связаны

      — Ты когда-нибудь слышал о том, что чёрные сердца людей — лишь жалкое оправдание тому, что у кого-то из них есть достаточно глупости, чтобы показывать их остальным, Сатору?       — Чего?       — Но на самом деле у людей нет сердец — ни чёрных, ни белых, — продолжает Сугуру, не обращая внимания на настороженность Годзе — Гето сам поднимает на него расфокусированный взгляд. Радужка глаз будто выцвела, была обильно запачкана скорбью и какой-то одубевшей горечью. — Иначе меня и Аманай прокляли людские сердца. Это же недопустимо по их же моральным принципам, не так ли?..       — Сугуру, так бывает. Это жизнь — она бывает жестокой.       — И что меня ждёт в конце этой жизни? Как ты думаешь, что?       Трупы на трупах. Мёртвые товарищи на мёртвых товарищах. Бесконечные слезы в слезницах. Сожаления на сожалениях. Боль, выращенная на боли.       Беспросветный мрак и удушающий запах крови — своих товарищей.       Кровь, кровь, кровь. Трупы, трупы, трупы. Горы мертвецов, сожалений, боли и скорби. Этот чёртов мир словно встал поперёк горла, словно рыбная кость, царапая слизистую. Этот чёртов мир не способен на милосердие, на честные, искренние чувства и сострадание. Этот чëртов мир вместо благодарности убивает тех, кто дороже ему собственной жизни. Этот чёртов мир чертовски несправедлив.       Впервые в своей жизни Гето почувствовал настолько сильное желание убить — без магии, голыми руками. Убить всех, до одного — проклятых обезьян, не способных ни на что, кроме разрушения. Созидание для них не более, чем пустой звук в пространстве, мире лжи, лицемерия и грязи.       Сугуру часто думал: почему же люди всегда учили бояться ведьм вместо того, чтобы бояться тех, кто живьём их сжигал?       Сугуру понял, что люди, не являющиеся магами — не более, чем грязная шваль. Они — прямые источники проклятий и крови. Они сеют распри вместо того, чтобы жить в этом прекрасном мире. Этот мир...       Прекрасен в любом своём проявлении. И будет он чист только тогда, когда люди исчезнут с его лица.       — Нас ждёт достойная смерть среди друзей.       — Только если к этому времени хоть кто-то останется в живых. Получается, что ничего не ждёт.       — Получается, что ты заблуждаешься, Сугуру, — Годзе кладёт свою ладонь на его плечо. — Мы с тобой тоже люди.       — Мы не такие, как они, — Гето снова вздыхает, запрокидывая голову. — Мы пытаемся спасти их, но вместо благодарности получаем лишь труп товарища. Это сводит меня с ума.       — Неужели у тебя поменялись идеалы? — резко обрывает Годзе, убирая ладонь. Тяжесть пропадает, и Гето отчаянно хочет, чтобы Сатору вернул руку. Вернул не только её, но и поддержку. Вернул смысл в его жизнь. Но Годзе отдаляется с каждой секундой — после смерти Аманай они стали другими. После смерти Аманай что-то в них сломалось или заклинило.       Рассыпалось в порошок — весь мир слился воедино, словно море и небо. Гето перестал осознавать, где правда, а где ложь. Гето перестал чувствовать в своей жизни смысл.       — Мне кажется, что их вообще никогда не существовало. Просто иллюзия...       — Точно такая же, как и сердце человека? — полным иронии голосом обрывает Годзе. — Ты не забыл, что Рико тоже была обычным человеком? Значит, и у неё не было сердца и души? Значит, её любовь к нам не больше, чем пустой звук?       Гето качает головой, говоря так о своём незнании. Он запутался — эта паутина вязких мыслей вьётся вокруг него, стискивая тело — невозможно и шевельнуться. Ему кажется, что он в одном шаге от передозировки. Чёрная копоть его страданий перекрывает разум, он не способен думать здраво. В голове лишь одно:       Может, мне убить их всех?..       Сейчас это кажется не такой абсурдной мыслью.       Сейчас он был бы способен на убийство.       — Ты можешь потерять себя, Гето. Я не хочу, чтобы ты уходил. Ведь я тоже не хочу терять тебя.       Лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь занавески, обрисовывают высокую фигуру Годзе. Его белые волосы впитывают всё вокруг сияют словно нимбом над головой. Он и есть такой — практически ангел, спасающий людей. Гето — не Сатору, да и вряд ли им когда-нибудь станет.       Но нет — Сатору поворачивается, снова глядя на него пронзительными глазами, в которых плещется целый мир. Отдельный, высокий, совершенный. Его радужка не запятнана жаждой крови и власти.       Это было очередной иллюзией, как и их светлое будущее после окончания техникума. Всё это было вымыслом, жалкой попыткой сохранить в себе остатки спокойствия и веры.       Что же сейчас у них осталось? Лишь угасающее содержание былых надежд и мечт. Сугуру кажется, что его мысли заблудились в кривых желобах его же ожиданий, горя и растерянности.       