Call 1-4-3

      Было уже почти шесть часов, когда они доставили арестованного и направились в свой район.       Было уже шесть тридцать, когда Сонхун задал тот же неизменный вопрос, кой с самого раннего утра он задавал целых два раза, когда вокруг было тихо-тихо и двое полицейских прятались от тяжких будней в закусочной района Централ-авеню.       — Хочешь кофе?       Шим машинально склоняет голову на бок, вместо того, чтобы повернуть её на голос Пака. Борясь с пеленой внезапно грядущего сна, которая вот-вот его накроет, парень бормочет:       — У меня несварение.       Вот с виду Сонхун человек умный, раз окончил полицейскую академию в двадцать три года с отличием, выделяясь силой и умом среди других, то ли недостаточно крепких, то ли через чур крепких полицейских, но...Но Джеюн устал отвечать одним и тем же ответом на один и тот же, чёрт возьми, вопрос, да ещё и с самого утра. Хоть и после каждого подобного ответа его "несварение" явно уступало тяге к кофеину.       — Но ты выглядишь как человек, которому двух стаканов кофе с утра было недостаточно.       Ну, тут Пак Сонхун, зараза, угадал. Пить кофе с утра в закусочной на углу Бродвея уже стало традицией, как только Джеюн повёлся с этим полицейским ростом ровно в шесть футов без полицейской фуражки и обворожительной улыбкой. Кофе в этой закусочной было гнусным, но горячим и крепким, так что Сонхун пробуждался сразу же после первого стаканчика, а вот на Шима кофеин действовал не с первого и даже не со второго.       — Просто сплю ночами плохо.       Пак мягко улыбается, оценивая через зеркало заднего вида и себя, и сонного Джеюна рядом на пассажирском сидении. Сколько же времени они всегда тратили с утра, решая, кто всё-таки поведет полицейскую машину. Шим всегда был упёртым, так что белокурому парню часто приходилось уступать его капризам и отдавать руль в крепкие шимовы руки. Но сегодня Джеюн был не на шутку сонным, и спорить даже не пытался.       — А знаешь почему? — усмехается Пак, мимолётно прикусывая нижнюю губу и, заворачивая за угол длинной улицы и выезжая на Сото-стрит по случаю нового вызова, он слышит тихое хмыканье со стороны, значащее: «Ну, удиви». — Потому что без меня.       Боже. Кто потянул Сонхуна за язык?       — Ч-что?       Сонхун бросил беглый взгляд на шатена, что даже в полудрёме так очаровательно отзывался на его флирт, лишь единожды, а биений сердца тот в свою очередь ощутил не менее десяти.       — Шу-чу.       По слогам выделяет белокурый, усмехается чему-то своему и взгляд бросает куда-то вбок, пока его рука, явно ищущая поддержки, не находит своё место на двери машины с приспущенным до упора стеклом. Все крутые полицейские обычно так делают, перед этим обхватив меж пальцев сигарету из пачки "Lucky strike" из крепкого, насыщенного табака, но Сонхун курение презирал.       Шутит. А вот Джеюн считает, что Пак выдал вполне очевидную вещь.       С поддразниваниями того, кто сейчас похож на нахального домашнего кота, Джеюн сладить не мог никогда. Сроду он не находил подходящего ответа на эти все «ты конечно не...но я бы...», предпочитая отмалчиваться и слушать собственный грохот сердца в ушах. Не находил он ответа такого, чтобы кончики ушей алели не лишь у него, но и у Сонхуна.       — Рики и Итан до сих пор в молчанку играют? — выскальзывает вопрос из уст шатена, когда в салоне повисает тишина. А ведь тишина для Шима в данную минуту равняется детской колыбельной. Тишина была совсем не к месту.       — Когда я заходил в участок за ключами, несколькими днями ранее, знаешь, они вполне мило беседовали. По ним и не скажешь, что один из них — суровый дядя полицейский, а другой — вредный школьник.       «Нам пожаловались на тебя. Охранник "Fairway" с камер наблюдения видел, как ты воруешь конфеты и поджираешь виноград с прилавков. Если тебя ещё раз словят, тебя же за шкирку выкинут оттуда, мелкий» — трактовал темноволосый Итан с теплой улыбкой, поправляя синюю фуражку на голове, а затем снимая вовсе. Он достал из выдвижного ящика лист бумаги и шариковую ручку, выдвигая вперёд по столу.       Школьник посмотрел на лист пренебрежительно, но ручку он меж пальцев левой руки обхватил, склоняясь напротив стола полицейского с лукавой ухмылкой.       «Я дегустировал»       В тот день Ли просто феерически обвели вокруг пальца. Объяснительная Нишимурой так и не была положена в папку «На рассмотрении» и захаживать начал Рики в полицейский участок явно не для чистосердечного раскаяния за воровство.       Пак по огромной дуге свернул налево, протискиваясь сквозь узкие пространства покрытой редкими, но внушительными выбоинами, дороги, ещё не успевшей заполниться совсем не следящими за правилами дорожного движения легковыми автомобилями. И такие происшествия доставляли ужасных хлопот полицейским.       — Нам тут надо завести хоть несколько подушек, ведь ужасно трясёт.       — А тебя природа лишила подушки, малыш?       Наконец-то эту чуть неловкую атмосферу, в которой по большей степени говорил и смеялся Хун, рассёк тихий смех Джеюна, напоминавший журчание весеннего ручья. Взгляд стал совсем на грамм живее, а Шим на целых десять. Он скользил по треугольной траектории: от остроскулого профиля Сонхуна (на котором его глаза задержались явно дольше чем на других вещах, хоть и фокусировать взгляд получалось так себе), затем до черного кожаного руля и наконец нашли свое место где-то внизу, замечая простую, но на вид увесистую картонную коробку возле ног белокурого.       — Большая у тебя штуковина, — произносит Джеюн, улыбаясь глупо-преглупо и просто пялясь вниз.       В ответ на это парень получает от Сонхуна неоднозначный смешок, после чего он сразу же прочищает горло, по-прежнему глядя на дорогу. Черт, ну звучало действительно странно, а этот шимов взгляд, устремлённый вниз, эту странность подкрепил.       — Э-э...я имел в виду коробку возле твоих ног! Большая она. Коробка.       Ему просто нужно успокоиться. Он надеется, что Пак не взглянет на него прямо сейчас, ведь если это всё же свершится, Шим станет ещё более похожим на свеклу в разрезе!       Джеюн не любил эдакое ощущение безумной неловкости, но более он не любил свой болтливый язык, так что всю обстановку на себе вывозит лишь "Tango in Harlem", доносящаяся из машинного радио тихой мелодией, пока громкий голос оператора с телефонной станции её не перебьет. И Шим благодарит небеса за это.       — Двадцать сорок один, у вас ложная тревога.       — Двадцать сорок один, вас понял, — сказал Сонхун в микрофон. Он посмотрел на Шима: — Ложная тревога.       — Слышал я, не глухой. Может всё-таки залечь на дно?       Джеюн подобен жалобному щенку с самыми выразительными карими глазами, по которым легко прочитать усталость и которым сложно отказать. А по секрету: отказать им ну совсем трудно.       — Может, — выдохнул Пак. — Придётся мне поохранять тебя, спящая красавица.       Он не любил это «залечь на дно», которое означало спрятать машину в каком-нибудь тихом переулке или на незаметной стоянке и там, в машине, немного вздремнуть. Пак не любил и чуткий, настороженный сон, полусон-полубодрствование, от которого больше нервотрепки, чем отдыха. Но что не сделаешь ради Джеюна, особенно когда его сонные карие глаза слипаются, а лучи восходящего солнца бегают по его подуставшему лицу и путаются в светло-каштановых волосах.

