездил на курсы по повышению квалификации. Маска слетала стабильно три-четыре раза в неделю в разных частях квартиры и жизнь МакКормика, который в конце концов снова основал свою лабораторию, никогда не была не то, что скучной, там рутиной даже близко не воняло и не пыхало. В припадки истерического пиздеца Лео падал постоянно, но только на территории собственного места жительства. Кенни быстро отучил его закрывать дверь в ванную и в туалет, потому что выбитые к хуям собачьим двери заебывало менять страшно. Тощего, сухопарого Стотча приходилось вытаскивать из ванной, ложить на диван, вручать таблетки, которые тот стабильно забывал пить и сидеть с ним до самой ночи - во время срывов он не мог спать один. Не сказать бы, что Лео в принципе последние лет шесть мог существовать без Кенни дольше нескольких дней, просто когда начинались припадки, присутствующие МакКормика было обязательно по определению. Их рутина пахла психотропами, перманентной усталостью Стотча, подгорелой яичницей, пивом Кенни и пирожными с клубникой из кофейни с соседнего квартала. Кенни не просто общался с Лео, он с ним жил, иногда потрахивал, кутал в свитера по вечерам, поэтому сказать мог точно - их возраст был просто цифрой, внутри, там, где романтики селят душу, Кенни со своих юных лет не изменился, Лео тем более. Стотч всё ещё любил сладкое и никогда его сам не покупал, потому что "не заслужил, накажут, узнают", поэтому за пирожными МакКормик заходил всегда самостоятельно, всегда бросая чёткое "Хочешь?" и неизменно получая "Н-нет, что ты". И Кенни знал, что если про эти пирожные не напомнить, не вручить дома прямо в руку и не подождать, пока к ним робко притронутся губами, Лео их и не съест, потому что не мог, не умел радоваться, чтоб горели синим пламенем всего проклятущие родственники. Лео всё ещё мёрз, как чёрт, но никогда не говорил об этом, всегда отнекивался, поэтому приходилось снимать с себя куртку и заматывать жмурящегося мужчину насильно, он всё ещё не умел принимать заботу. Стотч боялся отращивать волосы, но боялся и ходить стричься, ножницы признавал только в руках МакКормика, отчего ему пришлось в срочном порядке учиться парикмахерству. Эти вечера были самыми болезненными, потому что в свете холодной ванной комнаты, на табуретке, вжав руки в живот, Баттерс дрожал, дёргал кадыком, тяжело сглатывал и было видно в этом свете все его порезы, шрамы, угловатости, сухопарость худого телосложения. Кенни хотелось отпиздить всех, кто был причастен к состоянию Лео, жаль, что все они либо были мертвы, либо непосредственно помогали разбираться с менталкой Стотча. И Лео всё ещё постоянно извинялся. - Прости, я доставляю неудобства. - говорил он, когда после очередного припадка ему пришлось обрабатывать ссадину на скуле - Кенни забыл предусмотрительно убрать керамические тарелки. - Извини, я не подумал. - вздыхал он, когда в его машине закончился бензин и ему пришлось час на морозе вызванивать спящего МакКормика, после чего ещё столько же его ждать, а потом неделю лежать с ангиной. - Прости меня, пожалуйста, я забыл. - чуть не плакал он, когда после недели сложнейших операций вспомнил, что Кенни несколько дней назад запатентовал новое изобретение и, из-за загруженности Стотча, тот решил ему об этом не рассказывать, чтобы не напрягать. Кенни уже устал отучать его от этого, но он не устал от самого Лео, поэтому жил с забитостью, постоянным страхом и замкнутостью Леопольда, как со своими траблами. Ну, Лео ему доверял, с годами стало меньше припадков, Кенни знал, что если бы не он, Лео бы давно упекли в дурку и он провёл бы в ней весь остаток своей не особенно радостной жизни. Кенни помогал Лео, как и тот ему, они обоюдно готовили друг другу еду, жили вместе, Кенни регулярно обновлял ему гардероб, потому что Лео не любил покупать себе хоть что-нибудь. Кенни любил Лео. Но даже спустя десять лет совместного проживания, Лео всё ещё не умел говорить о том, что ему не нравилось и что его пугало. Всё ещё