Родная кровь

Знойный ранне-осенний день не щадил даже самые темные и неприступные уголки вселенной. Чернеющий замок, обычно скрытый легкой поволокой тумана, сейчас, в свете солнечного дня, высился над землей ярким знаменем из угольных зубьев. Внутри толстой каменной стены, по обыденности огибавшей клыкастую башню, где располагалось множество жилых помещений, зарево было также нещадно — даже через узенькие решетчатые окна свет валил стеной. В одной из таких комнат, где солнечные лучи не настигли еще и ее середины, но уже стремились занять всю ее площадь, непримеримый хозяин задвигал плотные темные шторы. И даже несмотря на сплошное плетение черных нитей, на деревянном полу пролегала долгая желтая линия. Кажется, мужчину-хозяина результат вполне устроил и тот со спокойной душой умостился на сером кресле, нагретом неустраивающей его погодой. Он прикрыл глаза в довольстве и расслабил лицо, от чего морщины на нем словно разгладились, придав лицу свежий вид. Лишь шрам на правой щеке, рассекавший ее до подбородка привлекал взор — его ало-розовый цвет контрастировал на бледном лице, окруженном светлыми седыми волосами, и первым бросался в глаза. Недолго продлилось забвение и спокойствие для этого человека. Не успел он услышать и тяжелых шагов по звучной коридорной плитке, как в дверь его постучали. Он открыл глаза, оказавшиеся голубыми, но разными: один из них был ярким и четким, второй же, похоже, был незрячим — был светлее, а зрачок на нем еле читался, будто бы затянутый дымкой. Стучали настойчиво, да так, что всякая дремота отступила от него в миг — мужчина вскочил, намереваясь открыть дверь. Но в этом не было необходимости. Старинная деревянная дверь с искусной резьбой отворилась без единого звука — даже странно, что такая древняя махина не пискнула, словно бы кто-то мог приглушить ее возглас. В коридоре стояла другая мужская фигура — более худая и взрослая, облаченная в фиолетовый балахон. На старом, но подтянутом лице горели, словно два безмятежных огня, чёрные глаза. Он зашел в комнату, словно вплыл — так плавно и медленно, как мог сделать это только лебедь в своей истинной стихии — в воде. Хозяин комнаты, пораженный появлением грациозного человека, жестом предложил ему присесть подле себя — на такое же серое кресло. Оно вечно оставалось на теневой части комнаты, потому было приятно-холодным даже при таких погодных условиях. Вошедший посветовал неозвученному совету и присел рядом с мужчиной. — Я рад, что вы вернулись, Господин Огнев, — начал он. — Как же давно меня не называли этим именем, — задумался мужчина со шрамом, — я успел отвыкнуть от его простого и избыточного звучания. — Отмечу, что это вы сами выбрали его для себя. — Вы правы, Великий Дух. В этом мире я предпочел носить имя своего известного тестя. К слову, я слышал, он тоже пропал на войне… Фигура в фиолетовом одеянии невзначай прочистила горло, но было в этом обычном действии что-то двусмысленное, словно мужчина сделал это с намеком на дальнейшую свою реплику — словно готовил собеседника к своим следующим словам. — Вокруг много мнений: мои люди говорят мне об обратном. Как бы не так, в делах, которые ведёт сегодня Эфлара, ощущается его тяжелая рука. — Если это действительно так, меня волнует это, Астрагор, — четко сказал голубоглазый мужчина, — такая сила… Если она не в наших руках, то у нас большие проблемы — Какая? Неужели вы считаете, что мы, как великая раса, не сможем дать достойный отпор? Все знания вашего исчезнувшего тестя прочно записаны на моей подкорке. Я учил его мастерству не одно поколение Змиулана. В отличие от эфларских детей, мои познают ту силу, о которой вы так вздыхаете, Артур. А самые выдающиеся из них — научаются ею пользоваться. В груди Артура пылал пожар, сдерживать который было сложно. Мужчина откинулся на спинку кресла, чтобы вернуть себе растерянную уверенность и достичь спокойствия, которое он испытывал, сидя на этом же кресле несколько минут назад. Астрагор был могучим Духом Осталы, мудрым лидером всей расы и нации, прекрасным наставником и учителем, и, конечно же, его слова имели смысл и вес, однако, и слова, вырвавшиеся из его рта, не были беспочвенны. Пусть он, в отличие от Великого Духа, не гнушался прислушиваться не только разума, но и своих эмоций, которые повсеместно прослыли слабостью, но он видел эту силу воочию и касался