***

      Сонхун резко завернул к обочине, паркуя машину. Даже не поворачивая головы можно было понять, что Джеюн за считанные минуты уснул, издавая характерное мирное посапывание. Теперь это не Джеюн, а ласковый и умиротворённый Джеюн-и. Самый симпатичный парень на свете, между прочим. Может, дело в взлохмаченных каштановых волосах, или в пушистых дрожащих ресницах, или уже в сходящем с щёк румянце. Вообще-то Сонхун не из тех, кто будет пялиться на чьи-то щеки, но на такие грех не попялиться.       Его темные глаза полностью прилипли к лицу спящего на пассажирском сидении Джеюна, как обычно жвачки к школьной парте или колючий репейник к одежде — на неопределенный период и совершенно намертво. Безусловно, Сонхун хотел соблюдать личное пространство, и колебался он, а как же, но его рука сама медленно начала тянуться к щеке Шима. Он дотронулся бледной костяшкой своего указательного пальца горячей и такой мягкой щеки у области глаза второго полицейского, не смея дышать. В этом жесте ведь не было абсолютно ничего плохого, верно?       «Что я сделал? Кажется, я схожу с ума» — Хун недоверчиво покачал головой, но ласкать щеку Джеюна мягкой подушечкой собственного пальца он не прекращал.       «Просто...нет, я просто сошел с ума, вот и всё» — тихо продолжил он, не находя объяснения своим наглым действиям.       — Ты лапаешь меня.       Вот же чёрт. Джеюн был самым нежным созданием во всей вселенной или что-то вроде этого, ведь как ещё объяснить, что одно невесомое касание было способно нарушить его беспробудный сон?       — Дурак. Дурачок. Не лапаю, а...       Когда это у Пака, у уверенного, умного и решительного Пак Сонхуна, возникли трудности найти подходящий ответ? Мысли парня тут же ступили на опасную территорию, превращаясь в запретные желания, связанные со вторым полицейским.       — Я хотел сказать, что у нас новый вызов, — произнёс Сонхун, сам того не ожидая.       Он просто терялся в приятном воображении, лишь только глядя на своего напарника, который, в свою очередь, мигом отошёл от сна, широко раскрывая свои глаза в недоумении. Да нет же, звук с радио не доносился, Шим бы точно услышал!       — Но диспетчер молчал! Ах, ты задолбал уже прикалываться надо мной, — простонал отчаянно полицейский, запуская ладонь в свои волосы и вздыхая.       Проклятое тело Сонхуна отказывалось слушаться, когда мозг приказывал ему сопротивляться.       — Вызов под номером один-четыре-три. Это я тебя вызывал, Джеюн-и.       Шим и моргнуть не успел, как почувствовал давление широкой ладони с длинными пальцами на своём левом бедре. Том, в которое теперь упиралось колено Сонхуна, что стремительно сократил дистанцию и, казалось, пятиместная машина от этого стала больше похожей на нечто маленькое и тесное. Шим действительно пытался вздымнуть свои темные глаза и взглянуть вверх, он хотел поклясться в этом, но увы его глаза метались в неловкости по паковой руке, которая так потрясающе смотрелась на мягком, обтянутом тканью темных синих брюк бедре.       — Можно тебя поцеловать?       Поцелуй? Поцелуй с Сонхуном? Да ещё и когда он так нежно шепчет об этом на расстоянии жалких десяти сантиметров от его лица? Глаза говорили сами за себя. Они безумно желали, чтобы это случилось.       — Да, — выходит что-то среднее между выдохом и хриплым скулежом, дотоле губы белокурого не прижимаются к его собственным.       Джеюн хотел считать этот поцелуй своим первым, хоть и первым он ни был. Первый и успехом-то не увенчался, оставив после себя горькое послевкусие во всех возможных смыслах и внушив шатену, что поцелуй — это не более чем с плотно сжатыми глазами мерзко обслюнявить друг другу рты. Ощутимо, что и у второго полицейского Шим не был первым, потому что касался и кусал тот его пухлые губы уверенно, сплетая оба языка в тугую спираль. Интересно, как много людей пробовали на вкус барбарисовые уста Пака? А впрочем, это неважно. Джеюн лишь надеялся быть лучшим из всех других, что были до него.       Сладкие губы — бред. У Джеюна они цвета сочной малины, полные и горькие. И хоть кофе с утра было отвратным, губы друг друга полицейским сносили крышу.       Значит вызов «1-4-3» это что-то вроде признания в любви? И его смысл точно о краже. О парной краже сердец.       «Два тормоза, блин. Один не может напрямую сказать, а другой намёков не понимает» — жаловался без стеснения совсем недавно тот мальчишка, Рики, подъедая из большой круглой тарелки излюбленные шоколадные конфеты, которые лейтенант Ли собственнолично ему купил, под очень очевидным предлогом, что Нишимура больше не будет истощать запасы винограда и конфет из магазинов Нью-Йорка. У него глаз-то точно намётан на таких дураков как Джеюн и Сонхун. Нишимура чуть с истерикой не свалился со стула, когда Итан шепнул, что эти двое полицейских не встречаются, ведь даже самый глупый человек увидел бы между ними химию, а затем осознал, что Сонхун не просто флиртует — намекает, а Джеюн, ну точно тормоз, эти намёки не понимает!       Джеюн любил, когда вызовы оказывались ложными, но вызов под номером один-четыре-три от Пак Сонхуна он ждал уже второй месяц. Отклонять его он ни в коем случае не собирался.