Королевская аквариумистика в условиях летних сборов 2023

Приходит заяц к директору зоопарка, и говорит: — Не могу я больше в одном вольере с попугаем, гиеной и жирафом жить! — Это почему? — спрашивает директор. — Да потому что попугай целый день пошлые анекдоты рассказывает, до гиены сразу доходит, она весь день ржёт, а до жирафа доходит к ночи… Подставь на место слова «жираф» слово «вратарь», не изменится ровным счётом ничего. Самые почитаемые, самые, если хотите, важные члены футбольного сообщества — самые же и беззащитные перед лицом профессиональной сатиры. Примерно как тот же самый жираф Тибо чувствовал себя несколько лет назад, внимательно глядя в стену в опустевшей квартире, осознавая и переваривая произошедшее. Глубоко и отчаянно ненавидя всех женщин мира. И одного конкретного мужчину. Проходит, наверно, свыше пары часов, прежде чем Тибо окончательно понимает, что его а)подставили и б)бросили. То, насколько коротким оказывается расстояние от любви до ненависти, и как сильно и больно может грызть совесть, которой, как казалось, просто нет, он узнаёт ещё позже… Тибо шагает впереди Камавинги и Андрея и смотрит внимательно в затылок торопящемуся в свой номер Милитао. Идеально ровно постриженный затылок смешных велюровых кудряшек. У самого Тибо волосы прямые, и стричь их приходится чуть не раз в 10 дней, чтобы они не повисали завесой перед глазами. Он помнит волосы Марсело, похожие на натуральный взрыв на макаронной фабрике, мягкие и упругие как мыльная пена, которые он, как гласит легенда, не стриг ни разу с момента перехода в Реал. У Кевина волосы завивались крупными кольцами, если бы он, конечно, позволил им отрасти. Стоило им перерасти хоть на пару миллиметров, на затылке образовывалась милая гряда сталкивающихся в разные стороны растущих прядей, сплетающихся ближе к шее в милейший прозрачно-рыжий хвостичек. Если накрыть его ладонью, волосы, тёплые, густые, немного колючие, упрутся в ладонь, активируя какие-то чувствительные точки, посылая волны тепла по всему телу… Погрузившись в свои мысли, Куртуа не сразу даже чувствует вибрацию телефона в кармане домашних штанов. Азар. Конечно, Куртуа знал, что Эден ему скажет и даже наскоро прорепетировал, проходя к окну, что ответит, но не взять трубку он просто не мог… — Мне позвонил Френки, — не здороваясь и не давая места для манёвра и перевода разговора на другую тему, сообщил Азар. — Думаю, ты уже знаешь, на какую тему. Позвони КДБ! — Иди в жопу, — холодно отозвался Тибо. Можно подумать, они там все его мысли читают и только ждут от него благодарностей за то, что раскрыли неразумному олуху глаза. — Ему там есть, кому сказать, чтобы сырую воду не пил и руки с мылом мыл. Азар медленно глубоко выдохнул, рассчитывая, что Тибо всё-таки догадается, что ему пытается внушить вся сборная уже не первый год. Ведь было очевидно, что они оба вполне готовы друг друга услышать и простить и им нужен только повод поговорить. И вот, этот повод нашёлся! Бери и звони! Давление сборной было настолько тяжёлым, что Тибо периодически казалось, что у него начинает портиться осанка. Осуждающий взгляд Эдена чувствовался даже через телефон. Хотелось отнять его от уха и как в каком-нибудь комедийном мультике с недоверием посмотреть на него. — Тибо, если ты не позвонишь ему, я приеду и врежу тебе, честное слово! — рыкнул, устав дожидаться ответа, Азар и бросил трубку. Подойдя к окну, Куртуа уткнулся в стекло лбом и закрыл глаза. Команда понемногу втянулась по комнатам, и коридор опустел. Точно такая же пустота воцарилась и в голове. Каждый раз, когда они оказывались наедине с тех самых пор, Кевин просто молча уходил. Его хотелось поймать. Обнять, встряхнуть, заставить понять, что всё, что произошло в том отеле — большая афера женщины, которой не понравилось, что мужчины, которые нравятся ей, спят друг с другом… Телефон ожил снова, и при виде имени на экране, Тибо захотелось закинуть трубку куда-нибудь подальше. В бассейн на заднем дворе базы, например, на который открывался такой великолепный вид. Но, с другой стороны, не взять трубку теперь казалось высшей степенью кощунства. Ведь КДБ звонил сам… — Привет, — севшим голосом произнёс Тибо, приняв вызов, прислушиваясь к фону: вдруг Кевина взяли в плен и угрозами заставили нажать пару раз на экран. Вроде нет, тишина… — Привет, — голос грустный и тихий рвёт на части душу. — Меня попросили тебе позвонить и предупредить о возможности вспышки кишечной инфекции у людей, контактировавших с игроками из Каталонии… Занудство и спокойствие рыжего убивает. И убивает всю обиду, всю злобу, всю усталость от их затянувшегося конфликта, который уже нанёс огромный вред сборной. — Да, я знаю… — от бессилия ногти сами собой прочерчивают по подоконнику. — Кевин! Прости меня, если можешь… В недолгое молчание вмешивается чей-то голос. Кевин явно переключается на английский, слушает, но не отвечает, возвращается, плотнее прижимая трубку к уху. — Ты любил меня в тот момент? — тихо спрашивает он. Из комнаты выглядывает Андрей. Человек с куда более неудачно разбитым сердцем. Если присмотреться, до сих пор можно заметить в его глазах незарастающие трещины и почувствовать дикую, хоть и фоновую боль. — У этого глагола нет прошедшего времени, Кевин, — кивнув коллеге, Тибо заставляет себя отлепиться от подоконники и сделать шаг обратно в реальность. — Значит, до осенних сборов? — севшим голосом спрашивает Кевин. — Да, до встречи, — Куртуа заставляет себя улыбнуться. И внутри что-то окончательно обрывается, развязывается, проливается… И что-то встаёт на свои места.