ее кончиками своих пальцев — он чувствовал ее мощь и никогда не забудет этих впечатлений. Нутро подсказывало ему, что такую силу нужно либо держать в руках союзника, либо всеми силами защищаться от ее влияния. Как же преподнести это собеседнику? — Я преклоняю перед вами колено в этом, — мужчина даже склонил голову, выражая свое почтение, — Я был в мирах, где юные часодеи только и могут, что слагать легенды о запретном плоде управления временем… Однако, зная Хардиуса так близко, словно я был его сыном, готов уверить вас — у него по козырю в каждом рукаве. Он никогда не ступает на неизведанную почву и никогда не ошибается. Если в наших руках заточенные сабли, то в его — мечи, обоюдоострые и быстрые. Собеседник слушал голубоглазого, совсем не моргая, можно было догадаться, что он прокручивал множество мыслей на этот счет в своей голове единовременно. Немного помедлив, Великий Дух, ответил крайне четко и уверенно: — Хардиус познал материю времени, потому распоряжается ею так, как пожелает, — Астрагор ехидно улыбнулся, — мы оба с вами должны взять пример с некогда нашего учителя и… — Одновременно нашего врага? — Как же вы молоды, Артур. Родион никогда не был нашим врагом. Во-первых, он открыл для нас секреты времени, которыми мы пользуемся для достижения своих целей. Во-вторых, великий ученый-новатор Огнев — дух. Нам нужно смотреть на него через призму возможного союзника. У Хардиуса свой круг интересов — он не касается ни Эфлары, ни Осталы. Всего-то, нужно сделать так, чтобы на определенном периоде нить его судьбы проходила в кругу наших идеалов. — Вашей мудрости можно только позавидовать, — утвердил голубоглазый, тяжело вздыхая, не понятно: о чем-то своём ли или об этом разговоре. В ответ на похвалу, Великий Дух предпочел молчание — он вне сомнения был мудрее почти всех своих ровесников во всех мирах и вероятностях, но мудрость эта имела плату, известную лишь ему одному. Игра явно стоила свеч — этот факт он никогда не подвергал сомнению, да и не позволил бы другим подвергать, однако непонимание окружающими масштаба его опыта навязывала ему чувство недооцененности, словно бы эта мудрость снизошла до него, как гром среди ясного неба. Мужчина старался гнать от себя это чувство, считая его настоящим проявлением слабости и жаждой всеобщего одобрения, что никогда не было его целью, однако это ощущение было гораздо внушительнее и глубже любого другого — все меркли на его фоне. — Перейдем к обсуждению наших планов, — вдруг выпалил он и глаза его вновь зажглись чёрным пламенем азарта, — мы должны просчитать все вероятности исходов, и только тогда, я уверен, время будет на нашей стороне…

***

Холодный отрезвляющий душ. Россыпь мелких капель на белом кафеле медленно, словно нехотя, стекает, оставляя еле заметный человеческому глазу след влаги. Утренний ритуал пробуждает порой не хуже чёрного кофе — бодрит весь организм, вдыхая в него новую энергию, энергию морозной воды, гонимой физической силой туда, постоянно вниз. Ее четкий, навязчивый звук не позволяет ненароком сомкнуть своих глаз в мечтах о нескольких минутах, а то и часах сна. Она потирает глаза, словно это может пробудить ее ото сна легче, чем утреннее событие. Откуда только нашлось столько силы в уже немолодом организме? По телу текла приятная усталость, ещё больше намекающая на вожделенный сон. Он зевает над ее ухом. Кажется, согласен. В спине его что-то хрустнуло и отдалось пульсирующей болью, которая так мешала наслаждаться чувством удовлетворенности и безмятежности, а желалось растянуть эти эмоции насколько можно подольше. Но все ритуалы когда-то заканчиваются и они вынуждены натирать влажные телеса полотенцем, применять усилие, которое так хочется опустить и просто свалиться в кровать от усталости. Нортон быстро и нехотя расправился с этим, принимаясь надевать на себя чистую, еще пахнущую запахом утреннего леса, пижаму. Сколько же приятного таится в обыденных вещах и бытовых процессах нашей жизни — каждый день мы совершаем эти действия и не замечаем ценности этих моментов. Не замечаем, как свежая одежда и опрятный вид важны для нашей уверенности и хорошего самоощущения, тянущего за собой общее самочувствие. Сладкое ощущение чистоты еще больше настаивало на том, что необходимо погружаться в царствие сна, забыв обо всех заботах. Из соседней комнаты донесся гул, чем-то