Ancora

Не вздумай плескаться! Те, кто прожил всю жизнь у моря, вряд ли будут относиться к нему с тем же трепетом, что люди, которые эту же жизнь мечтали у него побывать. Хотя бы раз. Пожалуй, эту встречу не забудешь. — Не полезу, – Юнги всемером не затащить. Он мог окунуться на пьяную голову, но не наоборот. В июле почти вся территория пляжа была именно такой. Людной, горячей, шумной, музыкальной, пропитанной запахами пива и фруктовых соков, песчаным ветром, голосами.

This love has taken its toll on me

She said Goodbye too many times before

Her heart is breaking in front of me

I have no choice cause I won't say goodbye anymore

— Ты горишь, – сказал ему Тэхён, трогая лицо ладонями. Чонгук замер, как умалишённый, улыбаясь. — Слишком жарко. От солнца ли? Глаза у Тэхёна были яркими, как жидкий янтарь, как пламя, они врезались лбами друг в друга и смеялись вдалеке от всех. — Хочешь в Италию? – заговорщически спросил он, на что Чонгук выдохнул, держа его запястья. Будто они могли утонуть, если расцепятся. — Мне ещё даже не пятнадцать. — Я заберу тебя. Я заберу тебя. Он закричал. Волосы Тэхёна загорелись настоящим огнём, он орал, пожираемый пламенем, не отпуская от себя, схватив, сжав, в припадке слившись, чтобы они… Чтобы они горели. Вместе. Тэхён. Пыль, искры, духота. Огонь. Где он находится? В голове стоял звон, ни с чем не сравнимый, одну половину рассудка затопил глухой туман, а вторая пыталась цепляться за реальность. Реальность… На что похожа? Ничего ни рассмотреть, ни понять, ни расслышать. В спину упиралось что-то острое, во рту и глотке сухо, привкус гари и крови на пыльных губах. Чонгук едва может раскрыть глаза, но их режет жаром, слезятся, больно жмурясь. Что произошло? Что здесь… Они были в галерее. Они вдвоём. — Тэхён, – скорее хрип, нежели слово. Чонгук делает неровный вдох во всю грудь, сразу закашливаясь и неуверенно принимая сидячее положение, сносит ногами что-то, руками шарит по полу, не сразу понимая, что лежит. — Тэхён, – попытка уже увереннее. – Тэхён! Если он его не найдёт? Если не найдёт? Темно. Только яркие огненные вспышки у противоположной стены могли осветить зал. Он разбит вдребезги. Стены стоят, но пустые, часть потолка обрушилась, покосилась арка, ведущая в центральный зал, всё обратилось хаосом, и пожар сошёл с картины. Всё разбросало, раскидало как сирот, по полу, в пыль и жар. Каменные и деревянные обломки, остатки чего-то былого укрывали пол – то, что осталось от картин. Лишь рваные фрагменты, дырявые живописи, время и труд, жизнь, обращённая в пепел. На одной из расколотых рам лежал Чонгук. Увидев это, он не сдержал судорожных, коротких слёз. Порыва, который теперь нужно было проглотить. Только не это. Только не здесь. Голова кружилась, но он попытался подняться, абсолютно каждой частью тела чувствуя адскую ломоту. Где? Где он? Где Тэхён? Они ведь были рядом. Они стояли прямо там. В месте, где теперь остывал крупный обломок потолка, всё было белым от пепла и осыпавшейся штукатурки, но чёрным от накопившегося дыма. Очаг огня был небольшим, только поэтому здесь ещё можно было находиться. Чонгук не знает, сколько он пробыл без сознания. Сейчас важно не это. — Тэхён, сукин ты сын! – крик от бессилия, не от смелости. Голос рвался. А потом его схватили за предплечье, и, обернувшись, задохнувшись от крика, Чонгук увидел яркие глаза, отражающие в себе пламя. Перепуганные, похоже, как и у него самого. Плохо различимый силуэт с поплывшими в дыму чертами лица. — Тише, нам нужно уходить. Возможно, – он запинался, пытаясь проглотить слюну сухим ртом, но только срывался на кашель, – возможно, взрыв повторится. Идём. Пока говорил, тянул Чонгука прочь. Он Кима почти не видел, но это было и не нужно. Проходя сквозь другие залы, можно было понять, что взрыв произошёл за пределами здания и в основном пришёлся на восточную комнату. Они были в соседней. Иначе бы шансы выжить у них свелись ровно к нулю. Кто-то скажет: «всегда есть вероятность остаться в живых». Скажите это, когда на вашу голову будет падать потолок. У выхода воздух был чище, на улице суетились, восклицали люди, похоже, уверенные в том, что в здании никого не было. Потому что стоило Чонгуку и Тэхёну выбраться наружу, как восклицания превратились в испуганные крики. Били сирены. Скорая помощь. Пожарные. Похоже, задело не только галерею, вверх густо всплывал чёрный дым. Вдвоём они осели на землю, пытаясь выбить из груди всю гарь, сменив её на свежий воздух. Тёмные облака прочно застилали небо, но дождь утих. Так не вовремя. Чонгук сжал руку крепче, когда понял, что её так и не отпустили. А ещё он всё продолжал оборачиваться, сквозь растрёпанные волосы разглядывая разбитое стекло входных дверей. «Quanto tempo ancora» — Оставь, – на выдохе бросил Тэхён. Чонгук вопросительно, шокировано кидает на него взгляд, дыша часто, не понимая, о чём ему говорят. Оставить? Как? Там ведь огонь. Там ведь… — Собираешься броситься в… Что-то гремит снова, рушится или взрывается – тяжело понять. Тогда вывеска с названием не выдерживает, сотрясаясь, и клонится набок. Никто не смеет входить внутрь, неизвестно, осталось ли там ещё то, что может рвануть. Иногда взрывчатка, запущенная одновременно, могла прийти в действие по-разному или не среагировать вообще. Здесь уже нужны службы помощи покрупнее. — Отойди, эй, слышишь? Их окружали небезразличные люди, и Тэхён был бы готов поблагодарить их за это, но только не сейчас. Сейчас они мешали, создавая тесноту, из которой они только что вырвались. Тогда Ким не сдержался, бросив что-то громкое и грубое на своём итальянском. Часть людей отступила, но рядом всё равно опустились две женщины. Обеспокоенные лица средних лет. — Господи, вы ранены? – тихо спросила одна из них. Тэхён чувствовал себя агрессивной собакой, потому что не хотел никому позволять к ним приближаться. Что за недоверие к невинным людям? Стоит надеяться, что это просто защитная реакция, и скоро она пройдёт. Но потом женщин в сторону отодвинул подошедший фельдшер. Врачи не размениваются на лишнюю заботу в таких ситуациях. — Вы оба, не шевелитесь, глаза на меня. Белый свет маленького фонарика бьёт по зрачкам, проверяя их реакцию, потом слух и наличие ран головы, груди и шеи. Тошнота, боли в каких-то частях тела? Чонгук терпеливо всё это сносит, а потом неожиданно бьёт Тэхёна по спине, успокаивая. Всё в порядке, сейчас они в относительной безопасности. А перед собственными глазами стоят размытые фрагменты той ночи, когда его увезли на Скорой одиннадцать лет назад. Только сейчас всё иначе. Тэхён рядом, рука к руке. Звон в голове ещё стоял, помимо прочего, они на несколько минут потерялись в пространстве и времени. Уже не вспомнить, зачем пришли, не понять, куда им идти теперь. Нахлынула вдруг смертельная усталость. — Вы знаете, что произошло внутри? – между прочим спросил врач. Вероятно, когда сюда приедет полиция, вопросов будет больше. А им даже на этот было ответить нечего. Что произошло? Почему-то сомнений не возникало. Как и в том, что этот взрыв был первым, но не последним. Всё началось внезапно, это говорило о том, что Чимин перестал себя контролировать. Вопросом времени было, когда эта галерея падёт. Громкая месть. К тому же, спланировано всё было давно. Вот только Пак вряд ли догадывался, что прямо сейчас мог убить Чонгука. Иронично? Что бы он сделал, узнав? Бросил бы оружие и сдался? Чёрта с два. — Картина, – тихо прошептал Чонгук, когда фельдшер ушёл к другим людям, находившимся близ здания. Чон мог иметь ввиду только одно полотно. — Посмотрим, правдивы ли легенды, – почему-то Тэхён улыбался. Совсем не время этому, не место, но он позволил себе немного подумать о том, что вместо картины не оказался никто из них двоих. Очнувшись и не найдя рядом с собой Чонгука, Ким думал, что сойдёт с ума. Если сразу не сошёл. Иначе как объяснить то, что он до сих пор держал его за руку? Полиции они не дождались. Тэхён поймал ближайшее такси, и они нырнули в него, пока их никто не задержал, как первых в списке свидетелей происшествия. Новости будут гореть. Нервная система всё ещё была натянута, как струна, тело мелко подрагивало от любого соприкосновения с другими объектами. С места в карьер. Чонгук был потрёпанный и подранный, будто его жевала стая собак. С раскиданными пыльными волосами, прилипшими к влажному лицу, с не уходящим испугом в глазах и ожиданием, что произошедшее повторится. Он был рад, что они уехали. Не хочет приходить в себя, пока его окружают люди и задают вопросы. Тэхён выглядел точно так же. Сейчас, как два полоумных, сбежав от медицинской помощи, которая всё-таки была им нужна, они едут чёрт знает куда, приткнувшись друг к другу и не поднимая уставших век. Когда жизнь бывает на волоске, после этого вообще сложно вспомнить свои проблемы. — Тэхён, – тихо тянет, всё стараясь не опираться на Кима слишком сильно. – Твоя грудь. Тебе сейчас больно? Он не видит, как от его вопроса округляются чужие глаза. Тэхён напрочь забыл обо всём, что у него там болело. — Не вздумай врать мне, – Чонгук не даёт ему и шанса, своим негромким голосом связывая Тэхёну язык. — Тут не о чем врать. Если бы не бронежилет, пуля бы угодила в лёгкое. Но пока ты рядом со мной, я этой боли не чувствую. Это правда. И говорить бестолку. Чонгук затихает, на самом деле не зная, куда деть себя после этих слов. Он бы хотел сказать, что Тэхён идиот и несёт романтическую ахинею, если бы не одно уверенное «но». Чон тоже не чувствовал боли рядом с ним. И речь не про физическую боль. На перекрёстке такси перекрыли путь. Чёрная машина обогнала их и встала поперёк дороги, из-за чего таксист едва успел ударить по тормозам, и авто занесло. Они не сразу поняли, что произошло, но первый сигнал, пришедший в голову – бежать или защищаться. Бежать некуда, что бы ни произошло, поэтому все остаются на своих местах. Пока дверь чёрной машины не открывается, и оттуда не высовывается водитель, с собранными в хвост курчавыми волосами. — Какого хера я должен искать вас по всему этому проклятому городу? – Юнги было хорошо слышно, и не только потому, что в такси были открыты три окна из четырёх. Он громко свистнул – ненавязчивое приглашение сейчас же пересесть в его машину. И захлопнул дверь обратно. Блять. О Господи. — Я убью его, – мрачно прошипел Тэхён себе под нос, расплачиваясь с водителем такси. Перепуганного насмерть мужчину было даже жаль. — Может, ты бы ещё нам палить по колёсам начал издалека, придурок?! – первое, что сделал Ким, это открыл водительскую дверь, чтобы наорать на Юнги, и только потом сел на заднее сидение. — Если бы я хотел пальнуть, целился бы в твою больную бошку! – Мин свирепел не меньше, ударяя ладонями об руль и поворачиваясь лицом к Тэхёну. — Целиться мало, Юнги, надо ещё попасть. — Я твою мать… — Закройтесь, блять, оба, – и наступила тишина. Чонгук не представляет, как эти двое могли действовать сообща. Они были похожи. Даже сейчас их объединяла одна причина для гнева – переживания. Переживания друг о друге и за других. Тэхён был готов на что угодно, если бы им угрожала опасность. Юнги был готов к этому тоже, поэтому кинулся их искать. Идиоты. Несмотря на всё это, именно сейчас было так спокойно. Именно в такие моменты. Чонгук не мог ничего с собой поделать и причину искать не собирался. Но пока у них есть силы на эти нелепые ссоры – всё хорошо. — Как ты узнал, где мы? – Чон хотел сцепить пальцами песочные часы, но их на руке не оказалось. Точно. Их же больше нет. — Как? Не сложно догадаться, Тэхён же безнадёжный романтик, – хотя все они знали, что Ким был таким не по своей натуре, а только рядом с… Сами понимаете. — Я знаю, что картина тоже была в здании. От неё осталось хоть что-нибудь? – вопрос, скорее, риторический. Ведь все старания Мина коту под хвост. — Прости. Тэхён прикусил язык. Её больше не вернуть. Если бы он согласился спрятать её там, где не найдёт ни одна человеческая душа, это было бы верное решение? Вернее, чем то, что он принял в итоге? Никто не узнает. — Не извиняйся за то, в чём нет твоей вины, – Юнги кривит губы. – Не ты подорвал здание, не так ли? — Эта картина, – тихо сказал Чонгук. Встряхнул головой, припоминая её образ заново. – Это она предвещает катастрофу. Сам себе улыбнулся. Дождя он остерегался по этой же причине. Как и всего остального. Какая чушь. Существует ли предзнаменование вообще? Если да, то оно не бывает ни единственно хорошим, ни единственно плохим. Что важнее – от него не сбежать. Если с вами случается беда, то, поверьте, это не потому, что сегодня в девять пятьдесят пять утра пошёл дождь. Не потому, что вам дорогу перебежала кошка или баба с пустыми вёдрами. Главное не то, о чём говорят «знаки», а то, как вы их читаете для себя и к чему привязываете в итоге. Нет большей власти, чем человеческая мысль. Когда Чонгук спросил, куда они едут, Юнги дал неоднозначный ответ: «В наш временный оплот». Оплотом оказалось многоэтажное здание, голое до костей, в глухом районе с двумя продуктовыми на одной улице и табачным ларьком. За последние несколько часов мир перевернулся для Чонгука. По ощущениям прошло ещё лет пять, а на деле – меньше суток, мать вашу. Он был вымотан. Он бы уснул даже на дороге. Но разговор, который произошёл в машине за десять минут до приезда, теперь крутился в голове, просто не давая ей отключиться. — Те бумаги, что я привёз, Юнги. Что это? — А, это. Отличная работа. Торговые договоры за последние несколько лет, способные посадить Пака на пожизненное. На пожизненное? — В документах не только его имя, – Чон об этом не забывал. Тогда Юнги замолчал, явно не рассчитывая на то, что Чонгук заметит и, более того, начнёт задавать вопросы. А может, как раз и рассчитывал. Только ответить ему было нечего. — Выкручусь. Не забывай, с кем говоришь, Чон. И Чонгук не забывал. Юнги пронырливый, скользкий тип, не лишённый хитрости и звериного чутья. У него всегда есть чёрный ход из любой ситуации. Однако. Чон надеется, что ему кажется, но в этот раз Мин будто не собирается отступать. В любом случае, он оставил их здесь вдвоём со связкой из двух ключей от квартиры, а самого и след простыл. В подъезде было промозгло, не самый лучший букет запахов, возможно, если бы Чонгук вообще обращал внимания на неудобства сейчас. Но всё, на что его хватало, это медленно и тихо перебирать шаги по ступенькам и слышать, как за ним следует Тэхён и как в его руке шелестит пакет из аптеки. В этом молчании их путь казался бесконечным, не слышно было ни улицы, ни соседей, ни машин. Будто они оказались в вакууме. Чонгук не считал этажи, но дойдя до очередной площадки с квартирами, остановился, пусто глядя перед собой. Его мозг не сразу включился, чтобы обработать информацию. На одной из дверей был прибит листок. Прибит ножом. То есть, какого чёрта? — Тэхён? Сзади вопросительно хмыкнули, и теперь Тэхён смотрел из-за его плеча. — Эта квартира? Несколько секунд оторопелого молчания. Ким нахмурился. — Да. Это наша. Чонгук, стой. Но Чон уже приблизился к двери, снимая до тошноты аккуратно сложенный пополам листок с ножа и раскрывая его.