Гето знает, что неправильно это всё, но сделать ничего не может.       Кажется, что Гето кромсает в этой мясорубке скорби и затхлого горя вместе с Рико.       — Возможно, если я уйду, так будет лучше для всех, — Сугуру наклоняет голову к плечу и с лёгкой улыбкой вздыхает. — Мы ведь уже и так на разных тропах. Я просто сам должен выбрать свою.       — А ты уверен, что сможешь выбрать правильную?       — В этом мире нет такого понятия, как «правильно». Для кого-то убийство невинного человека — это нормально. А для кого-то — черта, и если ты через неё переступил, то больше не имеешь права зваться человеком. У каждого своё понятие правды, и оно не распространяется на всех людей.       — Ты стал слишком много ворчать и читать мне библейские нотации, — в привычной легкомысленной манере отвечает Сатору. Он снова садится перед ним на корточки и смотрит прямо в глаза. — Я не узнаю тебя, Сугуру.       — А, может, ты никогда меня и не знал? По-настоящему?       — Не-а, исключено! — Годзе широко улыбается и жмурит глаза. — Я знаю тебя, как облупленного. Даже Иэйри не знает, что ты больше всего любишь зару соба, которая подаётся на плетёном бамбуковом подносе. Разве это не так?       — И пускай весь мир умрёт, — Гето с улыбкой качает головой, — Годзе Сатору останется прежним. Ты неисправимый идиот.       — Стараюсь, — его улыбка тянется через всё лицо. Такая добрая, искренняя и тёплая, что сам Гето не может сдержаться — тоже улыбается. — Так-то лучше, Сугуру. В последнее время ты очень мрачный, меня это подавляет.       — Просто думаю о жизни, — Гето устал вздыхает. Но тяжесть с груди не пропадает вообще. Так тяжело дышать, словно грудь плющит толщами океанических вод. Он задыхается в этом мире.       Неправильном, жестоком, черством мире.       Но если он переделает его под себя?..       — Эй, Сугуру, — Годзе трясёт его за плечо, уже как-то оказавшись рядом с ним на диване. — Ты забыл? Мы должны стать лучшими вместе, плечом к плечу.       — Но ты и так уже лучше других, Сатору. Я буду для тебя просто балластом. Ты должен идти вперёд без меня.       — Именно с этого момента и начинается какое-нибудь дерьмо, — теперь вздыхает Годзе, прижимаясь своей колючей головой к чужой груди. — Мне это не нравится, Сугуру. Ты заставляешь меня нервничать, а когда я нервничаю, то хочу есть. Может, сходим за моти?       Гето прыскает — грудь немного расслабляется. Так хорошо может быть только с Сатору. Пока он рядом, ничего не может его изменить.       — Может, сходим за моти, — кивает Гето. — Только подними свою голову, а то я встать не могу.       — Ага, — Годзе слушаете, в мгновение оказавшись перед ним с привычной беззаботной улыбкой. — Я хочу со сладкими бобами и сливками. А потом можем зайти в кафе и съесть твою любимую собу, что скажешь?       — Даже если я откажусь, ты от меня не отстанешь.       Годзе всегда был таким — не возьмёт уговорами, то измором — уж точно. Такого Годзе Гето любил. Такого Годзе Гето был готов принимать полностью.       Но вот примет ли он Годзе другим? Что, если Сатору изменится, будет ли готов Сугуру принять его новые идеалы?       Но что гораздо важнее — будет ли готов принять Годзе его новые идеалы?..       — Чуть не забыл, — Годзе наклоняется к нему. Не касается руками — легко прижимается сухими губами к его, обжигая песчаным теплом. Это длится всего-то несколько секунд — достаточно, чтобы понять все чувства Годзе. Достаточно, чтобы понять, чего хочет лишить себя Гето.       — Ты знаешь, что у нас даже имена по первым буквам совпадают? — интересуется Сатору, отстраняясь. — Годзе — Гето, Сатору — Сугуру. Как у какой-то сладкой парочки?       — Ты неисправимый идиот, Сатору. Просто невозможный человек.       — Если ты мой друг, это не значит, что я не могу обидеться, — притворно возмущается Годзе, выходя из комнаты Гето. — Давай быстрее, а то все приличные кафе набьют пьяницы и гуляки. А ещё красивые девушки, так что быстрее, Сугуру-у-у!       — Неисправимый, — Гето качает головой, — идиот.       Останется таким, наверное, навсегда — также, как их рвущаяся по волокнам красная нить судьбы. Пусть пройдут года, пусть пути разойдутся по разные стороны, пусть их идеалы изменятся, а мораль исказится — они связаны навеки своим прошлым.       Возможно, человеческие сердца и правда не ведают чувств, возможно, они лишь метафорическое проявление голого рассудка и жалкое прикрытие собственной слабости. Но существует нечто другое — связь. Она тянется сквозь разум в сердце, делая его способным на чувства. И только тем, кто познал связь, ведомо, что такое любовь.