похожий на характерный звук вибрации. Он был глухим, видимо, ударяясь о твердые поверхности, не мог разливаться свободным звоном. — Часолист? — предположила Лисса, накидывая шёлковый халатик бордового цвета на свои плечи. — Возможно, — ответил Нортон. Признаться, задумавшись, он и не обратил внимание на шум за дверью, потому доверился супруге — это было в целом ему свойственно. Натянув верх, рубашку своей светло-зеленой пижамы, Огнев покинул ванную комнату в желании поскорее разобраться с проблемой вопроса. Тем более, если предположение Белой Королевы верно, это может быть что-то важное, не требующее отлагательств. На прикроватной тумбе действительно гудел часолист, оказавшийся простеньким, но вполне изящным — обложка его была отделана черной текстурной кожей, на ней сложно было разобрать такой же темный циферблат, зато витьеватые стрелки с цифрами оказались выполненными из золота, что отлично контрастировало. Уголки тоже были украшены скромными золотистыми узорами, а из страниц торчали различные закладки. Мужчина взял вещицу в свои руки в попытке найти источник нарушения спокойствия и совсем не заметил, как что-то выпорхнуло прямо на кровать. Это оказался обычный лист кремовой бумаги, сложенный в несколько раз, словно то было письмо. Дух развернул его с хрустом и забегал взглядом серо-зеленых глаз. Его плеча коснулась рука. Рыжеволосая оказалась за его спиной и поглаживала своими длинными пальцами его спину. — Ну, что пишут? — Наша старшая дочь пишет, — отозвался Нортон с улыбкой, — Они у Лазаревых. Блондин протянул жене послание, параллельно приобнимая. Лисса тоже обняла его свободной рукой, а взор устремился в текст. На листе не каллиграфическим, но вполне понятным почерком было написано:

Дорогие мама и папа!

Не успели вас дождаться и уехали в Ратушу к Нику и дяде Косте. Сегодня ожидается большой праздник в честь начала учебы, будем ждать вас к вечеру.

Василиса

***

Нейлисса поглаживала светлую гриву Белорожка, так, словно бы расставалась с ним навсегда. Ветер играл в его локонах, забивавшихся между пальцев девочки. Да, у них дома не было таких статных и грациозных животных, потому юная часовщица могла только вздыхать, думая о их великолепии. — Понравился? Обещаю, как только смогу — снова покатаю тебя на нем, — сказал загорелый парень, подошедший к ней. Он был высокого роста, подтянут и плечист, волосы, выгоревшие на солнце, обрамлявшие смуглое лицо, казались кипельно-белыми, контрастируя с темным цветом кожи и карих глаз. На нем была простая белая рубаха, застегнутая на несколько пуговиц снизу, и хлопковые штаны вкусного цвета ириски. Добродушный взгляд темных глаз смотрел лишь на Нейси. — Ник… Ты мне обещаешь? — ответила вопросом на вопрос девочка, не переключая своего внимания. — Обещаю. Он взял девочку за руку, увлекая за собой в сторону большой площади, а невиданный конь с сияющим рогом так и остался стоять на своем месте. Впереди них шли Василиса и Ричард и иногда оглядывались, мол, не сильно ли от них отстают: прибавить ли, замедлить ли шаг. Как только компания смогла выровняться блондин сказал: — Папа просил передать, что будет к вечеру, — сказал он спокойно, — очень расстроился, что не смог вас встретить. У него какие-то важные дела в совете мастеров нарисовались. — Наши тоже, наверно, будут поздно, — прокомментировал фир. — Мы стучались к ним утром, они спали. Не стали их тревожить, — добавила Василиса, — все-таки у них отдых от государственных дел. — Заслуженный, между прочим. На площади кипел праздник. Около самых стен здания Ратуши, вдоль длинных его крыльев, расположились торгово-ярмарочные столики с различными часодейными и обычными бытовыми товарами. Они пестрили своим соцветием, глаза разбегались при виде причудливых форм и диковинок самые обычные вещи здесь были словно сотканы из удивления, конечно, их цена тоже не отставала в своей удивительности. Внимание друзей привлек неброский столик с различными часодейностями — от простеньких наручных часиков до сложных механизмов танцующих кукол. Над всем разнообразием богатств возвышался парнишка-шатен. Выглядел он чудно́: длинные темные волосы были забраны в куцый хвост, на остреньком ухе, том, что не было скрыто локонами, красовалась серьга, напоминающая по своей форме часовую стрелу. Молодой человек лучезарно щерился и выглядел, словно был счастливей