***

Распорядись этим. Сам сообразишь, как. Когда Намджуну позвонили, он ушам своим не поверил, услышав голос Мина Юнги. И его просьбу приехать. Только удивляться времени особо не было, в городе воцарилась суматоха, какой не случалось за последние года ни разу. Уже третий взрыв за несколько недель, о виноватых не говорят, вот только теперь это молчание не продлится долго. Ким приехал в течение часа. Почти ночь, погода стояла тяжёлая и пасмурная, солнца не видно, темнее, чем могло бы быть сейчас. В воздухе повисла тревога и короткая передышка, но никаких добрых предвестий. Начало июня. И хотя бы запах соответствовал – стоял аромат цветения, тёплой пыли и остывающего ветра. Юнги ждал во дворе, в окружении жилых домов, идеально поместившись на качели, и подталкивал себя ногами. — Не дыми на детской площадке, – Намджун кинул взгляд на несколько окурков в песке. — Детям можно, а мне – нет? – резонно спросил Юнги, не подняв взгляда, сгорбившись. Ему явно было не до разговоров. Намджун видел этого человека лично не первый раз, но запомнил его внешность сразу. Только сейчас почти не узнавал. Он молча протянул вверх белую папку. Ким недоверчиво вскинул бровь. Не стоит ничего принимать из рук людей вроде Юнги. — Твоя родословная? — Вроде того. Распорядись этим. Сам сообразишь, как. Тогда Намджуну пришлось развернуть документы в руках, чтобы понять, о чём ведётся речь. И всё, что удивляло его до этого момента, показалось делом обыденным. Потому что те бумаги, которые Юнги всучил ему в руки, обычно держат под семью замками, не то, что подлинники – даже копии. А здесь все печати и подписи живые. Какого хрена? — Откуда это у тебя? Пак Чимин. Везде его имя. — Ты обчистил его? — Можно и так выразиться, – лениво выдохнул Юнги. — Это твоя скромная месть, Мин? За кого? Но ответа на этот вопрос Намджун не получит. Он это понимает, поэтому задаёт другой: — Минут двадцать назад в Инчхоне взлетел на воздух частный музей. Это его рук дело, так ведь? — Ты смышлёный, – Юнги не проявлял ничего. Ни интереса, ни удивления, ни радости, ни злости. Он всё знал. Знал больше остальных. Знал только он. И Чон Хосок. Который теперь никому ничего не скажет. Думая об этом, Юнги улыбается совершенно неестественной себе улыбкой. Грустной. Он остался один под тяжестью происходящего. Над головой пропела кукушка, и Юнги вскинул голову, загадывая что-то мысленно и прекращая курить. — Скоро на воздух взлетит весь Сеул. Так что не высовывай свой нос из дома, Ким Намджун, – протянул он лукаво. Разговаривать с этим человеком было сложно, но Намджун не из тех, кто сдаётся. Он потряс бумагами в руке, обращая на них внимание. — Думаешь, это будет необходимо после всего, что происходит? Одного теракта хватит, чтобы человек сел надолго, а ты говоришь, что планируются ещё взрывы. — Ты прав. Я хочу, чтобы он сел надолго. Но это не всё. Посмотри внимательнее. Приходится перелистать документы, дойдя до последних страниц. Они без печатей, без подписей, без наименований, написаны от руки и вообще не напоминают ценные бумаги. Перечень адресов. — Пусть полиция ищет потерянные картины в этих местах. Там будет больше, чем им снится по ночам. — Откуда? Тихий порыв ветра беспокоит полы серого пиджака, в котором приехал Ким, бьёт по веткам деревьев, и те разносят шелест по двору. По земле волочатся сорванные со стен объявления, брошюры и прочий мусор. После новостей на улице ни души. Не только здесь, во всём городе. Неизвестно, что будет дальше и как далеко зайдёт. — Ни у кого не должно возникнуть вопросов, кто стоит за пропажами картин. Иначе виноватых продолжат искать. Я могу на тебя рассчитывать, верно? Юнги встаёт, потянувшись, будто просидел здесь несколько часов, и лениво выплёвывает окурок, затаптывая его в песок. — Я одного не понимаю, – Намджун оставляет попытки пустых вопросов, складывая содержимое обратно в папку. Теперь это, похоже, под его ответственностью. — Здесь и твоё имя. Выезд из страны собираются закрыть. Уверен, что успеешь дать дёру? — Ты, вероятно, много читал обо мне, Джуни, – дразнит, скотина. – Так что, сколько попыток побега у меня были неудачными? Юнги абсолютно не похож на того, кто жертвует собой. Он впихнул Намджуну документы, обличающие и Чимина, и его самого. Не из мести. Это вряд ли. Если бы он хотел отомстить, нашёл бы другой способ, который не затронет его шкуру. Он делает это… Только ради того, чтобы картины нашлись? Тогда хватило бы адресов. Ким чувствует себя зрителем в толпе, который пытается разгадать этот фокус. Ребус, мать его. А может, глубоко задумываться и не стоит? Это ведь Мин Юнги с насквозь пропитой головой. — Как там Хосок? Намджун не сразу соображает, о чём его спрашивают. А потом мрачнеет. Он так и не получил ни одного внятного ответа на свои вопросы. Стоило ли вообще пытаться понять этого человека? — Никаких перемен. Он ещё не очнулся. «Ещё», потому что Намджун не примет другого варианта развития событий. И за это Юнги ему благодарен. Он останавливает на Киме ровный взгляд. — Джин ведь сейчас у тебя, верно? — Сложно удерживать его в квартире. Он хочет к вам. Тогда Юнги просто опускает голову, задумываясь о чём-то своём, молчит, как молчат люди, которые хотят кричать. Его все силы на несколько секунд покидают и не возвращаются. А потом он тихо благодарит. Спасибо. Означает за всё. А теперь ему нужно возвращаться.

