я всегда мечтал увидеть море

      Отблески солнца на бескрайней глади воды вынудили Жана забавно сощуриться. Тихий плеск волн успокаивал, заставлял расслабиться и отключить голову. Он замер в паре шагов от моря и молча вглядывался в горизонт. Где-то рядом звенел голос Йегера: он кричал что-то Армину, а тот вопил в ответ. «Я же говорил, что мы доберемся!» — расслышал он радостный голос Арлерта. — «Эрен, мы сделали это!» Так надрывается, аж смешно.       Кирштейн сделал глубокий вдох, впуская в сжавшиеся легкие прохладный соленый воздух. Возгласы товарищей сперва его позабавили, а потом, совершенно резко и неожиданно, сковырнули, как казалось, давно затянувшийся рубец. Жан поежился, как от холода. Не смотри на них, не мучь себя. Радоваться за Йегера в такой момент означало бы предать собственную боль, забыть о похороненных в сердце мечтах. «Ну же, Микаса!» — резанул по ушам голос Армина. — «Сними обувь!» Выжав из груди половину воздуха, Кирштейн позволил глазам остановиться на скачущих неподалеку товарищах. Они ведь тоже об этом мечтали — увидеть море. Это давало им силы, чтобы жить и бороться. Вместе посмотреть на бескрайнее соленое озеро, что не вычерпать никаким торговцам, значило сделать все, чтобы спасти друг друга и дотянуть до внешнего мира. Море — это клятва, обещание справиться со всеми тяготами и выжить, чтобы разделить долгожданный момент на двоих. Прости меня, прости.       О мечте Смертника и Стратега в корпусе знали все. Они рассказывали о своей детской книжке каждому кадету и пытались вселить в остальных жажду бесконечного познания. Жан, напротив, не позволил посторонним вторгнуться в его идиллический мирок, нарисованный в голове, потому о фантазиях Кирштейна — инфантильных, глупых и почти не реализуемых — знал только он сам. И еще Марко.       В кадетском они часто сбегали из комнаты по ночам и подолгу сидели на улице, надеясь, что их не раскроют. Как-то раз, во время очередной вылазки, на них хлынул дождь — такой сильный, что смог застелить мир перед глазами непроницаемой пеленой. Кадеты, рисковавшие быть разоблаченными, решили спрятаться в одном из складских помещений рядом с конюшней и переждать непогоду, чтобы не попасться на глаза наставникам в вымокших куртках и с бардаком на голове. «Вот это мы попали», — как всегда весело сказал Ботт. — «Одни в глухом месте, где ничего не будет видно и слышно из-за дождя. Скажи, потрясающе?»       Со временем это место стало для них священным. Каждый раз, когда командир приказывал принести какое-то снаряжение, Марко первый поднимал руку, готовый исполнить поручение, а Жан вызывался ему помочь. Быстро отыскав нужное, они улучали минутку-две на то, чтобы взяться за руки и украдкой поцеловаться. Тихо, чтобы никто не услышал, Марко шептал ему на ухо что-то приятное, и лицо Жана покрывалось несвойственным для него румянцем. По ночам стены склада укрывали их от глаз посторонних, давая возможность насытиться друг другом сполна. Порой они поступали слишком рискованно: оставляли дверь приоткрытой, чтобы сквозь щелочку пробивался тонкий луч бледного света, опрометчиво шумели, не в силах сдержать эмоции, или просто забалтывались, засыпая в объятиях друг друга, так что возвращаться в казарму приходилось уже на рассвете.       В одну из приятных весенних ночей, когда удалось улизнуть на склад, Марко задал ему очень странный вопрос:       — О чем ты мечтаешь?       Ботт полулежал, уперевшись лопатками в деревянную стену, и поглаживал устроившегося у него на груди Жана по голове.       — Мечтаю? — переспросил тот. — По-моему, у нас нет такой привилегии.       Марко пожал плечами:       — Как ни крути, мечты есть у всех. Думаю, даже у командующего Эрвина.       Тогда Жан не мог себе такого представить.       — Сегодня в столовой, — продолжал Марко. — Я слышал разговор Эрена и Армина. Они обсуждали море.       — А, очередная фантазия Смертника? — сказал он чересчур надменно.       — Опять ты ворчишь, — Жан не видел его лица, но по голосу понял, что Ботт улыбается.       — Морем ведь называют большое соленое озеро? — сдался Кирштейн.       — Именно. Говорят, оно не имеет конца.       Марко развернул парня к себе. Жан видел, как светится его лицо, как блестят глаза. Будто это бескрайнее озеро простирается прямо передо мной.       — Жан, представь, какое оно красивое. Представь, что мы когда-то прикоснемся к нему собственными руками! Возможно, думать о таком глупо, но я всегда мечтал увидеть море.       Кирштейну не хотелось признавать, но разговоры о дальних землях пробуждали в нем дремлющее с детства любопытство. Ему казалось неправильным предаваться иллюзиям — за стенами оказываются лишь разведчики, да и те часто возвращаются домой, не способные рассказать о красотах чужих земель никому из живых. Что им делать в неизведанных краях? Однако, видя воодушевленного Марко, скептицизм Жана уступал место энтузиазму. Он придвинулся к Ботту и, коснувшись губами веснушчатых щек, прошептал:       — Думаешь, мы сможем?       Марко улыбнулся и поцеловал его в излюбленное место — в плечо, чуть выше ключицы.       — Не знаю. Но мы точно можем пообещать друг другу посмотреть на море вместе.       Жан стиснул его ладонь.       — Вот так? Стоя бок о бок, держась за руки?       — Да, Жан. Стоя бок о бок в гигантской соленой луже, — мечтательно добавил Марко, прежде чем они слились в поцелуе, заглушившем посторонние мысли. Ласки продолжались до утра — совершенно не похожие на прошлые, наполненные новым смыслом. У них появилась еще одна общая цель. Им есть, за кого сражаться, есть, кого любить. Есть место, куда мы обязательно попадем, держась за руки.              Вода приблизилась к ботинкам Жана. Знак, что пора их снять. Он высвободил ноги из душных объятий черной кожи и позволил лазурной воде прикоснуться к пальцам. Холодная, но приятная. Бескрайняя синева, ласковые волны, пощипывающее щеки солнце — вот, что нужно было Жану, чтобы расслабиться. Он закрыл глаза и положил руку на плечо: провел вверх-вниз, надавил на ключицу, вспомнил, как кожа пылала, стоило Марко прикоснуться к ней влажными губами или подушечками пальцев. Прости, я никогда не смогу видеть за нас двоих.       «Ты должен», — потребовал внутренний голос. — «Ты ему обещал, так исполни».       Соль моря впитывалась в ступни, затягивая свежие раны, а соль, хлынувшая из глаз, обожгла лицо. Кирштейн представил, что собственная рука на плече принадлежит кому-то другому. Кому-то настолько родному, что не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто подошел. Он зажмурился и увидел, как Марко, стоявший чуть позади, заходит в холодную воду, сначала вздрагивает и замирает, а потом, подмигнув единственным глазом, посылает брызги в сторону пока что сухого Жана. Он видел, как они бегают, словно дети, по безлюдному берегу моря — пьяные от счастья, от осознания собственной всесильности. Если сражения не смогли поселить в их сердцах отчаяние, если их руки все еще сплетены, значит, ничто не заставит их остановиться. Он так мечтал увидеть море. Вот же, Марко, смотри.       Жан зачерпнул в ладони немного воды, будто желая унести с собой, но она протекла сквозь пальцы, не оставив после себя ничего. На руки упала слезинка, затем — другая. Я сделал это? Выполнил данное тебе обещание?!       На его плечо опустилась чья-то влажная кисть. От неожиданности Жан вздрогнул и обернулся, забыв утереть лицо. Марко?!       Это был Армин. Он смотрел на Кирштейна полным сочувствия взглядом и боялся проронить слово. Жан вспомнил их битву с Бертольдом. Тогда Арлерт был готов пожертвовать всем, чтобы спасти человечество: родным городом, собственной жизнью, их с Эреном общей мечтой. Интересно, думал ли Армин о море, когда сгорал, отвлекая Бертольда? Понимал ли, что никогда не увидит того, о чем грезил с детства? Утешала ли его надежда на то, что Эрен сделает это за них двоих?       В душе Жана давно не теплилась надежда. С тех пор, как он перестал засыпать, уткнувшись носом в грудь любимого, в его жизни не было иного смысла, кроме как отомстить за гибель того, чье сердце остыло слишком рано. Сталкиваясь с неизведанным, он часто думал: а что бы сделал Марко? а как бы отнесся к нашим открытиям? а что бы ты сказал, поняв, что у нас получилось?       Наверное, он бы улыбнулся — широко, мило прикрыв глаза — и ответил, что всегда был в этом уверен. Он бы нашел нужные слова, чтобы подбодрить остальных, он бы уверил всех, что впереди друзей ждет процветание. Марко мечтал о море, а я мечтал стать таким, как он.       — Жан, — послышался заботливый голос Армина. — Ты в порядке?       Кирштейн медленно вытер слезы и, зайдя в воду по щиколотки, бросил:       — Да.