всех на свете — карие глаза его превратились в две узенькие щелочки от улыбки. На нем была помятая, но опрятная белая рубашка, опоясываемая контрастными линиями коричневых подтяжек. — Наконец-то вы приехали! — возгласил тот — Привет, Данила, — сказала младшая Огнева, помахав приятелю маленькой ручкой. Друзья радостно переглядывались, ожидая, пока тот выйдет из-за своего стола и те смогут его крепко обнять. Парень понял их рвение и порыв и начал было двигаться, как вдруг сказал: — Вот что! На сегодня с работой покончено, — вынес вердикт Данила, — работа подождет, а вы у нас не задержитесь. Шатен демонстративно взялся за две стороны коврика, которым был устлан торговый столик и принялся сворачивать его, как обычный лист бумаги — словно на нем никогда и не было множества пестрых разностей. На удивление, предметы поддавались, и, словно их там и не было, подстилка сложилась в несколько раз. Достигнув нужного размера, парень остановился, убрав коврик, теперь походивший на игрушечный, в передний карман брюк. Друзья принялись обниматься, в один момент сбившись в большой ком. Они виделись редко, пусть и были лучшими друзьями с самого детства — они жили и учились в разных государствах от чего, конечно не могли все бросить и уехать. Но от этого их встречи становились ценнее, необходимее и желаемее, разговоры длиннее, а эмоции — в несколько сотен крат насыщеннее. Наобнимавшись, ребята зашагали вдоль длинных ярморочных рядом, их провожали задорные крики зазывал и легкая инструментальная музыка. Они совсем не останавливались, не разглядывали товары, а проато болтали обо всем на свете, но больше — о начале нового учебного года. За приятной беседой друзья и не успели опомниться, как достигли конца левого крыла Лазоря. Возможно, они бы прошли и дальше — шагая по знакомым улицам города и громко обсуждая уже начавшееся ожидание каникул, однако Ник встал, словно вкопанный. За несколько метров до них стояла компания из трех молодых людей — девушки-блондинки и двух парней. Они тоже обсуждали что-то и извечно ухмылялись. Данила потрепал светловолосого друга по плечу: — С тобой все хорошо? Но было уже поздно. Самый низкий из компании, брюнет, разодетый в диковинную для этих мест одежду — черную футболку и, кажется, серые спортивные штаны, заметил внимание и вовсю смотрел на него в ответ ледяным взглядом голубых глаз. — П-помните я вам рассказывал? Это мой друг Фэш, — протараторил Ник, кивнув в сторону парнишки и помахал тому рукой. — Фэш… Какое же все-таки интересное имя, никогда не слышала, — рассудила старшая Огнева и добавила, — он ведь осталец? — А мне имя кажется до боли знакомым, — фир потряс головой, словно это могло бы вернуть ему забытые воспоминания. У часовщицы же был свой прием — она потирала виски и топалась на одном месте: — Подожди… Это Фэшиар Драгоций? — вдруг выпалила она — Ну да а… Брат с сестрой переглянулись. На их лицах разбушевалась настоящая буря эмоций, которые невозможно было скрыть или успокоить, проще говоря, они были в полном шоке и не знали, какую эмоцию им на это использовать. Загорелый друг нахмурился, намекая на объяснение в причине такой реакции на его знакомого, а если быть точнее — на имя его знакомого. Что-то они явно знали о нем такое, что не знал Ник, хотелось поскорее услышать эту увлекательную историю. — Потом расскажем, — махнул рукой Ричард, и его ответ пришелся кстати — Фэшиар приближался в их сторону. — Вы те самые друзья Ника? Он мне о вас много рассказывал. Меня зовут Фэшиар. Для друзей просто Фэш. — Фэш в конце прошлого года перешел в школу Темных часов, там мы и познакомились. Сам он живет на Остале, сюда приезжает только учиться, поэтому, нажаль, я не успел вас познакомить. — Да. Удивительно, но для наших кругов часто ставят совместные лекции и дисциплины. — Приятно познакомиться, — решила проявить вежливость часовщица, — Меня зовут Василиса, это Ричард и Нейси. — А меня зовут Данила, я мастер, — подал голос мальчик из-за спины Ника, — и мы все дружим с детства. — Про Данилу понял, а вот вас не видел в школе Светлых и Темных Часов, — обратился голубоглазый к рыжей троице, — я думал, все часовщики Эфлары, и, конечно же, некоторые часодеи Осталы мечтают обучаться только у нас. — Мы живем в Чародоле, — подал голос Ричард, отметив недобрый посыл в словах брюнета, — у нас есть своя школа. — Неожиданно, — дал