***

— Я, конечно, люблю тебя, но полегче, – выдохнул Тэхён, прикрывая глаз и щеря зубы от пронзительной боли под бровью, где Чонгук в данный момент обрабатывал свежие порезы от разбитого стекла. Вот только после этих слов Чон окаменел, продолжая держать ватный диск с перекисью прямо у кровоточащей раны. Тело отреагировало быстрее, чем разум. — Чонгук, мне больно. Бывает ли нужное, правильное время для подобных признаний? Или это Чон просто не в состоянии привыкнуть так скоро? — Не говори эти слова вот так, – серьёзно сказал он Тэхёну, нависнув над ним, из-за чего тот чуть не опрокинулся в ванную, на краю которой сидел. Этот сухой взгляд Чонгука бил эффективнее, чем кулак, особенно когда так близко. А потом он схватил Кима за подбородок и повернул его голову вбок, зафиксировав, чтобы продолжить возиться с его лицом. Мало разбитого лобового машины, осколками которого теперь была задета кожа у виска и брови, так ещё и то, что произошло в галерее. На шее Тэхёна был небольшой ожог и ссадины от чего-то острого, кровь была на руках. Они выглядели страшнее всего, но, оказалось, как раз были почти целые. Ванная комната – помещение крайне небольшое, со старой лампой, свет которой окутывал комнату неприятным, болезненным желчным цветом. Его выносить можно было лишь за пределами, из коридора. Но сидя здесь вдвоём, за закрытой дверью, они были словно в убежище. Закрыли дверь по инициативе Чонгука. Первое, что он сделал, это схватил Тэхёна за рубашку и начал её расстёгивать. Без слов, в полной тишине. А потом заставил сидеть недвижно больше часа. Он всё ещё такой человек. Ему с собой смириться проще, чем с другими, он привык терпеть и это не всегда приносит ему дискомфорт. — Sì, signore, – тихо, на выдохе. – Извини. И снова тишина. Это была жалкая попытка отвлечь Чонгука. Стоило ему прочитать ту записку на двери, и он изменился. Напряжённые руки были резковаты, долго вдыхая через нос, он пытался сосредоточиться на Тэхёне, и оттого всё длилось так долго. Он замирал на целые минуты, пялясь перед собой, пока глаза не начинали слезиться, потому что он не моргал. А когда приходил в себя, так же молча возвращался к делу. Киму оставалось только стиснуть зубы, когда он оставил попытки с ним поговорить. Внутри медленно вскипала злость. Только у Чонгука получилось выдохнуть, как его горло снова зажали, посчитав, похоже, что долго дышал. Стоит ему только взглянуть вверх, как снова его пихают в затылок, пригвождая к земле. Круговорот. Этому нет конца. — Чонгук, стой. Но Чон уже приблизился к двери, снимая до тошноты аккуратно сложенный пополам листок с ножа и раскрывая его. Аккуратный почерк под уклоном, никаких угроз. Лишь короткое напоминание… «Это представление для тебя, Чонгук» …и предлог. «Если хочешь это остановить, я буду ждать до утра» Утопая по горло в болоте, Чимин утащит за собой всех на расстоянии вытянутой руки. Утащит самых близких, собственными руками, на самое дно, и ещё долго будет держать. Тэхён понимает это, но не уверен, что того же мнения Чонгук.  Было ли у них вообще время думать об этом? Эта квартира больше не представлялась безопасной. И неизвестно, с какого именно момента. Пак отлично знал всё. Но время шло, и ничего напрямую он не предпринимал, потому что ясно дал понять – ему нужно не это. Теперь он говорит иным языком. Он показывает Чонгуку наглядно, во что обращается его самовольство, и обещает, что всё может закончиться, если Чон пожелает. Это не просто игра, не просто «шоу», это человеческая жестокость, которая была в Чимине всегда, а теперь выросла и вышла из-под контроля. Он схватил Чона в клещи и готов раздавить его в чувстве вины и ответственности за других. И это будет продолжаться до тех пор, пока он либо не похоронит половину Сеула, либо пока Чонгук… Тэхён понимает, что не позволит иного варианта, даже если этот грёбаный город уйдёт под землю. Кран в ванной подтекает, так что медленная настойчивая капель звучит уже довольно долго. Ким ловит момент, когда Чонгук замирает снова, и осторожно касается его щеки костяшками пальцев, убирает волосы с его лица. Когда человек уходит глубоко в себя, никто не сможет его вытащить, пока он не будет готов услышать внешний мир. — Хочешь побыть один? – он с осторожностью запускает пальцы в его волосы, чтобы Чонгук приподнял голову и взглянул на него, но тот не отзывается на жест. Отмирает, сосредоточенно возвращаясь к тому, чтобы закрыть ожог на чужой шее мазью. — Нет. С чего ты взял? – его голос не был обескураженным, в попытке скрыть какую-то эмоцию от Тэхёна. Наоборот, Чонгук говорил как всегда ровно. — Ты не говоришь со мной. — Я хочу с тобой помолчать, – прямо и откровенно. Теперь очередь Кима замереть. Что ж, это… Ладно, более чем принято к сведению. Тэхён тихо, неровно выдыхает. Это не уходит от внимания Чонгука, и в следующую секунду он направляет свой взгляд вверх. Пальцы всё ещё запутаны в его волосах. — Я не хочу сейчас ничего в себе раскапывать. Снова. Присутствие Тэхёна рядом – это всё, что ему сейчас нужно. И немного тишины. Знал бы кто, какая редкость для Чонгука простая тишина. Ким больше ничего не отвечает, убирая волосы с чужого лица, гладит, засматриваясь на блеск в чёрных прядях. Не нужно им было много времени, чтобы друг друга понять. Одиннадцать лет порознь, а всё же. Мышечная память? Звучит ужасно. Для них быть рядом – это не привычка, а необходимость. На самом деле, в прошлом они так мало пробыли друг с другом, что телу просто нечего помнить, не к чему было привыкать. Поэтому вся разлука была прожита в дефиците. Поэтому сейчас Чонгук каждой клеткой кожи чувствовал прикосновения. Поэтому везде старался уловить знакомый запах. Дальше лучше не перечислять. Спустя несколько минут Чон клеил пластырь на чужой висок, закрывая последний порез на сегодня. К сожалению или к счастью, в аптеке осталась только одна упаковка обычных, остальные пришлось взять детские, с маленькими динозаврами. Нельзя не признать, Тэхёну к лицу. Особенно когда вдруг застыл, глядя с края ванны на Чонгука, снизу вверх, вероятно, даже не осознавая, как он смотрит. Минутное помешательство. — Что на ужин? – видит Бог, голодные глаза у Тэхёна не поэтому. Чонгук наклоняется ближе, отводя голову в сторону, чтобы достигнуть губами его уха и отрезвительно прошептать: — Я закончил. Но стоило отпрянуть, и по его руке скользнула чужая, аккуратно сжимая запястье и не позволяя отстраниться далеко. Это было похоже на короткий укол чистого тока, потому что Чон вздрогнул. Он грубо солжёт, если скажет, что может оторваться от глаз Тэхёна сейчас. Две черные бездны не выпускали его, но не властвовали, а лишь просили задержаться ещё ненадолго. А потом Ким потянул его к себе, ближе, чтобы Чонгук подошёл к краю ванны между его ног, и Чон просто сделал это. Они обхватили друг друга одновременно, медленно и крепко окольцовывая руками. Тэхён прижался щекой к его груди, обнимая талию поперёк, и Чонгук накрыл руками его висок и плечи, позволяя. Это была она. Необходимая тишина. Когда мир за пределами этих объятий меркнет. Ким всё ещё был без рубашки, и его жар от кожи отчётливо оседал на ладонях, а дыхание проникало и грело даже сквозь футболку, которая осталась на Чонгуке. Пыльная и отжившая своё, ведь он так и не переоделся. Но, знаете, к чёрту. Он слушал сонные выдохи у груди. — Тебе не жаль? – вопрос, который давно осел, невысказанный сразу, и, возможно, он был неуместен и сейчас тоже, но Чонгук не смог его сдержать. Его поняли без уточнений. Речь о первом взрыве. — Справедливости ради, там была не вся коллекция, – признался Тэхён после паузы, поворачивая голову так, чтобы уткнуться в чужое тело носом и лбом. — Но я солгу, если скажу, что мне плевать. Теперь они могут поговорить. О чём угодно. Задай Чонгук любой вопрос, и Ким бы ответил на него, не думая. Но его всё ещё волнует пострадавшая галерея, и он спрашивает именно о ней. Это было… Нет, не трогательно. Потому что Тэхён не дурак. — Это произошло не из-за тебя, Чонгук, – кажется, он прочитал его мысли, потому что рука Чона в волосах сжалась. – Прекрати думать, что всё зависит от тебя, – Тэхён говорит это, пока у него есть шанс достучаться. Тебе не жаль, что ты решил ввязаться во всё это из-за меня? Всё могло бы быть иначе. Тэхён не хотел иначе. Если его галерея – это самая большая жертва в этой истории, то пусть будет так. Многие рассудят, что он ничего не потерял. Картины были застрахованы, потому, если пострадали, всё окупится. Чушь. Ему до сих пор сложно представить, что кто-то готов обменять подобное на деньги, а не наоборот. Какая чушь. Ересь собачья. — Ты прав, если думаешь, что я хотел бы этому помешать. Разве может быть иначе? Там погибла часть меня. Да, мне жаль, потому что я был бессилен и бесполезен, пока на моих глазах рушились жизни. Живопись – это жизни. Художника и зрителя. — Но я не готов променять тебя на эту несчастную коллекцию. Тэхён отстранился лишь затем, чтобы поднять голову и выхватить внимание чужих чёрных глаз. — Да, что-то было разрушено и не вернётся. Однако, как ты думаешь, можно ли уничтожить то, что бессмертно? Они, глядя друг на друга в тишине ванны, оба знали ответ на этот шёпотом озвученный вопрос. Что бессмертно, не умирает. Оно теряет земную оболочку. Оно уходит в вечность. — Это было очень красиво, – под «этим» Чонгук подразумевает всё. От «Quanto tempo ancora» до ответа на его вопрос. — Это место особенное, – с этими словами Тэхён крепче прижимает его к себе, схватив ладонями за бока. – Напиши полотно для моей коллекции. Но Чонгук ничего не отвечает. И не ответит ещё долго. Сейчас он лишь пораженно открывает глаза, всего на секунду, а потом не замечает, как его зрачки снова каменеют. Как же давно он не писал для Тэхёна. Куда пропал Юнги? Во всяком случае, подобным вопросом себя лучше не испытывать. Всё, что касается Мина, никогда не знаешь наверняка. Одно на уме: «С ним ведь ничего не случилось?». Хуже всего то, что при любом из раскладов ни Чонгук, ни Тэхён не узнают об этом. — Хорошо, если он просто решил смотаться из Южной Кореи, – озвучил тогда мысль Ким. И, даже долго не думая, этот вариант можно было назвать самым благоприятным. Не прощаться – вполне в его характере. Душ в квартире был скверным, но, однозначно, не лишним. Чонгук и не думал использовать полотенце, так что вода всё ещё капала с его волос, а относительно свежая футболка липла к телу. Кто-то скажет, терпеть на себе мокрую ткань и стекающую тонкими ручьями воду – это мучение. Но Чона всё более чем устраивало, его маленькая странность с самого детства. А Тэхён вытер себя насухо, отчего его волосы напоминали катастрофу после мощнейшего урагана в истории. — Что хочешь на ужин? Это была вторая сказанная вслух фраза после того, как они покинули ванну. Тэхён наблюдал с дивана, как Чонгук пытается понять, возможно ли на этой кухне хотя бы вскипятить воду. Dio mio. Что он хочет на ужин? Тэхён хочет на ужин ещё сто один подобный вопрос. Чтобы без подтекста, без сложностей, без сарказма. Простой вопрос, который должен быть привычным, но в их реалиях казался роскошью. — Что угодно. О чём они только что говорили в ванной? Чонгук пытается вспомнить. Перед ним доска и кухонный нож. В глазах коротко плывёт, но стоит несколько раз поморгать, и это проходит. И он продолжает нарезку овощей для импровизированного «чего угодно». Никаких изысков. Чонгук вообще не чувствует себя голодным. Но не чувствует себя и уставшим. Как он вообще чувствует себя сейчас? При мысли об этом темп его нарезки замедляется. Стук ножа. Перед ним, перекатываясь с бока на бок, лежат две белые половинки мякоти. Он режет яблоко. Зачем? В лапшу с овощами этого не нужно. А откуда вообще фрукты здесь? Кто-то из них ходил в магазин? Чонгук с сомнением берет порезанное яблоко в руку и пытается решить, куда его деть. Слишком долго решает. Выбрасывает. Хорошо, еще раз. Ему нужна морковь, лук, редис и перец. Больше ничего. Ещё раз. К горлу подступает тошнота, и Чонгук перечисляет в уме. Морковь, лук, редис, перец. То есть, без моркови. Она ведь уже нарезана? Наверное. Ещё раз. Пока снаружи бушует ураган, позволь себе побыть дома. Чонгук бы назвал это – позволь происходить тому, что неизбежно. Это вечная тема о геройстве и попытках сделать что-то нужное, важное, рвение всё изменить и остановить, хотя сделать это ты не в силах. Постойте, о чём это он? Открывает глаза, хотя не помнит, чтобы закрывал их. Перед ним доска и кухонный нож. Нарезанная морковь, лук и яблоко. Зачем ему яблоко? Выбрасывает. А потом за несколько секунд заканчивает нарезку остальных овощей и бросает их на сковороду. Когда успело потемнеть? Чонгук оборачивается, стемнело давно, и свет никто включить не подумал. Он всё это время пытался приготовить что-то в темноте? Что он готовил? Выключает плиту, пахнет пряными овощами, на всю кухню. Горячий пар поднимается, и Чонгук оттягивает ворот футболки. Жарко. Приступ тошноты снова застревает внутри. Гостиная, погружённая во мрак, кажется, издаёт гул. Темнота почти картинная, такую писал сербский художник Драган Бибин. Иллюзорная, давящая, стояла, не дрогнув, и вместе с тем захлёбывалась незримыми помехами. Предвещала, выжидала. Заставляла остановить взгляд и прислушаться. Эту темноту писали только чёрным, только одним цветом. Тэхён ведь… Здесь? Когда глаза привыкают, Чон может рассмотреть силуэт спящего на диване. Он здесь. Хорошо. Может быть, стоит включить свет? А что он готовил? Чонгук. — Чонгук, эй, Чонгук! Посмотри на меня. Слышишь? Глаза режет резкий поток света, к которому Чонгук просто не успевает привыкнуть. Всё пульсирует белым ещё несколько коротких секунд, пока не проясняется, и тогда в нос бьёт сильных запах гари. Но ничего из этого не заставляет прийти в себя. Тело остаётся равнодушным до происходящего, Чон не чувствует за собой никаких рефлексов, никакой реакции, это похоже на полное онемение. Парализацию. И только от этого осознания сердце судорожно сжимает адреналин, и оно начинает бешено биться в страхе, что замрёт навсегда. Что здесь произошло? Он медленно, заторможено окидывает взглядом всё, в кругу чего находится. Брошенный на столе нож, чёрное содержимое в старой сковороде, залитая водой плита. В кухне стоял дым, почти до черноты. Чонгук слышал собственную тяжёлую отдышку. Сколько времени прошло? Тэхён был рядом с ним. И он, убедившись в чужом сознании, схватил Чонгука за руку и вытащил из кухни, в которой невозможно было находиться из-за густой вони. Он говорил что-то. Эй, эй, эй, посмотри же на меня. Чонгук смотрел, и видел перед собой взволнованные большие глаза, изогнутые в непонимании, в нервном беспокойстве брови, видел руку, которая лежала на его щеке, но потом пропала. Тэхён опустил её на шею, не горячую – раскалённую. — Чонгук, ты слышишь меня? У тебя жар. — Что произошло? – язык едва двигался во рту, напоминая полудохлого слизня, Чон говорил тихо, лишь сейчас чувствуя ужасную сухость и горечь во рту, в горле. А потом его пробил приступ кашля. — Посмотри на меня, – уже не просьба. И Чонгук резко поднимает голову вверх, а хватка на задней стороне его шеи крепнет. — Когда ты в последний раз нормально спал? А спал ли вообще? Тэхён проснулся от удушающего запаха дыма, и первое, что он сделал – это попытался найти глазами Чонгука. Тот стоял на кухне, в темноте, кромешной настолько, что та маскировала в себе поднявшуюся вверх гарь. Но испорченная еда – самая, блять, ничтожная проблема из всех. Только Чон даже не заметил запаха. А что, если бы он не заметил даже огня? Ким едва смог привести его в сознание, всеми душевными силами избегая того, чтобы просто ударить его по лицу. Чонгук его не слышал. Не видел, хотя глаза его были открыты. Он был в сознании, но в это же время – далеко отсюда. Это было страшно. Он не должен был оставлять Чонгука одного. Только не сегодня, не сейчас. Причин для стресса у него более чем достаточно, и, похоже, единственное, на что способно его сознание в критические моменты, это проваливаться, не имея сил больше воспринимать и анализировать происходящее. Паническая атака? Только хуже. Паника, которая застревает внутри. Чон молчит. На него больно смотреть. Изнурённое лицо, непонимающий, потерянный взгляд, руки, которые без остановки дрожат. Так выглядит человек, который безвозвратно тонет в чёрной проруби под названием страх. Да, Тэхён рядом с ним. Они были буквально в десяти метрах друг от друга, даже если Ким спал. Дело не в этом. Причина для страха найдётся всегда, понимаете? А понимаете ли вы то, что Чону причина и не нужна? Тэхён может быть рядом. Но не может ему помочь. Потому что страх сильнее любви. К сожалению. Чонгуку нужна помощь медицинская. — Может случиться что-то очень плохое, – тихо говорит Чон, прерывая тишину. Окна были открыты нараспашку, и воздух в квартире медленно, но становился чище. Шелестела ночная листва, и с этим звуком сливался его голос. Не болезненный, не жалобный, не напуганный. Спокойный, даже слишком. Он лучше всех понимает своё состояние, пусть и не может ему сопротивляться. И, вероятно, не хочет о нём говорить. В такие моменты очень тяжело объяснить то, что чувствуешь. И Тэхён не будет выпытывать. — Никто не знает наверняка, – говорит он на выдохе и толкает Чона к себе. Ближе. Обнимает и укрывает кольцом из своей руки. И главное в этот момент то, что тот доверчиво кладёт голову на его плечо. Момент, когда человек беспомощен и беззащитен, но подпускает тебя к себе, стоит очень дорого. — Прости, я испортил ужин. — Здесь недалеко есть круглосуточный, – Ким перебирает волосы на чужом затылке, даже не обращая внимания на эти извинения. — Я не голоден. — Я тоже. — Тогда купим выпить? Вау. Вау. Чонгука представляешь человеком, который не сразу согласится на предложенный алкоголь, а сам не предложит и в помине. Но так только кажется. О Чонгуке вообще впечатление довольно обманчиво, потому что каждая его идея рождается и осуществляется вопреки твоим о нём ожиданиям. — Я хочу вина, – он обходит Тэхёна, направляясь в коридор. Бросает наедине с неутихающим удивлением и даже не озвученным ответом. Вино – коварный напиток. Никогда не предугадаешь, после какого по счёту глотка перестанешь соображать. Если устал всё контролировать – выбирай вино. — Красное или белое? Стоило им покинуть подъездное крыльцо, как перед носом пронеслась машина скорой помощи, оставляя за собой эхо громкой сирены. Она поехала дальше, к краю города. Похоже, и там что-то происходило. В остальном, ночь стояла глухая. Чонгук и Тэхён, появившиеся на улице в такое неспокойное время, были пока единственными, если можно сказать, идиотами. После вечернего проливного дождя по асфальту ещё блестели лужи, отражая свет фонарных столбов. Луны было не видно, небо всё ещё затянуто белёсыми, даже среди ночи, облаками. Чон поднял голову, ещё какое-то время всматриваясь за поворот, где исчезла машина скорой. Он не трогал свои волосы, ещё слегка влажные, и теперь они укрывали его лицо почти полностью, в профиль оставляя снаружи лишь нос. Глядя на Чонгука, Ким понятия не имел, как выглядит сам. К слову, в этой квартире то и зеркал не было. — Ты всё ещё не решил, любишь ли ирисы? – внезапный по всем фронтам вопрос. С привкусом чего-то забытого. — Ирисы? Ты серьёзно? – Тэхён не мог поверить услышанному. Больше одиннадцати лет прошло, а Чонгук помнит, что в первую их встречу у него были ирисы для мамы. — Серьёзно. Почему нет? — Я никогда не думал о них. Выходит, не люблю, – неопределённо пожал плечами Ким и тут же получил новый вопрос: — Тогда о каких ты думаешь? — О ромашках, – без задней мысли сказал Тэхён, а когда обернулся на Чона, понял, что тот улыбается. Да, будем честны, Чонгук не ожидал такого ответа. До сих пор ромашки. Наверное, если бы он когда-нибудь предполагал, какие цветы нравятся Тэхёну, то это были бы белые лилии, каллы или какой-нибудь чертополох. Но когда он назвал ромашки, казалось, лучше варианта и не подобрать. Неповторимые в своей простоте цветы. — Назови свои, – теперь попросил он. И Чонгук остановился. Вот так они и будут узнавать друг друга теперь. В лоб. Не тратя больше времени. — Белая эустома. Любимый фильм? — Не помню, когда в последний раз смотрел фильмы. — «Жертвоприношение», – не дожидаясь вопроса, Чон назвал свой вариант. Он любил фильмы с выдержанным художественным стилем кадра, где всё понятно становится без текста, без звука. — Многообещающе. — Тарковский. — Любимая книга? — Этот ответ выйдет долгим, – честно ответил Чонгук. Здесь будет сложно остановиться на одной. Нужно подумать. Как давно он позволял себе задумываться над такими простыми вопросами? Они пересекли