приходилось либо выпытывать, либо ждать случая, либо узнавать неожиданно. Самыми невероятными способами. - А Баттерс чё, уже не боится бородатых? - спросил как-то Картман, ковыряясь в своём бургере и запивая его колой. Это был всё тот же Эрик, саркастичный самовлюблённый придурок с вагоном чёрных шуток и запасом запрещенки во внутреннем кармане джинсовки. Всё, правда, меняется со временем, поэтому Картман не был жиробасом, просто в теле, настоятельная диета от матери лет в тринадцать всё же позволила ему вытянуться и заматереть, а не скатиться к сорока годам в свиноферму. Они встретились, чтобы Эрик передал Кенни таблетки и сели в забегаловку пообедать, потому что у МакКормика из-за работы почти два дня ни крошки в рот. Он вздёрнул бровь и вопросительно замычал, не понимая, к чему клонит Эрик. - Да как же? У него же когда папаша, когда ему было лет двенадцать, отпустил длиннющую бороду, с тех пор он бородачей шугался полжизни, сколько помню. - кусок застрял у Кенни в горле и он, силясь проглотить, захотел что-нибудь разбить о кафельный пол забегаловки. Пять сраных лет он ходил с этой густой, нестриженной бородищей, которая была ему ниже горла и Лео, чёртов шуганый ребёнок, даже ни разу не сказал ему, что ему хоть что-то не нравится и он чего-то боится! - В любом случае, рад за него, если это так. - пожал тем временем плечами Картман, доставая орущий на всю кафешку Леди Гагу телефон. - Я пошёл, а то с меня Кайл три шкуры сдерет, поди хоть ещё кило десять сброшу. Напоминай Баттерсу про стабилизаторы, а то ещё РПП и проблем с пищеводом ему до кучи не хватало. - он махнул старому товарищу рукой и ответил, наконец, на звонок - Кенни успел заметить, что рядом с именем Брофлофски стояло три красных сердечка. Как не похоже на придурка Картмана, однако. Кенни сбрил бороду в тот же самый вечер. - Ты чего? - тихо спросил у него Лео, когда посвежевший, давно позабытый без волос на лице МакКормик вышел из ванной комнаты с полотенцем через плечо. Стотч лежал на диване, уткнувшись в больничные карты пациентов и бегающим взглядом разглядывал сожителя. Потерянно. Непомнимающе. Кенни устало присел на диван, к врачу спиной и сцепил руки в замок. - Картман. - выдохнул он лишь одно слово и Лео сзади понимающе вздохнул. - Почему сам не сказал? Терпел шесть лет... Я бы сбрил давно. - Тебе нравилось. Не хотел напрягать. Я мог с этим справляться. Кенни снова вздохнул, разворачиваясь к Лео, ложась рядом и обнимая сухопарое телосложение. Стотч лишь мерно уркнул в соломенные усы, одной рукой зарываясь в длинные волосы, другой продолжая придерживать медицинскую карту. Их дом пах таблетками, усталостью, страхом и битой посудой, которую Кенни клялся себе заменить на твёрдый пластик или что там ещё есть не керамическое. Они пережили холод, депрессию, голод и родителей Лео, чтоб им, уродам, гореть в Аду. Стотч всё ещё не умел принимать заботу, забывал есть, работал до изнеможения и болел на ногах, пока мог и пока силком на отправляли на больничный. Кенни покупал ему сладкое, дарил одежду, складывал в сумку в очередной раз забытый контейнер с бутербродами и забирал после суточных смен, потому что после них Леопольд не мог стоять на ногах. Они нежно трахались три раза в неделю, медикаментов с годами нужно было всё меньше, родители Кенни работали на старости лет, брат давно вышел с тюряги и стал ремонтником, сестра работала в библиотеке. Стэн и Венди давно поженились, Картман записал Кайла в телефоне с тремя сердечками, тот регулярно подвозил Эрика до работы, а Твика получилось вылечить от кофейной зависимости. В этой жизни у них всё ещё были припадки, истерики, неконтролируемый страх, панические атаки и полный, беспроглядный пиздец временами, но с этим они уже умели справляться, через два года - пятнадцатилетний юбилей их сожительства. И, конечно, всё это стоило потрёпанных нервов, царапин, ссадин и сбритых бород, как ни крути. Особенно, если рядом был именно Лео Стотч, а не кто-нибудь другой. Особенно.