некую оценку словам фира Фэш, — Мечтаю побывать в стране фей. У нас, среди остальских часовщиков, о ней слагают легенды. — Приезжайте к нам на Чарования, вместе с Ником и Данилой. Константин Лазарев никогда не пропускает этот праздник, думаю, он не откажется взять с собой друга его сына. Тем более, что разрешение на въезд в период Чарований получить намного проще, — отметила старшая, Огнева. — Василиса права. Правда, поезжай с нами. Я поговорю с папой об этом. — Разве от такого предложения можно отказаться? Нейлиссе было некомфортно в присутствии нового человека и она изо всех сил держалась, чтобы не спрятаться за спинами старших, как в детстве, так еще и пришлось стоять — идти дальше друзья не собирались. Всем видом девочка пыталась показать, что ей скучно: дула на ногти, накручивала на палец прядь волос и пиннала маленькие камешки, раньше являвшиеся частью мощеной дороги. Огнев пожал плечами: — Можно побоятся бюрократических проблем и отказа во въезде. Если вам откажут однажды, потом вообще сложно будет получить разрешение, даже на участие в Чарованиях… Этот процесс несколько унизителен. — Мы же с вами не фейры, а вполне себе полноправные члены часодейного общества, не вижу причины бояться. К тому же, решение можно обжаловать. Не понимаю, чем может быть обусловлен отказ. Повисла гробовая тишина. Кажется, даже люди перестали ходить вокруг них, скандировать информацию о своем товаре. Все стало так тихо, что можно было услышать собственное дыхание. — Я что то не так сказал? — Ммм, — отозвался звуком Ричард, который сдерживался, чтобы не дать племяннику Астрагора звонкую пощечину. — Фэш, это было грубо, — сказал Ник спустя некоторое время, после произнесения вслух его другом злополучной фразочки. — Я думал, на Эфларе фейр не считают полноправными членами общества, а в Чародоле таких детей изгоняют, не желая воспитывать, их же собственные родители. Или подбрасывают кому, — попытался оправдаться часодей, находясь под прицелом осуждающих взглядов. — Все это в прошлом. Мне жаль, что до Осталы информация долго доходит. Но наша Королева с начала своего правления провела ряд реформ в данном вопросе… — Я ведь с Осталы. До нас такой информации еще не доходило, — сказал Фэш и дёрнул краешками розовых губ, — извините, если обидел. Желания у меня такого однозначно не было. Слова парня были убедительными — напряжение в компании спало, а Василиса и вовсе заулыбалась во все тридцать два. Общение с Драгоцием было словно запретный плод, от которого по всему телу рассыпался возбужденный мандраж, — оно манило до тех пор, пока светлую голову не посещали разумные мысли. Прямого запрета на общение с учеником Астрагора, конечно же, не было — отец вообще редко что-то запрещал своим детям, не было у него такой привычки. Однако и Ричард, и Василиса были достаточно взрослыми, чтобы уже до конца понимать свет той ситуации, что произошла незадолго до их рождения, и какие последствия она может нести. Нельзя было сказать с точностью, как бы себя повел Фэш — они его никогда не знали, но конфликта хотелось избежать: тем более что ни они, ни сам мальчик-Драгоций, не были виноваты в том трагичном событии, случившемся почти двадцать лет назад. Ричард же, в отличие от остальных участников разговора — уже подостывших в своих эмоциях к ситуации, не мог отбросить дурных мыслей и впечатлений о новом знакомом. Дело было совершенно не в том, что он заранее знал многое о нем от отца и матери и эти подробности жизни явно не навевали положительных чувств, а в том, что он говорил и делал здесь и сейчас, на самом деле. Его вопросы были подозрительными, заискивающими, пусть брюнет и пытался их подать под соусом любопытства и дружелюбия — фиром читалось некое двойное дно его поведения. Парень словно выуживал нужную ему информацию, а не пытался завести диалог в дружескую сторону. Огнев подумал, что это не простое предчувствие — все-таки он был из фей, славившихся своим уникальным даром читать человека как открытую книгу. Рыжеволосый отметил, что был не против попробовать прочитать мысли Фэшиара сейчас, чтобы сложить более полную картинку его личности. Как на зло — сосредоточиться на нем, отбросив всякое напряжение, вызванное неосторожно брошенными словами, не получалось. Размышляя, парень не заметил, как отстал от компании, направлявшейся куда-то вдаль по улице.