тёмный двор и детскую площадку, где из развлечений был только один турник, мусорный бак и заросший по колено газон, который они, один за другим, пересекали. Будто джунгли. — Гессе. Пусть будет он. Ничего конкретного. — Существовал ли Демиан? – спросил его Тэхён, и Чон снова замер посреди дороги. Узкой дороги, где не было ни одной машины. Он смотрел на Кима со сдержанным интересом. Узнать, что человек в курсе твоих любимых книг – это стоит внимания. Услышать от чужого – оттолкнёт, потому что близким с кем попало не делятся. Но Тэхён – другое дело. — Существовал, – уверенно отвечает Чонгук, переступая через бордюр и вынуждая следовать за собой. – Только по началу. Следующая остановка случилась под вывеской круглосуточного магазина. Она блекло мерцала, за стеклянными дверьми горел живой свет, какой за всю дорогу они встретили лишь дважды на этих улицах. Внутри было места совсем немного, зато под алкоголь и закуски выделен целый стеллаж. Магазин, на который днём и в спокойное время никто не кинул бы взгляд, не задержался бы у входа, сейчас напоминал собою пристанище, долгожданную передышку, укрытие. А ведь двери по-прежнему стеклянные. Странная ночь. Странное самоощущение. Незащищённость отошла, была тихо сдвинута на задний план бесстрашной открытостью перед миром. Кажется, существуют лишь они вдвоём. Этой странной ночью. Всё, что было за пределами их контакта, ускользало. — Мальчики, выбирайте, я отойду покурить, окей? – за кассой была молодая женщина с длинными пепельными волосами, лицом бодрого пессимиста и септумом в носу, она схватила из-под стойки пачку сигарет и покинула магазин, ни о чём не заботясь и секунды. Чонгук и Тэхён переглянулись, и в глазах обоих одновременно и неожиданно сверкнуло подростковое озорство. — Украдём что-нибудь? – предложил Ким. Будто ему снова пятнадцать. — Идиот, – констатировал факт Чонгук. Но почти согласился. Как легко им давалась близость друг с другом. Как легко шло любое предложение, любой вопрос, любой ответ. Не требовалось думать о том, что сейчас правильно, что уместно, а о чём лучше промолчать. Уместным, правильным и нужным сделалось всё сразу. Тэхён отошёл к алкогольному отделу, долго рассматривая содержимое, перебирая названия уставшим, но вполне привычным и знающим взглядом, с каким смотрят на давно прочитанные книги. А потом взял бутылку с чёрной розой на этикетке. — Я не люблю белое. Ты не против? – спросил он у Чонгука. А тот стоял в полном недоумении. Сейчас лишь вспоминая. Ким, должно быть, с алкоголем на «ты». Особенно с винами. Особенно с итальянскими. — Бери две бутылки. Тэхён бы мог удивиться. Мог бы сказать Чонгуку, что запивать своё моральное опустошение – это не выход. Что вино не решит их проблемы. Это так не работает. Алкоголь – на минуту, на час, пусть на сутки, не избавит, только запутает, схватит в нежные кандалы и начнёт обманывать. Очнёшься – уже обманутым. Рано или поздно вернётся не трезвость ума. Вернёшься ты. Однако. Пошло оно нахер всё. От сегодня и на неопределённый срок, до возвращения. Им нужно просто напиться. Им двоим. — Тут мне нужна будет твоя помощь, – это он поднял голову вверх. Магазин то был небольшой, но вот потолки – дай Бог. И вторая бутылка того же вина внизу отсутствовала, зато ящик с целой партией стоял на самом, блять, верху. Недолго думая: — Залезай на плечи. — Рехнулся? Ладно, держи ровнее. Самое быстрое сумасбродное предложение и точно такое же, лишённое сомнений, согласие. Нет бы взять любое другое вино. Нет бы просто найти тут блядскую лестницу, коробку или что угодно, на что можно встать. Нет, вы не понимаете шарма ситуации. Сегодня им нужно сумасбродство и разнузданность, всё полностью, нужно выскрести это наружу, потому что оно давно заплесневело там, внутри. Тэхён приседает и ждёт, пока Чонгук устроится на его плечах, а потом поднимает его вверх. Стоит признаться, да, Чон уже не четырнадцатилетний мальчик, поэтому нужно приложить усилия, чтобы выпрямить спину. — А теперь замри, – скомандовал он сверху. Замереть? Хоть десять раз. Чонгук схватился за полку, чтобы им обоим было проще держать равновесие, и принялся вытаскивать бутылку из ящика, схватив её за горлышко. Шло туго. Вокруг него был вид почти-птичьего полёта, и он слабо улыбнулся с какой-то нежданной радостью ребёнка. — Любимая поза для секса? Чего? Тэхёну за эти несколько секунд стало скучно. Так что он решил продолжить ненавязчиво узнавать Чонгука лучше. Ключевое слово – ненавязчиво. — Поза кошки, – он даже не задумывался? – И наездник. — Сверху или снизу? Чонгук от неожиданности дёрнул бутылку на себя, из-за чего их импровизированная башня пошатнулась. Но Тэхён всё ещё стоял достаточно уверенно. Даже с тем, что Чон схватил его за волосы. Они смотрели друг на друга, один – запрокинув голову, второй – согнув спину дугой. Как быстро нацарапанный на белой странице силуэт из двух выразительных линий. — Узнаешь. Ого. Неуловимо быстро менялась атмосфера между ними. От напряжённого молчания, серьёзных признаний и необходимости просто в том, чтобы быть рядом и дожить до утра, до рассуждений, кто, как, с кем и насколько глубоко. Что происходит? Каким словом это назвать? Чонгук испытывает это второй раз за всю свою жизнь. Первый был до их разлуки, второй – сейчас. Он был уверен, что они далеки друг от друга, что нужно время, вот только, кажется, ошибался. Все дни до этого они думали, что им не хватает времени. А оно оказалось им не нужно. Одиннадцать лет они были не в разлуке. Они просто молчали рядом друг с другом. Кашель. — Мальчики, – это был женский голос по левую руку от них, – я вам не мешаю, а? Продавщица вернулась и прямо сейчас дожёвывала окурок. — Могу погулять ещё минут двадцать, если вы не закончили. А вино всё-таки красное. Уже давно перевалило за полночь, а всё становилось лишь хуже. С каждым часом. Телевизор они не выключали, тот без остановки крутил новости. За последние несколько часов город уже покинуло большое количество людей, хотя жилые дома никак не были затронуты, если не находились близ центра или другого крупного общественного места. Почти все эти здания были закрыты, а значит, целью были не люди. Что очевидно не для всех. Взрывы продолжались, и их внезапность, скорость распространения, количество пугали гражданских и, нужно быть уверенным, властей города тоже ставили в замешательство. Впрочем, после взрыва в Инчхоне одним городом ситуация не ограничивалась. Службы спасения были не бесконечны, они разъезжали в каждую возможную точку, но их, вероятно, не хватало. Конечно, об этом говорить не станут. Чонгук просто догадывается. Потому что всегда выходит так, что на деле гораздо хуже, чем показывают новости. Но они сейчас здесь. Всё остальное – снаружи. Этому нельзя помешать. Каждый присутствующий в этой комнате бессилен и отлично это понимает, даже если с трудом мирится. Один лишь вопрос. Как до этого дошло? В какой момент всё невозвратно свернуло? Кому отвечать на эти вопросы и есть ли на них ответ? Тэхён даже не пользовался разливом, по сомнительной привычке выпивая вино из горла бутылки. Чонгук во имя благой цели «напиться» взял чайную кружку, единственное, что он здесь нашёл. Вино не обжигало горло, а приятно согревало внутренности, вынуждая тело превратиться в бескостную мякоть. Сознание волочилось, во рту оставался кисловатый привкус фруктов. Общее состояние из давящей тревоги перешло в бессильное «к чёрту». К чёрту, мать вашу. Закончится и это. Всё когда-нибудь заканчивается. — Где ты этому научился? – спросил Тэхён. Когда они не нашли в доме элементарного штопора, Чонгук достал нож, который носил с собой всё это время. Нож, на котором была прибита записка к их двери. Он крутанул его в руке, за считанные секунды выкручивая пробку из бутылки. В моменте изнурённость просто вышибла из него все страхи и он, наконец, всё больше походил на себя настоящего. — Отец, – Чонгук не распространялся, и без того понятно было. Если бы он использовал всё, чему тот его научил, то мог бы, может, кое-чего и добиться в мире, который зовётся андеграундом. Они занимали одну сторону дивана. Тэхён всё крутил пустую бутылку вина, перекинув руку через поручень и держа её над полом за горлышко, покачивая как своеобразный маятник. Её донышко глухо билось о низ дивана. Чонгук лежал головой на его бедре и молчал о том, с какой силой раскалывалась эта голова. Глазными яблоками двигать было больно, поэтому он опустил веки, и в черепе сделалось пусто. Одна пульсирующая боль. Но даже при ней Чон не ощущал привычной тревоги. На неё просто не осталось сил. Ему стало плевать. Да, он думал над тем, что может выйти, если он последует условиям на записке. Да, не исключал вариантов. Вот только… Прекрати думать, что всё зависит от тебя. Эти слова, сказанные Тэхёном, отрезвляли его голову каждый раз, когда мысль подходила к этапу «что, если получится?». Вот только варианта, где что-нибудь могло зависеть от него, просто нет. Любое действие – это шаг в никуда. Поэтому Чонгук находится здесь прямо сейчас. Поэтому закрыл глаза и отказался от реальности, в которой ему не было места. Ким его чувствовал. В этом сомневаться не стоило. Он не был пьян, отнюдь, скорее, пребывал начеку. То есть, не спускал с Чонгука внимания. Ненавязчиво, но обозначал своё присутствие. «Если захочешь сделать глупость, я узнаю об этом вперёд тебя». Чонгук всю жизнь заглушал свои слишком громкие мысли, замыкал их в молчание, пока те не накапливались и не начинали рвать его замки. Но сейчас, когда он уверен, что его мысли всегда найдут отклик, с его рук будто спали кандалы. Если не страх, то всё остальное, неконтролируемое, что кучилось и сбивалось в голове Чона, теперь было под присмотром. Не осуждалось. И было лишено выводов. Буйный поток и маленькая, терпеливая лодка. Это была ещё одна причина, по которой Чонгук готов был уснуть. Не забыться сном, а просто отдохнуть, наконец, позволить своему проволочному каркасу рассыпаться, разогнуться. Тишина в комнате мирно плавала, мешаясь с влажным ночным воздухом. Телевизор продолжал вещать на самой минимальной громкости, новости уже не воспринимались, превратившись в фоновый шум. Их морила усталость, клонили мысли, торопя поскорее уснуть и промотать время, которое они тратят на ожидание утра. Вот только сон сегодня вне их планов. Потому что за входной дверью теперь слышно движение. Стук. Тэхён перехватывает бутылку за горлышко. А Чонгук, который почти провалился в сон, быстро принимает сидячее положение и широко распахивает чёрные глаза. Кто? — Надеюсь, вы здесь не тра… – Юнги застревает в дверном проёме, искря своими глазами в темноте, пока его силуэт обрамляет тусклый свет из подъезда, точно порочный ореол. Он щурится. — Ещё шаг, и я достаю оружие. Да, что ж, Тэхён в свой полный рост, с тяжёлой бутылкой из-под вина наготове, выглядел, должно быть, угрожающе, если не знать контекста. — Юнги, где тебя носило? – Чонгук уже не рассчитывал увидеть Мина в этой квартире. Всё говорило о том, что он скрылся, потерялся как скользкая мысль. Но вот, они снова втроём. — Я пил, – честнее не бывает. Юнги проходит в коридор и скидывает с себя всё, что напоминает верхнюю одежду. Чёрную рубашку не глядя расстёгивает, а каблуки, не справившись с застёжкой, решает оставить. Всё перестаёт ему мешать. Пил. И не только. Чонгук замечает его расширенные до сумасшествия зрачки. С ним что-то было не так. И дело не в наркотиках – возможно, его трезвым ни разу и не видели. Юнги всегда отвечал: «чтобы расслабиться», «чтобы собраться с мыслями». Чон понимал, что рано или поздно подобный способ просто перестанет действовать. Впрочем, вероятно, с ними со всеми этой ночью было что-то не так. Юнги кинул глаз на бутылку. — Осталось ещё? Чонгук и Тэхён переглянулись. В конце концов, там, в магазине, они решили купить больше двух бутылок. На чёрный случай. Итак, они втроём были пьяны. Абсолютно. You whisper darlin' and before my eyes A blaze of fireworks light up the skies Час спустя после того, как вернулся Мин, в квартире вырубился свет. Так что телевизор стал бесполезным ящиком, а единственным источником света служил уличный фонарь, который просачивался через открытое окно. Густые тени листвы играли на полу комнаты, переливаясь от ветра как пёстрый узор. Шёл третий час ночи. Играло радио. My heart grows wings then away it flies Fantastic, fantastic, that’s you * И радио играло забытую поп-музыку, по единственному каналу, который они смогли настроить. Поэтому Юнги убрал звук почти на минимум, прежде чем увалиться на пол и начать перебирать репертуар знакомых песен в голове. Стоит признать, что даже при абсолютно бессвязной речи и глиняных ногах, он ещё ни разу не повторился. Смотрел в потолок, раскинув ноги в остроносых туфлях в стороны, и хрипло затягивал старые английские песни. Чонгук к этому времени уже уснул. Так, по крайней мере, казалось Тэхёну, который замер, как только Чон перестал подавать признаки бодрствования. Он лежал на том же диване, на животе, свесив одну руку вниз, а вторую положив под щеку, в позе, которая лишена любой защиты. Ким сидел с ним рядом, на полу, привалился спиной к дивану, сложив вытянутые руки на коленях. Плавный порыв ветра принёс с собой с улицы запах дождя. Тот вернулся, неторопливо накрапывая снова, постукивая по внешнему подоконнику и оконному стеклу косыми каплями. Дождь тоже был другим. Смиренным, виноватым, просящим остаться.  Наутро они уезжают. Так сказал Юнги, и это не обсуждалось. Вещей у них здесь нет, поэтому собирать им нечего, остаётся лишь дождаться рассвета и машины, которую лично организовал Мин. Они уедут в другой город, подальше от Сеула, подальше от центра событий. Неизвестно, как надолго. Неизвестно, что будет дальше. Другой город, который должен встретить их незнакомым, непривычным, новым. Любой город, где они ещё ни разу не были. Там можно затеряться, можно увлечься, пытаясь привыкнуть к другому месту, лишённому того, что окружало тебя ежедневно. Новое место – новые, другие проблемы. Будут ли они в безопасности и покое, когда покинут столицу? А нужно ли знать? Чонгук впервые был не против уехать. Впервые за всю его жизнь мысль о том, что придётся сменить обстановку и знакомый распорядок жизни, привела облегчение на его душу. Он остался ни с чем ровно в тот момент, когда разбились маленькие песочные часы. И больше нечего было волочить за собой. Он мог бы обойти планету с рюкзаком. Теперь его дом был заключён не в стенах. Его дом был везде, где следовали его мысли. Это не значит, что не осталось ничего, что ему близко. Это значит, что не осталось ничего, что его держит. Чонгук не заметил, как проснулся. Перед его глазами была волна тёмных шёлковых завитушек, похожая на шоколадные переливы. И его нос был к чужим волосам ближе всего, оставляя на прядях невесомое тёплое дыхание. — Я уснул? – тихо, в самые волосы. Как будто пленённый минутным очарованием извне, Чон поднял руку, не контролируя свою инициативу зарыться пальцами в эти густые кудри, распробовать их кожей снова, как впервые. Ладонь не сжимать, наоборот, с непривычной себе лаской перебрать, закручивая в естественные кольца. Это всё вино. Кажется, он еще не до конца проснулся. — Да, – тем же таинственным шепотом отвечал ему Тэхён. Он неожиданно запрокинул голову, податливо подставляясь под нежащую его руку. Пока это вдруг не кончилось. Ким почувствовал движение за своей спиной и наклонил голову набок. Чонгук принял сидячее положение, в полумраке и холодном свете с улицы его кожа казалась серой, как лист бумаги, а глаза – ещё больше, ещё чернее. Он смотрел в ту сторону, где сейчас неторопливыми, тревожными нотами по окну стучали капли, собираясь в пружинистую музыку, под которую уже невозможно было бы уснуть. А потом, не нарушая тишину комнаты, незаметно для взгляда, Чонгук спустился с дивана и обошёл его, вдруг уходя. Тэхён не успел понять, куда и почему так внезапно, он обернулся, одёрнув себя, чтобы не идти следом. Чон ушел в спальню. Точнее, во вторую комнату в этой квартире, которую окрестили спальней только потому, что там стояла двухместная пустая кровать. Это случилось так быстро. Он был здесь, и через секунду его не стало, Тэхён остался один. Если не считать Юнги, который поймал приход и его присутствие не считалось бы действительным. Если бы он не подал тихий, насмешливый голос с пола: — Сбежал? – в сознании был. Поразительно. Тэхён выдохнул, но расслабить тело больше не смог. Он и не сидел, и не стоял, готовый пойти следом за Чонгуком как привязанный и абсолютно безвольный, но по какой-то причине всё ещё заставляя себя оставаться на месте. Уж точно не из чувства собственного достоинства. — See this heart, won't settle down, like a child running scared from a clown, I'm terrified of what you do, my stomach screams just when I look at you*, – очередная песня, самозабвенно слетевшая с губ Мина как первое, что он вспомнил. Он крутил сигарету в руках, а закурить всё никак не мог. — I'm giving up, so just catch me… Тэхён не дослушивает, не пытается собрать разбросанные мысли в кучу, только позволяет телу двигаться. Встаёт без задержки, без заминки, покидая пьянящую тишину и воздух, пропитанный влагой. Ноги сами несут его, на пути – коридор, куда не попадает свет, и дверь в спальню, которую он находит на ощупь и нажимает на ручку. Комната такая же тёмная, пустая до гула, здесь ничего не меняется, пока он не проходит дальше. Распахнутое окно. Настежь, как раскиданные в жадности руки. И тот же знакомый свет, тот же фонарь, но здесь кажется совсем другим. Тэхён делает два шага, и ровно на третий хочет позвать Чонгука, но не успевает, потому что тот выбивает из него весь воздух. Всего одним поцелуем. Резким, как удар сердца. Лишённым страсти и жадности, тягучим, уверенным, сухим и горячим, бьющим под дых и через секунду возвращающим к жизни. Как ток. Чонгук обхватил ладонями его лицо, затылок, обжигая выдохом и вдохом, без которых не смог бы продолжать сминать его губы, грубовато и нежно одновременно, без спешки и опрометчивости. Заставляя Тэхёна крепко встать на ноги и, наконец, ответить, но далеко не с той выдержкой, которую проявлял в поцелуе сам Чонгук. Поцелуй длинною в одиннадцать лет. Поцелуй, который пришлось носить в себе; желание, которое пришлось пережить, чтобы убедиться в его реальности. Если бы их головы могли кружиться одновременно прямо сейчас, так бы и случилось. Чон тяжело выдохнул, небрежно мазнув по губам Тэхёна своими, и тогда тот обхватил его руками, разворачивая и в одну секунду припечатывая спиною к стене, в ту же позу, к опоре, которая нужна была обоим. Потому что в голове – всё по спирали, мысли больше не отвечали на сигналы о помощи, громко играли только две души, врезавшись друг в друга. — Что чувствуешь? – спросил Чонгук, когда их губы одновременно разомкнулись, нуждаясь в паузе. Их не одолело беспамятство, полное осознание момента никуда не испарилось, они были здесь и сейчас, возможно, впервые – здесь и сейчас. Они вернулись к себе, нашлись друг в друге, и поиски были окончены. Ни прошлого, ни будущего больше не было. Перестало существовать. И они, наконец, жили с открытыми глазами. — Чувствую, что мне мало, – честно отвечает Тэхён, потому что, соприкасаясь лбами с Чоном и дыша его губами, он понимал, что врать об этом бесполезно. Сам себе не поверит. — Ты застал меня врасплох. — И мне понравилось. Блять. Когда в Чонгуке открывались новые двери, Тэхён сходил с ума от того, что мог увидеть за ними. Это был ёбаный калейдоскоп из человека, и никогда не знаешь, как надолго задержится та или иная картинка. Но завораживала каждая. — Могу я ещё на минутку? – Ким снова приблизился, кидая вопрос лишь из мнимой вежливости, и снова вжался в чужие губы. Теперь спокойнее, изучающе, крепче, и Чонгук в его руках сжался, потому что Тэхён не думал закрывать глаза. Его разрез в полумраке давил на Чона с хищной, звериной внимательностью, и тогда тишина комнаты стала осязаемой, а звук поцелуя – приятным, вязким дополнением. Шорох их рук, одежды, спин, волос, чёртов сплав живого движения, необдуманных касаний, желаний. И взгляда. Потому что Чонгук не думал отводить свой, это превращалось в игру, несогласованный спор, где его черные глаза были под чужими, но толкали в ответ не хуже, не слабее. Первым сдался Тэхён. С губ сорвалось шипение, и он увернулся взглядом, опуская голову и пряча лицо у чужой шее, раскалённой, как и прежде, без разрешения впиваясь в кожу ещё влажными губами, не в силах признать чужую победу. Руки сжимаются тисками, он подходит ближе, хотя уже нет никакой возможности – Чон вжат в стену до лишения воздуха, и тогда Тэхён понимает, что этого поцелуя ему ещё меньше стало, чем до этого. — Что ты творишь? – шёпотом и с усмешкой, Чонгук сжимает его волосы и не противится, когда чувствует на себе грубо сомкнутые зубы. — Перестань, ты уже взрослый мальчик, – он наслаждается вкусом чужой солоноватой кожи. — А что насчет тебя? От подобного заявления Ким вскинул голову и округлил свои глаза. Он то, как раз, был старше на целый год, но сейчас, при виде Чонгука, он каждый раз с трудом заставлял себя опомниться, что перед ним не мальчишка. Этот год разницы был шальным ветром, неуловимым, незаметным, лишь шуткой и издёвкой. У них относительно одинаковое телосложение, почти один рост, одно на уме и одно на лице. Вот только это Тэхён уже неоднократно сдал позиции. И двадцати минут не прошло, а ноги подкашивались. Это раззадоривало. Слишком сильно распаляло. Держался упрямый азарт, жаркий энтузиазм, страсть, но вовсе не сексуальная. Другая. Как застывший, ещё горячий в груди металл, что заставлял челюсть сжаться, а желваки – заиграть. Да что там, всё тело бурно реагировало, пропуская секундную дрожь, будто всякие эти прикосновения были не просто первыми, а превращались в удар раскалённым хлыстом. Подначивающим, испытывающим на прочность. Они действительно выросли. Держаться за руку – прекрасное занятие, пока не открывается доступ к нечто большему. Между ними всё ещё вился сладкий запах вина, выдавая их состояние с потрохами. Опьянение Чонгука не бросалось в глаза лишь потому, что алкоголь таких людей, как он, скорее приводит в норму, чем позволяет бесконтрольно расслабиться. Его руки стали нежнее, тело – гибким, но всё ещё твердым, а глаза – глубокими, беспощадными и внимательными. Жестокие наблюдатели, которые выпивали из Тэхёна все соки прямо сейчас. На его шее краснел след от зубов, и Ким зацепился за него взглядом. Ощущать Чона рядом с собой, в такой непозволительной близости, было выше его сил. А потом этот голос, обжигая щёку: — Чего ты хочешь? — Я… Но ответ здесь никому был не нужен, по крайней мере, словесный. Чонгук сжал его подбородок, обращая глазами на себя, не моргая, и произнёс: — Аптека ещё работает? Знаете чувство, когда внутри падает планка? Сегодня Тэхён тоже это узнал. Спал ли он с кем-то до Чонгука? Спал. Нравилось ли ему? Само собой. Уравновешивает ли в нём сейчас что-нибудь этот опыт? Определённо, нет. — Понятия не имею, – отвечает наспех он, впечатываясь в чужие губы ещё раз, и ещё раз, ведь, чтобы оторваться, нужно себя заставить. Тэхён заставляет. Отталкивается от стены и минует комнату, квартиру, уснувшего на полу Мина, не обернувшись. Аптека, аптека, аптека. Он её из-под земли достанет, клянётся богом. Потому что его ждут. Чонгук ждёт его в этой забытой человечеством квартире, в тёмной, пропитанной дождевым ветром комнате, но душной и тесной для них двоих. Ради этого ожидания Тэхён жил все эти одиннадцать лет. Когда тебя ждут – ты возвращаешься. Телом, мыслями, памятью ли. Но возвращение неминуемо. Аптека была открыта, в ней светло, но Тэхён проводит там очень мало времени, бросая купленное в тонкий аптечный пакет, не запоминает лицо, да и не смотрит на продавщицу, выходя обратно, в ночь. И лишь когда его второй раз обливает эта холодная, сырая свежесть, лишь когда спадает то взбудораженное состояние, которое крепко охватывало его тело минутами ранее, как узда – только тогда в голове расходится наваждение вечера, проясняется рассудок. И он неприятно жжётся. Почему? Почему сейчас? Душа потяжелела за какие-то короткие секунды, а он не мог найти причину этому, пока не вернулся к самому дому. И потерянно смотрел на мокрый, блестящий асфальт, где ложились квадраты редких живых окон – это теплел свет чужих кухонь и спален. Съедал тени, не подпуская ночь ближе порога, и напоминал городу, что здесь всё ещё были люди. Значит, электричество вернулось. Тэхён загнанно вскинул голову вверх, точно зная, где расположено окно той спальни, где он оставил Чонгука. Той спальни, где его ждут. А что будет дальше? Один вопрос, в голове окружённый пустотой. Что будет дальше? Потом? Вопрос, которым, вероятно, часто задаются люди, мысленно обращаясь к себе, к будущему, в ожидании этого Дальше. Но Тэхён задумался об этом лишь сейчас, когда поднял голову, когда задержал взгляд у тёмного, открытого окна. Лишь сейчас. Почему сейчас? Потому что они с Чонгуком приблизились к концу этапа, сквозь который так долго шли? Потому что они теперь, кажется, вместе? Потому что они теперь, кажется, рядом. Потому что кое-что оставили позади. Без этого бы не было вопроса о том, что будет дальше. Это был страх. Прямо сейчас, глубже, чем в груди, пульсирующее образование, на короткие секунды лишающее тело кислорода. «Что будет дальше?», поверьте, самый бесполезный вопрос, каким вы только можете задаться, но именно он стимулирует тревогу лучше всего, подначивает мысли в панике метаться, пока ты стоишь посреди улицы и растерянно думаешь, что здесь твоя остановка. Потому что невозможно осознать будущее. Ни единый следующий шаг не может быть точным. Поэтому, задаваясь этим вопросом, ты априори в тупике. Но если начать с самого начала? Итак, они с Чонгуком не созданы друг для друга. Это то, что Тэхён понимал с самого начала. Не существует людей, созданных друг для друга, тех самых, которых ищет мир. Половина их встреч была случайностью. Стечением обстоятельств, которые не всегда были взаимосвязаны. Не путайте случайность и судьбу. Судьба – то, что должно было случиться, а случайность – это то, что не должно было, но случилось. Гораздо сложнее совладать со случайностью, она не обуздана – как свела, так может и развести. Но они зацепились друг за друга. Сразу. И вопреки всем случайностям после. Было много ошибок. Однако. Чтобы произошло что-то хорошее, нужно, чтобы произошло что-то плохое. Чтобы произошло что-то плохое, нужно, чтобы произошло что-то хорошее. Иногда единственный правильным решением оказывается ошибиться. Чтобы найти правильную дорогу, нужно заблудиться. Вернулись в тупик. Тэхён двигается с места, выдыхая горячий воздух, оставляя за собою невидимую тень, полную чего-то долгого и не высказанного. Несколько шагов к подъездной двери, и он снова окружён серостью и плохим запахом, снова, как заведённый, переступает со ступени на ступень, не считая их. Ищет ответ на вопрос, мельтешит взглядом по своим же мыслям. Что будет дальше? Что происходит, когда исправляешь ошибки и находишь верный путь? Что происходит, когда поиски заканчиваются? Он делает длинную остановку, прежде чем снова войти в квартиру. Темно. Что-то говорит телевизор, шумит радио, сбившись с волны, пусто, Юнги нет, дверь в ванную закрыта. Всё кажется покинутым, а прошло меньше часа. Тишина выросла, захватив всю комнату, проглотила и ветер, и скрип оконных ставней, и шаги. Тэхён как человек здесь тоже перестаёт существовать, будто картонная фигурка в картонной коробке с нарисованными дверьми. Но всё равно, как привязанный, идёт в спальню. — Barely born, without any experience, we nevertheless know fear from the moment of our appearance, for fear lives in our memories, and memories arise from experience, – первое, что произносит Чонгук вслух, когда Тэхён проходит по комнате, решив, что его возвращения не заметили. И оттого недвижно стоит на месте, так и не достигнув кровати. — Джек Лондон, – просто поясняет Чон. Он сидит затылком к двери и лицом к окну, на разворошенной постели и с голой спиной. На коже, даже в темноте, можно проследить следы синяков и кровоподтёков вдоль по позвоночнику. После того взрыва. Но его кожа белая и сам он – мрамор, с мягкой тенью изгибов и рельефов. — Я нашёл здесь его книгу, – когда он оборачивается на Тэхёна, глаза заполняют половину его лица, завершаясь белыми бликами. — Но я не силён в английском. В спальне стояло потустороннее умиротворение. — Едва родившись, еще не получив никакого опыта, мы тем не менее уже с момента появления на свет знаем чувство страха, страх живет в наших воспоминаниях, – а воспоминания возникают из опыта, – спокойно переводит озвученную фразу Ким. Он не читал эту книгу, иначе бы запомнил слова. — «The Star-Rover». — «Странник по звёздам». Услышав желаемое, Чонгук свёл взгляд с Тэхёна на пакет в его руках, а потом отвернулся снова, лицом в книгу. Будто позволяя, наконец, ему подойти к себе ближе. И Ким подходит. Не понимает, что именно меняется в комнате, но что-то меняется, стоит ему преодолеть последнее расстояние, бросить пакет на кровать. Сам он перебирается через скомканное одеяло, даже не подумав обойти, и чужая кожа почти светится перед ним. Тэхён медленно, как делал всегда, прощупывает реакцию Чонгука, обвивает руками его торс, сначала невесомо коснувшись пальцами, и только потом – всей ладонью. Прижался к нему со спины, а подбородок устроил на плече. Не полноценные объятия, скорее, просьба. — Я люблю тебя, – тихо говорит Тэхён, и ему вторят: — Я люблю тебя тоже. И снова – молчание. Простое признание без красоты и романтики, оголённое, открытое, лишённое ненужной задумчивости и сомнений. Пространство замирает, потому что у честности нет эха. Он зовёт Чонгука по имени, и тот приподнимает голову, давая понять, что слышит. Слушает. Их лица отражаются в оконном стекле. Они не привыкли видеть рядом с собой друг друга, и их соприкосновение кажется очередной иллюзией, сном, от которого лучше умереть, чем проснуться. Тэхён любит его, а тот отдаёт любовь в ответ. Много недопониманий, много ожидания, времени, тревоги, страха, и вот, когда всё дошло до любви, кажется, путь завершён. — Что будет дальше? – спрашивает Ким в полутьме, и вопрос повисает над их головами. Он не хочет взволновать Чонгука ещё больше, но вопрос вылетает сам в поисках ответа. — Дальше, – вторит ему Чон, но ответа не даёт. – После чего? — После этого признания. — Любовь – это не конечная точка, Тэхён. Вот оно что. Всё совсем не так, как Ким думает. — Просто любить человека – мало. Нужно быть готовым к последствиям этой любви, – равномерно продолжает Чонгук, кажется, ни на секунду не обдумывая слова. Он перестал присутствовать в этой комнате. Нужно быть готовым к тому, что любовь однажды из пламени превратится в маленькую свечку, что будет помещаться в ладонях, но вес её останется неизменным. Нужно быть готовым к переменам. Всё меняется, изменится и любовь, изменится отношение друг к другу. Любовь есть, но идеальной истории у них не выйдет. Что будет дальше? Что происходит, когда исправляешь ошибки? — Что будет дальше? – переспрашивает Чонгук в воздух и замирает, не сделав и вдоха. – А если ты узнаешь, что конца вообще не существует? Что если я скажу тебе – никогда не достигнуть точки назначения? Почему? — Потому что, стоит тебе приблизиться к ней, как она поменяет форму и отдалится на новое, неопределённое количество шагов. И становится страшно вдвойне. На самом деле не существует никакого конца. Ничто не конечно. Если вам кажется, что проблемы будут решены, а цели достигнуты, что вы достанете до того, к чему стремитесь, и вас будет ждать долгожданный покой, безмятежность, апатия – забудьте. Человек – это существо, которое по своей природе стремится к завершению. Но это стремление состоит из начал и лишено конца. — Всё будет снова. Тэхён судорожно выдыхает, зарываясь лицом в чужую прохладную шею, и книга из рук Чонгука хлопком падает на пол, ставит точку. Точку на этом дне. Но будет новый. Ведь между ними не всё ещё сказано. — Не снова, – исправляет его Ким, и слова глухо сминаются между губами и чужой кожей. – Ничего не повторяется. Повторяемся мы сами, вот и всё. Чон не двигается, не реагирует, пропитываясь последними словами насквозь. Вот оно как, выходит. Повторяемся мы сами. Как маленькие заблудшие в чаще дети, по незнанию всё время норовящие свернуть, чтобы найти выход, и каждый их поворот – это неизбежная ловушка. — Ты долго, – Чонгук моргает, не понимая себя, и выпускает воздух между сомкнутых зубов. — Ты прав. Слишком долго. Тэхён пихает аптечный пакет к чёртовой матери, опрокидывая Чона в постель без каких-либо на то решений, действует уже далеко не мыслями – их выдуло из головы напрочь, они упали на пол, их придавило той книгой, и больше Ким не хочет к ним возвращаться. Он хочет трогать. Не зная, почему Чонгук остался почти без одежды, не спрашивая, почему кровать в беспорядке, не думая, что они пьяны, он хочет трогать не только руками, но и каждым сантиметром кожи. Каждым сантиметром внутренностей. Чонгук лежит перед ним в полуобороте, раскинув руки и чёрные узлы волос по подушке, запрокинув голову, и взглядом, переполненным и ужасно в это же время пустым, смотрит в его глаза. Эта неузнаваемость, откуда она? Тэхён будто видит его впервые, неизвестного, незнакомого, непонятного и нечитаемого. Чон открыт, вспорот на живую перед ним, и именно это так дико. Да, Тэхён хочет трогать. Но теперь каждое прикосновение – будто шаг по минному полю. Нужно быть внимательным, иначе оторвёт ноги. И даже если оторвёт – он не имеет право останавливаться. Ким врывается в эти створки, покрывая медленными, пробующими поцелуями его гладкую грудь, словно обтачивает чистый, нетронутый кусок мрамора. Глаза устремлены вверх, он хочет видеть Чонгука. Но беда в том, что мрамор тронут. Он покрыт трещинами и восстановлению не подлежит. Одно неверное движение – и рассыпится в мраморную крошку, поднявшись над кроватью облаком пыли с остатками эха его дыхания. Чонгук – каркас, который давно потерял форму, потому что всю жизнь его пытались переделать в нечто новое, и так раз за разом. Он сам не знает, какой он, не знает, как поступать, кем быть, как реагировать. Прямо сейчас, ведомый аккуратными прикосновениями чужих ладоней и губ, Чонгук пытается разобраться, распутаться, нащупать внутри себя – себя. Только он где-то немыслимо глубоко. Его движения рук, его тело были настолько же податливы, насколько непослушны, но единственное, чего он не делал – это не отстранялся. Душа нараспашку, впервые за вечность, и мечется, потому что спокойствия ей не сыскать уже, пожалуй, никогда. Такой Чонгук человек, и его не перепишешь. Всё время до этого момента он подвергал сомнению каждый свой шаг, каждого человека, что находился рядом с ним, а если доверял, то лишь из желания доверять. Это не то же самое, что верить. Как человек, который не доверяет сам себе, может верить кому-то другому? С ним будет тяжело. Чонгук это знает. Потому что прямо сейчас, пока его шею, его волосы покрывают поцелуи тёплых, знакомых губ, он мыслями совсем не здесь. Не рядом. И это его гложет. Потому что он хочет близости с Тэхёном, потому что тот тоже заслуживает тепла, потому что Чон, блять, не жертва. Не единственная. Тогда почему он не может просто забыться? Хотя бы на одну ночь? Хотя бы с ним? Это невыносимо. Когда сил нет, но голова всё ещё полна, и вынуждает тебя держать её на плечах, на слабой шее, которая готова переломится как сухой прутик. Невыносимо, значит, неподъёмно, жгуты, стягивающие горло, грудь, внутренности, всё это горит наравне с красными пятнами от укусов, которые расцветают на шее. Нет. Он не хочет забыться. Только не это. Только не с ним. Когда человек забывается в ощущениях – это просто секс. Удовольствие, не более того. Но Чонгук не хочет удовольствия, не хочет пустых, переполняющих тело эмоций, не хочет бурного оргазма и красок, стреляющих перед глазами до помутнения разума. Он хочет в полной мере осознавать, что Тэхён здесь. Что Тэхён здесь. В его руках. Что он здесь и… Сколько прошло лет в разлуке? — Это важно? Чон открывает глаза, не замечая даже того момента, когда так сильно сжал веки. Всё плыло, растворялся в этом тумане и Тэхён. Тогда Чонгук дёрнулся вдогонку, обхватывая чужие запястья, а те оказались так близко. Потому что их прижимали ладонями к его лицу. Выходит, он задал вопрос вслух. — Важно ли то, сколько лет я не имел возможности к тебе прикоснуться? Важно ли то, что я почти не помнил тебя, потому что мой ёбаный рассудок всеми силами отбивался от того, к чему его безвозвратно тянуло? – голос сбился, последняя планка рухнула, стоило им заговорить вслух, и Чонгук почувствовал, как внутри всё начинает клокотать. – Важно ли то, что за всё это время я не изменился, Тэхён? – вот она, ещё одна правда. Самая искренняя правда из всех. Да, они были вдвоём. Да, они вдвоём, не осознавая того, колесили по кругу, как чёртовы вагонетки на замкнутой в круг железной дороге. Но сейчас эта дорога разогнулась в одну прямую, и открылся только один путь – вперёд. Вот только Чонгук никуда не сдвинется. Он понятия не имеет, что творится за пределами его круговорота, выстроенного вокруг его воспоминаний, вокруг его тревог. Он зациклен, он скован внутри себя, и понял он это лишь сейчас. Верно, ничего не повторяется, и события, что сопровождали его всё это время, исходили лишь из того, что сам Чонгук неизменно двигался в одном направлении. По кругу. Круг за кругом, переживая те же эмоции, круг за кругом, преодолевая те же страхи, круг за кругом, проходя тот же путь, круг за кругом, думая об одном и том же человеке, круг за кругом, и каждый полон попыток забыться, потому что иначе сойдёшь с ума. Чонгук уже говорил, что хотел бы стереть себе память? И есть в этом всём всего одна больная точка. Точка, из-за которой Чон прямо сейчас понимает, что по щекам льются ручьи горячих слёз, а он отвык от них. Всего одна больная точка, которую можно расценить лишь как справедливость. Именно поэтому так больно. Именно поэтому сердце – кровавый сгусток, кости – раскалённый металл, а нервы – сеть спутанных оголённых проводов. Боль, которая гласит – по открывшемуся пути теперь могут идти без тебя. И это окоченение, трупный спазм, моментальное умирание застывают в зрачках Чонгука, и те превращаются в две луны с застывшей плёнкой слёз. — Не защищайся от меня, – звучит в темноте. Лишь звучит, потому что он не видит Тэхёна, который говорит с ним, и только голос напоминает ему, как дышать. — Прости, – за то, как грубо и обвинительно прозвучало всё это. Чонгук понимает. – Прости. — Не извиняйся за то, что ты не контролировал. К чёрту всё. Чон закрывает глаза, прижав веки предплечьем, и тем самым отстраняется и от рук Тэхёна и от него самого. И морально, и физически. Уходит, ускользает, затыкается и хочет ко всем проклятым просто захлебнуться, лишь бы не выронить больше ни слова. Когда не можешь сказать ничего хорошего – молчи. Молчи, пока не вернутся силы, молчи, пока снова не встанешь на ноги, молчи, когда можешь справиться сам, молчи, пока внутри не утихнут эти вязкие, смолянистые чувства, оставляющие горький раскалённый привкус в глотке. Молчи. Никто не обязан тебя слушать, пока ты не в себе. Никто не обязан вытаскивать тебя из этого колодца снова и снова. Никто не обязан оставаться рядом с тобой, пока ты… — Тебе не нужно просить меня остаться, чтобы я был рядом, – снова этот голос. Снова в самую подкорку сознания, в самый корень страха, который так бы и остался не озвученным. Чонгук бы никогда не сказал этого вслух, за эту весну он научился молчать куда лучше, чем за все одиннадцать лет до этого. Но Тэхён одной фразой заставляет каждый его замо́к сорваться с цепи и с грохотом, с лязгом свалиться на пол, вдребезги перекошенный. Одно дело – знать самому, что тебя мучает, и мириться с этим. Но совсем другое – когда кто-то другой без слов понимает, о чём ты молчишь. Чонгук мог бы молчать несколько лет. Он мог бы молчать вечность, если она существует. Он мог бы молчать и при этом не подать виду. — Я знаю, ты считаешь себя поломанным и безнадёжным, считаешь, что твоё присутствие в чьей-то жизни – это вред и необоснованные беспокойства. Считаешь, что однажды мне надоест. И тебе только предстоит узнать, что это не так. Чонгук мог бы молчать, но больше у него не выйдет. Увидев, что нас слышат, узнав, что понимают, мы перестаём молчать. Плачь за один шаг перерастает в рыдание, надрывный и громкий вскрик, который сразу глушится слезами и прижатой к лицу ладонью. В этот момент он стал слепым, перед ним развернулся мрак, сгустились тени, в них тонули все варианты, решения и пути, которыми он шёл до сих пор. Впереди не осталось ничего, и каждый шаг мог обернуться гибелью, ошибкой, после которой ничего вернуть не выйдет. И как были бесполезны его поиски. С самого начала. — Говорят, привыкнешь к чему-то – и можно умирать, – с судорожным всхлипом начал Чонгук, он не был обращён ни к кому, кроме самого себя. А может, и себя забыл, глядя в потолок через толщу слёз, которые перед взглядом развернулись вечным океаном, омывали всю комнату и в себе топили. – Но привычка – это всё, из чего я состою, Тэхён. Много лет я жил, потому что привык жить. Я радовался тому, чему привык радоваться. Я боялся того, чего привык бояться, – горло сжималось, отказываясь выпускать слова наружу, заполняя комнату взволнованным молчанием. Его отчаянная исповедь прерывалась, но он продолжал говорить. – Я не могу гарантировать тебе, что это когда-нибудь изменится. Не могу гарантировать, что смогу поступать иначе. Я боюсь, что это никогда не изменится. Я боюсь, что не смогу двигаться, – боится, что его просто парализует в какой-то момент, и это будет конец. Боится, что у него просто не будет больше двигателя. Потому что… – Потому что страх сильнее любви. Это не просто парадокс, это жестокая ирония всего ёбаного бытия. Розыгрыш карт где-то в основе твоей души. Пока любовь дышит внутри каждым неописанным своим чувством, долгим и размеренным, всепрощающим и негласным, по её краю скользит прохладное дуновение. Лишь потом, позже, пока ты следуешь принципу «не замечаю, значит, этого нет», та лёгкая тень обратится в громкий голос, парализующий тебя от висков до кончиков ногтей. Страх рушит негласность, обращая её в необъяснимый, неконтролируемый поток, напоминает, как уязвимо всё то неприкосновенное, что ты бережёшь, как легко всё трескается, как больно будет терять. Страх ничего не разрушает в лоб, запомните. Но он начинает строить стены вокруг сердца. И он заставит отступить, когда нужно сделать шаг вперёд. Всё станет натянутой формальностью, превратится в привычку. И всё остановится. — Страх сильнее любви, Чонгук? Чонгук от вопроса теряется, и в его давящей боли появляется брешь. Брешь, которая заполняется голосом Тэхёна. И уже только по его тону понять можно одно – он с Чоном не согласен. Или согласен, но… — Тогда почему ты ещё здесь? – это злость. Не разрушающая и не направленная, лишь всплеск, призывающий открыть глаза и взглянуть куда-нибудь, кроме как в себя. Настойчивая просьба выйти наружу. Почему Чонгук всё ещё здесь? Почему не хочет возвращаться в Инчхон? Почему не может простить Чимина? Почему не боится темноты? Почему перестал носить наушники? Почему не замечает отсутствия песочных часов на своей руке? Почему он поцеловал Тэхёна? Брешь растёт, забивается, а ответа на эти вопросы у него нет. Слёзы кристаллизуются, и замирают, застывают на лице. Дыхание застревает как воздух в бутылке. Но и его Ким вышибает из его груди одной фразой. — Потому что страх – это твой двигатель. Тэхён не отпускает внимание от себя. Скрипит простынь в его руках, сжатых по обе стороны от головы Чонгука, они едва не врезаются друг в друга лбами. — Никто не стоит на месте, пойми. И ничто не стоит. Мы можем лишь двигаться, хотим того или нет, но мы будем двигаться, и всё будет в движении как ебучий Primum mobile по Данте, – быстро, но с расстановкой, он вжимал Чона в постель, уверенный, что его услышат. – И у нас есть всего три направления: вперёд, назад и по кругу. И назад ступить уже невозможно. Потому что ничто не возвращается. Прошлое проходит, Чонгук, и самое лучшее в нём то, что оно прошло. — Тэхён… – обессиленно, Чонгук просит, но не знает, о чём. И тогда его щёк касаются горячие ладони, жмутся и удерживают. Смотри только на меня. — А круг твой разомкнулся ровно в тот момент, когда ты его осознал. И ровно в тот момент, когда твой страх от бесконечного вращения пересилил тебя самого. Поэтому ты здесь, Чонгук. И у тебя нет выбора, кроме как двигаться вперёд. Непосильное позади. Потому что самоосознание – сложнейший этап в жизни человека. И проходят его не все. Чон чувствует себя переполненным и невозможно пустым, как сосуд со сжатым воздухом, как вакуум, как чёрная дыра. Он задыхается, больше не понимает, какие эмоции в нём сбились, ни одна из возможного спектра не подойдёт. Потому что они – грёбаный ком, стянутый ошейником ровно посередине его горла. Страх способен вывернуть нас в совершенно другого человека. У каждого свой двигатель. Просто Чонгуку повезло меньше. Его двигатель – это его же якорь, и всё зависит лишь от того, как он будет этим пользоваться. И Чонгук устал. Устал быть вечно затянутым в водоворот, откуда мог лишь наблюдать за берегами, которые находились вне его досягаемости. Пока сидишь в своём водовороте, ты – лишь созерцатель остального мира, никак не способный на него повлиять. Но сейчас он может прийти к осознанию. Оно бьёт по нему. Его жизнь, до этой весны стоявшая на паузе, начала резкое движение по широкой амплитуде. Эту странную боль, которую он испытывает, описать сложно. Чонгук не пытается. Но воздух вокруг становится пьяный, и два глотка уходят за десять, стремясь отключить его сознание, с которым он не справляется. Боль – которая исходит из попытки понимания всей жизни, что он потерял. Лишь сейчас эта боль получает волю и проглатывает его целиком, рвётся на свободу, разжиревшая за несколько лет взаперти до колоссальных размеров. Чем ближе она к свету, тем сильнее. Сжимает в кулак, мнёт, как испорченный рукописями лист, и каждое движение обращается мукой. Хочется выть. Это – его персональный шаг вперёд. Пусть на глиняных ногах. Есть в этой комнате лишь одно, что не даёт ему слететь с шатких катушек – всепоглощающее тепло знакомого тела. Тэхён до неприличия многократно сдерживает обещание и не отпускает. Жмёт к себе, невесть как обхватывая в кольцо рук, и носом дышит в пульсирующую шею Чона. А тот не может обнять его в ответ. Эта близость глушит его как взрыв, Чонгук – контуженный. Он остановил руки над чужой спиной, будто на пальцах его выросли иглы, а трепет и дрожь от напряжения сковали желание. Кажется, что стоит только обнять в ответ, и они сольются воедино. И исчезнут друг в друге. Или исчезнет один Тэхён. Знал бы только он, что Ким боится того же, оплетая его расходящиеся трещины. Это невыносимо. Когда руки становятся крепче, когда распадаться Чонгуку просто некуда, когда тело слабнет, а сознание гаснет, он роняет тихий стон, запрокинув голову. И касание его к лопаткам Тэхёна оборачивается цепким, живым, телесным хватом пальцев вокруг кожи. И ему отвечают взглядом, на который Чон может лишь с жаром просить: — Пообещай больше никогда ничего мне не обещать. Пожалуйста, больше не нужно ни в чём разбираться. Чонгук не хочет останавливаться. А потому впивается в чужие губы крепко и тесно. И вот они снова жмутся друг к другу, но теперь всё совсем, совсем иначе. Поцелуй тянущий, сочащийся желанием другим, будто секс не интересовал никого из них двоих. Но всё ложь – интересовал ещё как. Сломалось всё, что отделяло их друг от друга, и прикосновения к коже, к отрытому телу, стали ярче, сильнее, разрядами проскальзывая по нервам. Признаться честно, Чонгук таял, как блятский шоколад, перегретый на плите – таял до того, что бурлил, пока его целиком вдавливали в скомканную постель. Он никогда не думал о том, чтобы быть снизу, но с Тэхёном об этом задумываться даже не пришлось – всё нутро отдавалось само, а по краю сознания мельтешил чужой запах, горчил у самого горла. Тэхён не собирался останавливаться даже для того, чтобы сделать вдох – жадно вжимался губами в открытые участки его шеи, заботливо собирал волосы пальцами и отбрасывал на подушку. Он чувствовал, как Чонгук сглатывает, и снова, не сдерживаясь от варварства, кусался. — Откуда эта дурацкая привычка? – хрипло выдохнул под ним Чон. — Она появилась, как только ты меня поцеловал, – признался Тэхён, не теряя секунды на смущение, и опустил руки вниз, описывая чувствительные дорожки ровно по всему его телу. Оно раскалилось за пару секунд до нечеловеческой температуры. И когда ладони достигли бёдер, ещё обтянутых спортивной тканью, Киму показалось, что ноги у Чонгука каменные. — Юнги не соврал, ты действительно занимаешься пробежкой, – этот тон был совершенно звериный. Чонгуку осталось лишь выдохнуть загнанное «блять». Всё сразу понял. Отлично. Потому что Тэхён уже прикусывал крепкое бедро поверх одежды, вынуждая Чона стиснуть нахер челюсти, потому что кое-кто сил не жалел. Это было настолько же больно, насколько и приятно. Хотелось сказать «сними». Но Тэхён не мог лишить себя удовольствия сделать это сам, и потянул штаны вниз, беспардонно захватывая их пальцами вместе с бельём. Между ними не было никакой неловкости. Гораздо трепетнее они держались за руки, но секс – это не то, перед чем следует трепетать. Чонгук с открытым более, чем нужно, телом, смотрел с неповторимой уверенностью, ожидая от Тэхёна действий. Но тот застыл. Не так быстро. Чонгук сложен хорошо, неброский рельеф выделялся от контрастного света с улицы, но он же подчёркивал и гладкую, девственную, если можно сказать, утончённость. Да, он не девственник. Но тело его казалось нетронутым, как если посмотреть на алебастровую скульптуру. Кажется мягкой, а на деле – камень. Если бы Тэхён собственноручно не испортил это впечатление несколькими алеющими отметинами. Залюбовался. Его не дождались. Чон медленно, плывуче принял неустойчивое сидячее положение, и начал самозабвенно расстёгивать пуговицы на чужой рубашке. Медленно, будто каждым движением чеканил монету. Но убивало не это. Он всё время не отводил своего чудовищного лунного взгляда, выслеживающего, со всем вниманием обращённого к тебе. К каждой косточке, к каждой мышце, что перекатывается под кожей лица. Неудивительно, что Тэхён забылся. — Знаешь, пару раз, когда я был в душе, я представлял, что… — Заткнись. Последней пуговице суждено было оторваться, потому что терпения не хватило даже у Чонгука – он проник руками сквозь ткань, сдирая её с чужих смуглых плеч, и сомкнул пальцы за его спиной, оставив рубашку болтаться на локтях, пока Тэхён её не скинул. Заткнуться. Да. Справедливо. Поэтому в следующую секунду, оборвав наслаждение Чонгука, он хватает его за предплечья, отталкивая от себя лишь затем, чтобы развернуть на живот и придавить к постели, вжав ладонь между лопаток. А потом нарочно поднять выше его таз, ни на шутку осмелев, потому что позволяет себе шлепок. Звучный, на всю эту чёртову спальню. И взгляд, который тот кидает через плечо, кажется удушающим захватом. Но, помимо этого, в глазах застыло и прочее. Например, сверкнувшее возбуждение, утопающее в черноте зрачков, то же возбуждение, которое было в них, когда он оторвал пуговицу на несчастной рубашке. Похоже, было у них ещё кое-что общее. Они оба зверели. И каждый начинал громче рычать, чтобы по случайности не быть съеденным другим. — Поза кошки, значит? Губы Чонгука поджались, он не понимал, то ли приобретённая за годы наглая игривость Тэхёна его злила, то ли распаляла ещё больше. Или одно исходило из другого. Потому что перед ним он, блять, и не думал опускать задницу ниже. Ни сейчас, ни в тот момент, когда между голых ягодиц упёрся бугорок, обтянутый грубой тканью брюк. — А тебе эта поза нравится даже больше, правда? – спросил Чонгук без тени издёвки, но мышцы на животе Кима поджались. Ещё никогда он не видел таких одновременно упрямых и податливых мужчин, как Ким Тэхён. Хуже того – его без конца хотелось рассматривать. Карамельный цвет, какой приобретала его кожа от тёплого освещения, тёмные соски, чёрную черту брюк, куда уходил красивый изгиб живота, вытянутые ладони и длинные пальцы. Его родинки, рассыпанные по плечам и шее. Чонгуку не нужно быть художником, чтобы задерживать на нём внимание, но, к сожалению или к счастью, тут звёзды сошлись. Он бы написал Тэхёна на самом большом холсте из возможных. Не проходит и нескольких минут, как начинается самый важный и, вероятно, наименее сексуальный этап – подготовка. Тэхён только молча подтащил к себе содержимое пакета и огладил Чонгука мокрыми пальцами без всякого предупреждения. И тот выгнул спину, то ли собираясь отдалиться от влажных, прохладных пальцев, то ли наоборот. Вот только стоит первому проникнуть внутрь, как всякие убеждения Чона о несексуальности и чистой практичности процесса сыпятся налету. Ему приятно. Больно, но чудовищно приятно. Не сам факт того, что его растягивают, а то, что это делает Тэхён, вжимаясь губами в его напряжённую спину. Ровнёхонько между лопаток, не причиняя боли раненым участкам. Второй рукой поддерживает под живот, успокаивая, проявляя такую неожиданную ласку снова. Да, Чонгук заметил это давно – Ким очень ласковый, и стоит ему на секунду забыться, как он начинает распадаться, словно сахарная вата под дождём. Ему нужны прикосновения. Короткие, длинные, горячие или вскользь, необходимые, как сейчас, или случайные. Он помечал своими отпечатками, трогал насквозь каждый сантиметр кожи, сжимал в ладони и сухо оглаживал, поднимая температуру тела. Чон, не привыкший к подобным проявлениям, теперь не понимал, как сможет смириться с их отсутствием. Он чувствовал, как принимает форму чужих рук. И не замечал, как изгибается навстречу, чтобы дать позволение коснуться ещё раз. Когда количество пальцев медленно возросло, комнату заполнил хриплый, протяжный стон, по итогу скомканный в подушке. Чонгук не помнит, когда вцепился в неё, потому что остатки его рассудка окружали ласкающие ладони. Тэхён не говорил, только горячо, нетерпеливо и шумно дышал в чужую шею, забивая себя её запахом, а потом одним движением колена расставил голые ноги шире. Пальцы двигались внутри с каждой секундой всё проворнее, ловя одобрительные ответы тела, а потом фиксируя его враз ускоренным темпом. Чонгук, чувствительный до сумасшествия такого, что роняет несколько громких, коротких вскриков, ровно так же сводит с ума и Тэхёна. Чон прикусывает ребро ладони, а потом растяжка резко заканчивается, и внутри остаётся зудящая, стонущая пустота. Тело, сосредоточенное на этом удовольствии несколько минут, кажется, должно устать, но Чонгук упрямо держится на локтях. Лбом упирается в подушку, широко открыв сухие губы, и дышит. Дышит. Всё более часто и шумно, изнывает от покинувшего тело тепла, пока за спиной слышит этот отчётливый грохот ткани на пол. Хочет жадно обернуться, но ему не дают, пихают лицом в подушку и давят всем весом сверху. Это его личный предел удовольствия. Момент, когда кажется, что лучше уже не будет. Будет. — Ti amo. ti amo ti amo ti amo ti amo В самое плечо, в шею, поцелуями под кожу, к костям, к сердцу, выжечь, запечатлеть, надолго, насовсем. Эти слова, сказанные жарким шёпотом в темноте, звучали громче, чем крик. И это одновременно с тем, как Тэхён крепко зафиксировал его сзади, плавно, но без расстановки проникая внутрь едва ли не на всю свою длину. Чонгук больше не смог подавить ни одного стона, которые вырвались из него в следующие секунды по мере того, как член входил до упора, нагревая живот изнутри. Глаза закатились до боли и белых пятен, а потом Чон завёл руку за спину и врезался в чужой голый торс. — Больно? — Немного. Медленнее, – выдохнул Чонгук, рассматривая Тэхёна над собой через влажную пелену удовольствия, через которую давно перестал различать очертания комнаты. — Не смотри на меня так, я становлюсь безоружен. Чонгук усмехнулся, когда Ким зарылся носом в его иссиние волосы. Он двигался медленно, иногда толкаясь горячими бёдрами, вжимался ими в чужие ягодицы, на несколько секунд вынуждая спину прогибаться сильнее. Глубже и глубже. Приятно скользя в узких стенках, доходя до самого упора и роняя тяжёлые выдохи чистого наслаждения. И ещё – что-то на итальянском. Отрывки фраз, которые Чонгук никогда бы не запомнил, но они ложились между ними как одеяло. Тэхён укутывал его собой и был нежен, аккуратен, даже во время того, как нетерпелив, даже когда царили жар и теснота, а запахи сбились между ними и разошлись заразой по всей небольшой комнате. И несмотря на всё это, руки его были прикосновением шелка, пропитанного горячим воздухом. Чонгук изнемогал. Всё пространство было полным, всё вытеснило страх, и Чон позволял себе тянуть громкие, вязкие звуки, сгребая подушку под собой и едва-едва глотая воздух краем губ. Темп рос, и он был без ума. Впервые он был настолько без ума. И очень скоро понял, что нет предела человеческому удовольствию. Понял ровно в тот момент, когда Тэхён схватил его под локти и потянул на себя, в пылу проникая полностью, медленно и размашисто, по самое основание, принося обоим и боль, и загнанное, бессознательное наслаждение, какое бывает только если чувства обнажены как провод. Ким открыл глаза лишь на секунду. Когда чужой стон перерос в его имя, в воздухе меняя форму, забиваясь в поры. Твою мать. — Скажи ещё, – просит. И поднимает Чонгука вверх, на себя, к себе, грудью вжимаясь в его взмокшую спину. – Скажи. Тэхён Тэхён Тэхён Это был ритм. Только для двоих. Никто здесь больше не думал о том, чтобы останавливаться. — Тэхён. Я хочу сверху. Стоп. Что? Не прошло и несчастной минуты, как они поменялись позициями. Но далеко не в том смысле, о котором успел подумать Тэхён. О нет, блять. Чонгук просто оседлал его. И Тэхён солжёт как последнее грешное существо, если скажет, что это не отрезвило его. Близость раскрылась по-новому, рассудок обволокло свежим воздухом, но при этом возбуждение осталось пульсацией по всему телу. По обоим телам. — Издеваешься. — Отнюдь. Вот только он точно знал, что делает. Теперь Чонгук был медленнее, он пробовал, пригвоздив чужие руки к кровати, и не уступал ни секунды. Ругательства приятно разливались по комнате. В основном они исходили от Тэхёна, которого просто оставили наслаждаться процессом, никак не разрешая на него повлиять. Чон был над ним, так близко, но вдруг настолько неприкосновенный, что даже запах его стал другим, стал далёким, манящим в три тысячи раз сильнее и столько же раз бьющий по лицу. Капли пота, скопившиеся на груди и лице, окропляли Тэхёна вместе со стонами. Казалось, это длилось вечность. Вечность – удовольствие, растянутое на молекулы, вечность – запястья, прижатые к кровати. И Тэхён уже готов был променять эту блядскую вечность на что угодно, пока не услышал, наконец, одно. — Давай. — Чёрт, – всё, на что хватило Тэхёна. Секунда, и он впился в Чонгука, наглухо прижимая его к себе, и подбросил бёдра вверх. Удар удовольствия пролился по телу, а потом ещё один и ещё. Тэхён трахал его отчётливо, нетерпеливо и быстро, мстительно срываясь и выбивая из него хриплые, глубокие стоны. Не позволил пошевелиться. Вся медленность и нарочитая нежность, разгонявшие горячую кровь, оттянувшие удовольствие на несколько длинных минут, теперь обратились воспалёнными уколами тока, сосредоточенными в одной единственной точке, из-за чего скручивало живот и нервы стягивало в крепкие жгуты. Это официальный конец их выдержки. Чонгук сжал шею Тэхёна быстрыми объятиями, вжав его в себя, покрывая громким дыханием его волосы, пока они не стали чаще, стоны – громче, а тело – непослушнее. А потом его дёрнуло, будто кто-то встряхнул всю эту комнату, и если бы это было так, он бы не продолжал содрогаться от оргазма, не слыша, насколько судорожным стал его голос, утонувший в чужой шевелюре. Ким не сбивал темп, наоборот, продолжал уверенные, ритмичные и глубокие толчки, продлевая наслаждение, пока тело Чона не обмякло в его руках совсем. Тэхён трахал его после оргазма, позволяя себе ещё один сосредоточенный укус, сжимая челюсть до зудящей боли. Всего короткие минуты две, пролетевшие с бешеной скоростью, пока Ким тоже не вздрогнул, заканчивая внутрь и не сразу покидая разомлевшее нутро. Хорошо. Это их первый секс. Несмотря на усталость, к Тэхёну быстро возвращается ясность ума. И это осознание, что ты только что переспал с любимым человеком, поверьте, ещё лучше самого процесса. Комната перестала кружиться перед глазами, до рассвета было ещё далеко, уличные фонари погасли невесть в какой момент. Летняя ночь показалась спокойной, будто предыдущего дня не было. Под потолком кружила небольшая стрекоза, потерявшись, и под окном курила, перебалтываясь, группа подростков, которой всё в этом мире было по колено. А значит, жизнь продолжалась. Рядом с рамой колыхалась от тихого ветра спираль отошедших обоев, и Тэхён завис, но, кажется, всё ещё продолжал трогать чужую тёплую кожу бёдер. — Не куришь, значит? – ровный голос Чонгука, который до этого перебирал кольца его волос, а сейчас выпрямился, разминая шею. — Пробовал, – признаётся Тэхён, вспоминая. – И это злило меня ещё больше. Чонгук молчаливо улыбается, выпуская весь воздух, скопившийся в груди, и откидывая голову вверх, будто прямо с потолка сейчас хлынет тропический дождь. Нет, это где-то далеко, в густом небе, снова бессонно разливался гром. — Как насчёт принять душ? – спросил Ким, глядя за окно. Отличная идея. Только Чонгук опустил голову, собираясь ответить, как его взгляд упал на надпись, сделанную кем-то когда-то прямо на обоях. Красной губной помадой, изрядно стёршейся. «А человек слаб»

***

Чем меньше мы употребляем в речи слово «секс», тем более останавливаем на нём свои мысли. Мишель де Монтень. Чонгук прочёл эту цитатку ещё в детстве, а понял её смысл лишь сейчас, когда они с Тэхёном абсолютно молча принимали душ, никак не обсуждая произошедшее, но мыслями, очевидно, блуждая всё ещё там. Это безошибочно читалось по глазам. За пределами ванной комнаты стало неприветливо и холодно, но они, не глядя, торопливой поступью двух увлечённых друг другом людей даже не заметили, как добрались до спальни, и кожа не успела толком покрыться мурашками. Узкий коридор комнаты, несколько шагов по голому полу, тихая дрель несчастной стрекозы, поцелуи, кровать. А потом крик. Стоило Чонгуку смело упасть в мягкую, ещё до конца не остывшую постель, и он понял, что врезался во что-то. А когда по комнате раздался сонный, переполненный недовольством вопль, Чон вытаращил глаза и убедился, что это не что-то, а кто-то. — Che cazzo?! — Поаккуратнее! — Fesso! Che cazzo? — Je ne comprends pas твой итальянский. Разные голоса в разной степени гнева и как минимум уже на трёх языках разлетелись по комнате как фейерверк. Молчал один оторопевший Чонгук, пока не удосужился понять, что Тэхён бросил его в кровать к Юнги. Того всегда можно было узнать, как только он откроет рот. Но это другое дело. — Ты что забыл в этой спальне? – Чон врубил маленький ущербный ночничок у кровати, и тогда Юнги зажмурил один глаз. Выглядел он по-настоящему сонным, мятым, уже тёплым и хорошо устроившимся здесь. Вероятно, его не смущало, что эта кровать только что была использована. Вихрь волос был в беспорядке, который за ним ещё замечен не был, глаза не фокусировались, зато у него хватало сил врать. Потому что он то как раз всё отлично понимал. Ругательства, прозвучавшие от Тэхёна фонтаном на итальянском, сложно было бы не признать, даже в таком коматозе. — Я спал, – с детской честностью признался Мин. Вот только, похоже, ровно в эту секунду до него дошло, что перед ним находятся двое мужчин без единого лоскутка одежды. Прости, Господи, даже без полотенец. Но в лице он не поменялся, наоборот, начал рассматривать внимательнее, пользуясь дарами освещения, чтобы, вероятно, быть уверенным – не приснилось. — Ого, – протянул он. – Но мой день рождения ещё не скоро. Уверены, что хотите втроём? Я бы предпочёл без Кима. Чонгук к этому заявлению отнёсся вполне спокойно, потому что это, мать вашу, Мин Юнги. Но той же железной выдержкой не обладал Тэхён. Кажется, волосы Чона взвились вверх, когда из-за его спины раздался нечеловеческий вскрик: — Исчезни отсюда нахер, Юнги! — Но я спал! Какого хуя?! На каких основаниях?! – возмущение стало отчётливым, и хотя голос продолжал пьяно тянуться, кажется, он с концами проснулся. — Ты спишь на диване! – с такими словами Ким выволок огрызающегося Юнги из спальни, будто тот был провинившимся терьером. — Мудак! — Frocio! — Чонгук, классный зад! – последнее перед громким хлопком спальной двери. Тишина наступила так же быстро, как и была нарушена, только теперь – в совершенно ином окрасе. Прошло несколько секунд напряжённого дыхания Тэхёна, прежде чем Чонгук опрокинулся в кровать и начал откровенно хохотать. Ким обернулся на него, поначалу хмурясь, но его недовольство сошло ровно на моменте, как он начал любоваться смеющимся Чонгуком. Он когда-нибудь, скажите, вообще видел его таким? А Чонгук знал, что это продлится всего минуту. Но сейчас весь мир казался ему до глупости простым.

***

Они уснули. Самым забвенным и медленным сном, на который были способны, и который вообще настиг их за последнее время. Когда Тэхён открыл глаза, уже не чувствовал усталости, по ощущениям он проспал всю ночь, но за окном до сих пор было мрачно, серо-облачно и тише, чем до того, как он отключился. Значит, прошло не больше часа. Последние сутки казались бесконечными. Если и удавалось забыться, то всего на несколько минут, если повезёт – десятков минут. Голова находилось в полуутреннем забытьи, пустая и оттого же лёгкая, настолько, что Ким, приняв сидячее положение, пошатнулся. Чонгук был рядом с ним, если прислушаться – всё ещё спал. Чутко, тихо дыша. По его сведённым лопаткам хотелось провести рукой, но это бы значило неминуемо его разбудить. Поэтому Тэхён заставил себя отвернуться и спуститься с кровати, следуя в сторону кухни. Жажда. Утолить и вернуться в тёплую постель. Неразличимые силуэты в гостиной, пробираться только на ощупь. У всего общая тень, и она лишала комнаты углов. И среди этого – нить света. Рыжая полоса, просвечивающая сквозь тонкую щель незакрытой двери ванной. Теперь Тэхён скорее осознал, чем услышал, ровный шум воды из-под крана, исходящий оттуда же, откуда и свет. Он распахнул дверь, терпя резь в глазах, и всё его секундное раздражение исчезло. Их в доме лишь трое, конечно, он ожидал увидеть здесь Юнги, но вовсе не таким. Мин едва стоял на ногах. Если бы не раковина, в которую он вцепился, то это положение ему бы сохранить не удалось. При этом его руки эпилептически тряслись, но он не отпускал керамический бортик. А голову просто сунул под струю воды. Полностью. Та пропитала его волосы уже насквозь, струилась по шее и рукам, заливая пол. И неизвестно, сколько он уже здесь стоит. Тэхён понятия не имел, стоит ли нарушать происходящее, ведь это, поймите, был Юнги. По нему никогда не скажешь, хорошо ему на самом деле или плохо, каждый его жест с новым днём имел новое значение. Но сейчас сделалось не по себе. Он вообще заметил Тэхёна? Заметил, как оказалось. И в конце концов, не теряя равнодушия, закончил, выключая кран, и поднял голову, глядя перед собой. Перед собой, то есть, в стену, потому что зеркала не было. Он плохо держал невозмутимость, казалось, раковина треснет от его хватки в любую секунду. — Я бы сказал, что у тебя сильное похмелье, – Тэхён, который всё это время молча наблюдал, теперь проснулся окончательно, – но мне кажется, что дело не только в этом, так? Мин усмехнулся, но это не сказало ровно ни о чём. Эта ночь будто сделала его самым одиноким человеком на земном шаре. — Месяца не прошло, а я уже разучился спать один. Он ответил не сразу, сползая на слабых ногах вниз, пока не коснулся коленями мокрой плитки, а лбом не упёрся в бортик раковины. Наверное, не будь это Тэхён, он бы свернул с темы, а потом и не вспоминал бы об этой минуте больше никогда. Но он, кажется, уже давно проебался, ещё в тот раз, в больнице. Идиот. Юнги прикусывает губу, прекрасно осознавая свои слёзы, которые бегут по щекам, смешиваясь с водой. Паршиво. Радовало одно – у него есть человек, который забудет всё до единого слова и никогда не придаст им значения. Они с Тэхёном не настолько близки, чтобы было иначе. — Как думаешь, он вообще очнётся? Когда-нибудь? – голос хриплый настолько, что слова с трудом можно разобрать. Значит, принял он уже много. – Всё это вшивый бред. Люди после такого не просыпаются. Я знаю, – он резко разозлился. – Так что заткнись! Мин Юнги. У тебя было достаточно времени, чтобы обдумать всё, единственный раз в своей пропащей жизни. Осталось утром лишь сесть на самолёт, и больше он в Южной Корее не появится уже, пожалуй, никогда. Ему незачем возвращаться. Его здесь, поверьте, никто не будет ждать. Люди скучают, но отнюдь не так долго, как считают романтики. У него будет, чем заняться, в странах помимо этой, у него полно ёбаной работы, которой он однажды посвятил своё существование, а теперь у него просто нет иного выбора. Человек-неприятность. Он не может остаться. И уж тем более не сможет поменять свою жизнь. Но с каждым новым словом, сказанным у себя в голове, ему всё больше кажется, что он не может убедить сам себя. — Ты думал об этом всю эту ночь, – не вопрос. Тэхён уверен. И сейчас он садится на пол, к непомерному удивлению Юнги, опускается рядом, чтобы быть на одном уровне. – Не похоже, чтобы ты спал. Мин ничего не отвечает, клянётся, он просто глотает всё, что у него было на уме, и теперь жмурит глаза, беспорядочно мечась зрачками. Тэхён, скажи, какого чёрта? — Я не могу тебе обещать, что он проснётся. Юнги замирает на этих словах. — Честно? Я до сих пор не могу поверить, что ты его полюбил. Потому что ты свободолюбивая сука, Юнги, дикое животное, такие люди не могут к кому-то привязаться, потому что это бы значило где-то остаться. Но ты всё ещё здесь, – Ким обходился без лишних эмоций, но именно сейчас он выглядел неравнодушным, заставляя трещать Юнги по швам. – Я почти уверен, что ты собрался исчезнуть отсюда навсегда и начать всё с начала, в какой уже по счёту раз? Такие, как ты, меня раздражают, – честность, присущая только Тэхёну, на которую Юнги был не в состоянии обидеться. – Потому что ты уверен, что тебе никто не нужен. И, что ещё хуже, уверен, что ты не нужен здесь никому тоже. Зол ли Юнги? Да. У него нет сил на злость, нет сил на обиды, но и нет сил принять настолько откровенную правду. С каким трудом он заставил себя принять, что влюбился в Чон Хосока? Никто из вас и представить не может. Он часами напролёт пытался вынуть из памяти людей, похожих на него, но этот человек, к сожалению или к счастью, оказался вообще первым, которого Мин запомнил. Капли от насморка, которые тот дал ему чёрт знает когда, до сих пор валяются в бардачке его изумрудной Aston Martin. И если бы дело было только в этом проклятом лекарстве. Чон Хосок. С тебя, с тебя началась вся эта заварушка, ты посвятил несколько месяцев своей жизни, возможно, последних месяцев, тому, чтобы разобраться и прийти к справедливости, но не смог довести дело до конца. Только благодаря тому, что ты это начал, сейчас всё менялось. И Мин Юнги, ни разу не имевший отношения к таким крупным оборотам, теперь считал должным довести всё до конца. Да, не силён в аналитике, но он закончил это по-своему, только потому что ты начал. И сейчас мы оказались квиты? Любовь – его промах. И ему же нужно что-то с этим делать. Оставить всё здесь и снова… — Если ты всё решил, зачем столько принял? – Тэхён злится. Он был зол с самого начала, с тех пор как Юнги переступил порог этой квартиры и уже был не в себе. Сложно не заметить. Но, опять же, какого чёрта, Тэхён? — Чон бы первый в этом мире удушил тебя за это. — Если он проснётся, Тэхён, я кожу с себя сниму, чтобы больше не глотать эти проклятые таблетки, понятно тебе или нет?! – Мин затрясся от крика. Что он только что сказал? Да. Любовь – его промах. И ему же нужно что-то с этим делать. Но он не хочет. Он, поймите, просто не хочет, Господи. — У тебя есть не только Хосок, Юнги. Лучше бы Тэхён молчал. Потому что Мин чувствует себя вывернутым наизнанку, для начала в переносном смысле, а спустя минуту – в прямом. Когда сгибается над унитазом и выворачивает желудок наружу, хотя в нём, вообще-то, уже какое-то время совершенно пусто. Закончив, он снова сунул голову под открытый кран, умываясь и, кажется, пытаясь утолить жажду. — Знаешь, Тэхён, лучше бы ты молчал. — Мне часто это говорят, – кивнул Тэхён, теперь поднимаясь с пола и придерживая растерянного Мина под руку. За две минуты тот казался похудевшим в полтора раза и уже не сопротивлялся. — Идём. — Куда? — Ляжешь с нами. Они выходят из ванной. Точнее, выходит Ким, а Юнги тащится за ним, придерживаясь за дверной косяк. Притихший и уже абсолютно на себя не похожий. Удивление и вороватая осторожность не покидали его глаз. Лечь втроём? Серьёзно? — Ты ведь не случайно забрёл в нашу спальню, правда? Юнги вскидывает плечами, не собираясь притворяться. Да, он хочет спать. Он чудовищно хочет спать. И спать не один. Потому что он не один. Вот оно, выходит, как. С каким-то загробным спокойствием он следует сквозь сумрак коридора за Тэхёном, который почему-то не отпускает его руку и который так и не выпил воды.

***

Всему приходит свой конец. Закончилась и эта ночь. Сон сорвало вместе с предрассветной тишиной. Небо только-только тронула утренняя дымка, и до солнца было ещё время, но дороги внезапно ожили. Разносились сирены. Чонгук распахнул глаза, будто и не спал, только прохлада, обволакивающая тело, осталась при нём, когда он встал с постели и метнулся к окну. Пронеслось несколько пожарных машин. Несколько. В одну сторону. Тщетно он пытается проследить их маршрут, но те пропадают дальше по дороге. Чон стоит вот так ещё несколько минут, вглядываясь в туманную улицу, и в конце концов понимает, что уже утро. Наверное, примерно часов пять или около того. Аккуратный почерк под уклоном, никаких угроз. Лишь короткое напоминание… «Это представление для тебя, Чонгук» …и предлог. «Если хочешь это остановить, я буду ждать до утра» Он сдержал слово. Телефон тихо завибрировал с подоконника, и Чонгук, честно сказать, уже от него отвык и с тех пор, как последний раз заряжал, больше не брал его в руки. Глядя на экран, можно было понять, что звонили не первый раз. Это Джин. Чон поднимает трубку. — Джинни. — Чонгук, – голос друга такой чуждый от серьёзности, но всё ещё узнаваемый и тёплый. Этот звонок кажется ему почти ненастоящим. Ещё один фрагмент, по ощущениям, встал куда-то на своё законное место. — Ты не представляешь, как я рад слышать тебя наконец. Чонгук представляет. — Я всё знаю, – продолжал Джин. – Или почти всё. То, что происходит в Сеуле?.. — Да, Джин. К сожалению. — Вот как, – и повисла тяжёлая пауза, так же несвойственная Киму, как и этот тон. Сокджин последний человек, которого нужно было вплетать во всё это. Чонгук мысленно ругает Юнги и Тэхёна за то, что те поставили его в известность. И неважно, при каких обстоятельствах это произошло. Чон ругает и себя тоже, напряжённо опуская веки. — Где ты сейчас? — У Намджуна. Помнишь его? Он решил, что здесь будет безопаснее, чем в Инчхоне, но мне не верится, что это может быть так. Чонгуку ответить на это ничего не может. Ничего хорошего. — Я рад, что ты не один, Джинни, – и это во всей ситуации то немногое, от чего действительно легче. – Не выходи пока из дома. — Чонгук, что будет с Чимином? Что будет с Чимином? Чон замирает с телефоном в руках и не может сдвинуть свои мысли ни на сантиметр. Но слова выпадают сами, тихо, как шелест листвы у оконной рамы: — Он должен за всё ответить. — Кажется, он всегда был таким, – Джин будто не слушал его. Он мог думать только о Чимине. Джин, человек, который плохое видит в людях в последнюю очередь. Особенно в настолько близких людях. — Ты так не считаешь? Чонгук согласен. — Но несмотря на это всё, Гу, я всё равно не могу желать ему зла, – тихий-тихий, голос медленно растворялся в динамике. – Я надеюсь лишь, что в нём осталось то, что сможет его остановить. Кажется, Джин почти засыпал. Ну конечно, всё ещё такая рань. Похоже, он проснулся случайно и первое, что пришло ему в голову – это позвонить Чонгуку. Чонгук жалеет только о том, что не позвонил первый. — Джинни, постарайся уснуть. Возможно, когда ты проснёшься, всё уже закончится. — Хорошо, если так, Гу. Хорошо, если так… Звонок медленно сошёл на нет, и раздались ритмичные, протяжные гудки. Чонгук обернулся на постель, с которой только что встал. Тэхён не проснулся, удобно и так мирно прижавшись щекой к подушке, но не своей, а Чона. За его спиной лежал Юнги, откинув руку в сторону, бледный, но спокойный. Казалось, ничто не могло их разбудить, и Чонгук не собирался этому мешать. В этот раз ему нужно было подумать в одиночестве. На кухне ещё стоял пыльный полумрак и какая-то незнакомая опустошённость, чуждость, которая появилась, стоило ему выйти из спальни и преодолеть несколько метров голыми ступнями по холодному полу. Как только Чонгук вернул на себя уличную одежду, сон ушёл совсем, и на несколько мгновений он задумался о том, что всё ещё любит утро. Утром всё только начинается, и всё ещё можно изменить. Ночью же приходит безысходность и страх, что солнце не встанет. Странно только то, что сейчас он страха не чувствовал. Прекрасно осознавая происходящее, помня каждое слово, сказанное Чимином, и примерно представляя, что случится, если он к нему не приедет, Чонгук не боялся. Голова была чистой. Будто всё уже случилось, будто всё… Он включает телевизор, сразу определяя новостной канал на словах: «…произошёл сегодня в пять сорок шесть утра, нападавшие открыли огонь из автоматического оружия на пороге здания, информации о пострадавших пока нет. Был подожжён и разрушен в ходе взрыва первый этаж, по причине этого центральный вход был заблокирован. Известно, что галерея во время нападения была закрыта для посетителей в ходе последних событий в городе, однако, внутри находился персонал, заступивший на утреннюю смену. По первым данным, люди взяты в заложники. На место прибыли органы…» Вещавшую женщину в строгом костюме сменили кадры, сделанные с вертолёта в прямом эфире. Здание Художественного Центра Гана напоминало большого белого кита, упавшего на бок, оно было окружено по периметру главного здания. Чонгук присмотрелся, подсаживаясь ближе к экрану. Окружено оно было отнюдь не полицейскими машинами – те находились в отдалении, потому что вход белой цепью схватили автомобили и люди в чёрной форме, взводившие оружие на прицел. «…ближе не является возможным в связи с тем, что здание заминировано…» Руки сомкнулись в кулаки, сжимая ткань одежды на коленях. Чему ты удивляешься, Чонгук? Он предупреждал тебя. Иначе быть не могло. Чимин держит слово. Но ты ведь уже принял решение, верно? Поэтому не было страха. За спиной он скорее чувствует, чем слышит, приближающиеся шаги, а обернувшись, встречается с обеспокоенными глазами Тэхёна. Тот перекидывает взгляд на новости, быстро вникая в суть происходящего, и сам вытянулся, глубоко вдыхая полную грудь. Прелюдия закончилась, всё перешло к делу. — Отговаривать тебя смысла нет, так ведь? – догадывается Ким, видя стальные зрачки Чонгука. Тот встаёт, и ответа не требуется. Плевать, с какой из точек зрения он поступает правильно или наоборот. Плевать на мораль и философские убеждения, которые строились тысячелетиями, и плевать ему на все мудрые советы. Чонгук поедет к Чимину и заставит его остановиться. Промолчит, проигнорирует, отвернётся, уедет – считайте, он соучастник. Может быть, он слишком мал, чтобы остановить большое бедствие и десятки смертей, но его одного будет достаточно, чтобы остановить Пак Чимина. Тэхёну остаётся только выдохнуть, но он понимающе усмехается и качает головой. А потом стягивает спальную футболку через голову и идёт к дивану, где ещё с ночи лежат его рубашка и брюки. Он переодевается? — Тэхён, что ты делаешь? — Я не имею права оспаривать твоё решение, а ты не сможешь заставить меня остаться здесь. Плакала наша поездка в Кванджу. Хорошо. Чонгуку ответить нечего. Но ему интересно одно. — Ты уверен, что при виде тебя Чимин не подпишет всем смертный приговор, Тэхён? — Я ни в чём не уверен. А ты можешь ручаться за то, что один рядом с ним будешь в безопасности? Чонгук поджимает губы. Нет, больше нет. Ким считывает ответ на его лице и кивает, застёгивая пуговицы на рубашке, и в это же время приближаясь, чтобы раскрыть Чонгуку ещё одну свою очевидную, но усиленно сдерживаемую реакцию: — Помимо прочего, хер я тебя ещё хоть раз к нему подпущу, – что это? Ревность? Сейчас? Да и ещё раз да. Чонгук смотрит в его сероватые сейчас, при утреннем полумраке, глаза, спокойные, как ровная водная гладь, и неотступные. И, как банально, хочет поцеловать, прервать его медленное, близкое дыхание, но не делает этого. Это желание теперь всегда будет всплывать вот так просто? — Разбуди Юнги. — Как ты собрался попасть внутрь? – резонный вопрос. И это было первое, что сказал Мин, с тех пор как проснулся. — Я об этом не думал, – признался Чонгук, прекрасно понимая, что выглядит идиотом, а может, им и является. – Но он ждёт меня. Стоило им сесть в машину Юнги, как всякое чувство безопасности, пусть слабое, тонкое, но окутавшее их ночью, исчезло, как не было его. Стоял холод, едва ли не мёрзлый, и это в начале лета; небо затянуло бело и тяжело, где-то далеко было слышно кукушку. Но и её гулкий голос померк, когда завёлся двигатель. — Я подброшу вас до «Лотте Апартментс», там разойдёмся. — Где ты будешь после? – Чонгук видел профиль Юнги, видел его глаза, опущенные вниз, в зеркале заднего вида, но тот не ответил на вопрос. Им была важна скорость, поэтому Мин не заботился о дороге, и они добрались быстро. Каждый в своих мыслях, сам при себе, ничего больше не обсуждалось. Все планы расстроились, теперь нельзя было ничего предугадать, нужно было просто действовать и, по возможности, обходится без лишних слов вообще. Время на разговоры себя исчерпало. Город был тих и напряжён, как во время войны. Человека живого не встретишь. А ещё пару дней назад казалось, что Сеул заткнуть просто невозможно, и нет ни часа, чтобы столица спала. И вот, пожалуйста, все любители тихих улочек и безлюдных улиц могут ликовать. Только какой ценой? — Учтите, Пак больше ничего не боится. Юнги покрутил пачку сигарет в руке, и в конце концов одну всё-таки вытряхнул, грубовато тормозя машину у поворота так, что её тряхнуло. После он спокойно, будто даже нехотя прикурил. — Страшнее всего, когда люди ничего не боятся, – согласился Тэхён, покидая машину вслед за Чонгуком. Но обернулся, когда Мин ещё раз окликнул его. — Эй, ты. Береги его, сказал бы я, но скажу – позволяй ему беречь тебя тоже, – Юнги выплюнул дым в воздух, ловя на себе два застывших, понявших, но не понимающих взгляда. – Я буду наблюдать за вами с лучших мест, – и дал по газам, заставляя машину громко взрыкнуть, дымясь на месте, прежде чем сорвался с места. И только ветер был ему единственным попутчиком, да временный дым от сигареты. Они долго всматривались в след его исчезнувшей машины, и оба хорошо понимали, что больше могут и не встретиться. Юнги вольный, будто птица, только птицы возвращаются домой. Пешком, под открытым тяжёлым небом, молча минуя дома и повороты, они преодолели совсем немного, прежде чем услышали оживление. Белый шум, который не спутать ни с чем – это была напряжённая суета, без криков, без громких сигналов, всё в оцепенении молчания, редких приказов и попытки держать контроль. Перед белым Центром Гана раскинулось две стороны, и давление между ними было неизмеримым. Никто не двигался, ни одна из машин, ни один из присутствующих, ни одно из оружий не щёлкнуло. Только полиция, охватившая ближайшие улицы, чтобы никого не подпустить к эпицентру, была раскована немного более. Люди в форме, всё время прислушивающиеся к рациям, сновали туда-сюда, рядом со своими автомобилями, тормоша мёртвую предрассветную тишину разговорами и чиркающими зажигалками. Чонгук не двигался, соображая, как быть здесь, но Тэхён долго думать не собирался и уже отдалился на несколько шагов вперёд. Он хочет поговорить? Чон откровенно чувствует, что идея это хреновая, у них даже документов при себе нет, и он хватает Тэхёна за локоть. — Успокойся, сыграю на дурочка. — Стойте на месте, дальше нельзя, – поздно. Крепкий мужчина в форме без проблем преградил им путь. Они казались здесь, в этих обстоятельствах, просто мальчишками. — Что здесь происходит? — Новости не смотрите? Дальше нельзя. Вам нужно уйти сейчас же. Лицо мужчины выглядело резко недружелюбно, хуже того – уже подозрительно, потому что никто из них двоих не сдвинулся с места. Пройти не выйдет. Не то что в здание, даже приблизиться на двести метров – невозможно. Чонгук дёрнул Тэхёна назад, не сводя взгляда с полицейского, будто тот был сторожевым доберманом. — Мы уходим. — Капитан Чхве! Полицейский обернулся на оклик, за его спиной стоял парень помоложе и, похоже, ждал, чтобы сообщить какую-то новость. При внимании на себя он выпрямился как струна. Так названный капитан Чхве ушёл к нему, бросив на пришельцев последний предупреждающий взгляд. Чонгук в конце концов увёл Тэхёна в сторону, а сам замер у фонарного столба, прислушиваясь к разговору за спиной. Парень, окликнувший капитана, похоже, в силу своей неопытности говорил громко и возбуждённо. Нам передали, что здание курируют не отсюда. Скорее всего, детонатор не в Центре Гана, вообще где-то не здесь и… На пол тона ниже, Гон. Простите, сэр. У таких штук должен быть ограниченный радиус. Не было команды на выезд? Нет, сэр, кажется… — О чём они говорят? – Тэхён глянул вокруг себя, будто находился под прицелом. И Чонгук, который замер с широко раскрытыми глазами, словно не слушал, а читал, нагонял на него волнение. — Чимин не здесь. Скорее всего, не здесь, – выдохнул Чон в конце концов, когда они уже удалились от полицейских машин на пару домов обратно. — Наверное, этого стоило ожидать, – Тэхён остановился, поймав на себе непонимающий взгляд парня, и сосредоточился на его лице. Догадок у Чонгука, судя по всему, не было вообще, и сейчас он пытался считать ответы с лица напротив. Вот только Киму нечего было ему предложить, кроме… — Он бы не стал прибивать к двери весточку просто так. Чимин в месте, о котором бы мог знать только ты. Есть идеи? — Есть. Почему Чонгук вообще не думал? Ответ будто с самого начала крутился в его голове, но он счёл это за очередное навязчивое воспоминание. Чимин совсем не изменился – вот он, корень всего. Одиннадцать лет назад, будучи всего лишь пятнадцатилетним парнем, он тоже мог рискнуть всем, чтобы получить всё или ничего. День, о котором Чонгук вспоминал сегодня с самого утра, в тот день уже можно было понять всё подчистую. Понять, какая обжигающая тьма кроется за этой ослепляющей улыбкой Пак Чимина. — Я знаю, где он может быть. Со спины послышались шаги, тяжёлые, быстрые и уверенные. Чонгук не успел обернуться, зато увидел, как за секунду изменилось лицо Тэхёна – на полное непонимание и предостережение явной угрозы. И оно подтвердилось, когда Чон почувствовал грубую руку на своей футболке. Его резко сорвали с места и толкнули к ближайшей стене, кажется, это было здание почты. Потому что Чонгук врезался в ёбаный почтовый ящик своим плечом и раненой спиной, в которой моментально прорезалась боль, сводящая его мышцы. Перед ним был мужчина в форме, абсолютно незнакомый человек средних лет, выше Чона на голову и плечами перекрывающий ему обзор на весь прочий мир. — Эй, какого чёрта? – это Тэхён, он не заставил себя долго ждать, толкнув незнакомого мужчину в грудь, что тот сразу же ослабил хватку. А потом он неожиданно назвал полицейского по фамилии. — Квон, что ты творишь?! — Давно не виделись, Ким Тэхён. Прости, но нам с твоим другом нужно поболтать. Как тебя зовут, парень? Чонгук неприятно нахмурился, беззастенчиво прожигая взглядом дыру в непоколебимом, как бишь его? Квоне. — Вы всех «на поболтать» швыряете в стену? — Будешь пререкаться, я ещё и табельное достану. Имя. — Чон Чонгук. Теперь полицейский смотрел на него неуловимо иначе. Будто у Чонгука потрясающим образом выросло две головы и пять глаз. Квон ненароком взглянул на Тэхёна. Ким клином вбился между ними двумя, похоже, не располагая доверием к знакомому, однако, взгляд его, кажется, быстро понял. Что, блять, здесь происходит? И этот вопрос очень быстро себя исчерпал, не успел Чонгук им задаться. — Чон Чонгук, Инчхон, одиннадцать лет назад, накрыли подпольную группировку. Потерял отца. — Спасибо за напоминание, – выплюнул Чон, ощетинившись. – Беседа окончена? Я могу идти? — Знаешь, Чон, я всё думал, – начал Квон, приняв уже нарочито расслабленную позу и вынув из верхнего кармана сигарету, прикуривая. – Пятнадцать лет – это уже ни черта не ребёнок. Согласен? Подростки и в более раннем возрасте людей убивают, это, можешь верить на слово, не новость в моей работе, – Чонгук только сейчас присмотрелся, но этот мужчина отличался от того же капитана Чхвэ, которого они видели здесь минутами ранее. Этот больше напоминал нарушителя закона, нежели его стража, во всём: развязная поза, небрежно задёрнутая форма, закатанные рукава и волчий взгляд светло-серых глаз, поперёк одного из которых рисовался шрам. Чонгук не удивился, если бы он… — Тогда почему тебя приписали к жертвам, Чон Чонгук? Не потеряй ты память, на своё счастье, всё сложилось бы иначе, полагаю. Твой отец был шишкой, и крупной, а я верю в наследственность, – он, всё это время смотревший в сторону, теперь прочертил взглядом по Чонгуку. – И сейчас оказывается, что ты, счастливчик, снова замешан в каком-то дерьме. Ты знаешь местоположение террориста, который прямо в данную минуту держит под прицелом ровно две трети бюджета страны. — Да, это так, – парировать Чон не стал. — Тэхён, больше всего я поражён, что ты с ним. — Завались, Квон, – чистосердечно попросил Тэхён. – Ни ты, ни другие по твою сторону понятия не имеют, что происходит. — Так может ты мне, блять, объяснишь наконец, Ким? – капитан Квон повысил голос, не уверенный, к кому из этих двоих вообще стоит обращаться. – Назови мне причину, по которой я не должен повязать твоего дружка? — Назови мне причину, по которой должен. Просто выслушай его, – Тэхён взглянул на Чонгука с некоторой долей надежды – надежды на его доверие. – Возможно, получится помочь. Мягко говоря, доверие требовалось здесь далеко не от Чонгука. Ему не нужно было доверять этому Квону, чтобы попытаться исправить ситуацию. Но от отношения этого человека к происходящему теперь зависело больше. Несмотря на их короткую, холодную переглядку, полицейский всё-таки уступил. — Говори. — Чимин в Инчхоне. Это неточно, но больше ему быть негде. Только если решите рвануть туда прямо сейчас, учтите, терять ему уже нечего, и он нажмёт на кнопку, как только вы предоставите ему такую возможность. Возможность уйти красиво. Чонгук сглотнул. — Он без сомнения отправит и это здание, и его содержимое, и людей в преисподнюю. — Отлично, парень, значит, ты предлагаешь оставить его в покое, так? — Нет, – Чон начинал раздражаться, но держал себя в руках. Нельзя, чтобы пустые эмоции сейчас нарушили ход его мыслей. – Он ждёт меня, и, если я приеду к нему прямо сейчас, всё может измениться. — Какого хрена? Ты… — Мы с ним старые друзья, сэр. Не более того. — За дурака меня держишь? — Что я получаю, рассказывая об этом вам? – нет, Чонгук вполне, даже больше, понимал эту подозрительность, но, блять, нельзя же быть настолько упрямым козлом. – Нужно ехать сейчас, вы меня слышите? Времени нет. Пожевав мысли, Квон всё это время не избавлял Чона от своего пронзительного, остроконечного взгляда, будто только этим хотел выдавить из него все внутренности. — Один ты не поедешь. — Если он… — Я возьму с собой небольшой наряд, и мы подбросим тебя до Инчхона. Ты просишь встретиться с Паком в одиночку – хорошо. Но я глаз с тебя не спущу. Приведёшь меня к нему – сделаю вид, что впервые тебя вижу, Чон, но учти, – мужчина наклонился, вытаскивая истерзанную зубами сигарету и отшвыривая её на тротуар, – замечу неладное – пойдёшь за решётку. Вот и весь разговор. Пан или пропал, Чонгук, и третьего тебе не светит. Как же так происходит? Какого чёрта? Всю жизнь, казалось бы, ты пытаешься быть дальше от края ямы, а выходит, что только неминуемо движешься по направлению к ней. Как сопротивляться этому? Может быть, сопротивляться – это и есть главная ошибка, кто знает. Чонгук выдохнул всё, что было в лёгких, и поймал на себе взгляд Тэхёна. Да, он был встревожен, да, был зол, но всё это мелочи в сравнении с одним – уверенность, застывшая в глазах. Мол, если ты в дерьме, то я и подавно, помнишь? Чонгук помнит. Не стоит опасаться тьмы, если ты в ней роешься с самых пелёнок. Через несколько минут они снова были в машине. Капитан Квон взял обычный, гражданский, а не служебный транспорт. Хорошо, значит, он принял правила игры. Когда или если всё это закончится, Чонгук клянётся, что до конца жизни будет ходить только пешком, потому что каждый раз любой из автомобилей, в который он садится, может обернуться гробом на колёсах. Инчхон встретил их первыми скромными лучами рассвета, что быстро терялись в тёмной поволоке ещё не осевшего тумана. Никто за всю дорогу не проронил ни слова, еще одна молчаливая поездка, и чем ближе они были к берегу моря, тем сильнее было давление, разом упавшее на плечи Чона. Не то чтобы он не хотел сейчас этой встречи. Хотел. Но только для того, чтобы она стала последней. Много ли желания у вас оказаться там, из чего вы еле выгребли? Для полной картины Чонгуку не хватало только встретиться со своим отцом, но вот этого уже, к сожалению или к счастью, никогда не произойдёт. — Остановите здесь. — Здесь? Не далековато? – скептически спросил Квон, одну руку вывесив через открытое окно. — Останови, – попросил следом Тэхён, а сам рефлекторно сжал пальцы поверх пальцев Чонгука. Он не хотел оставаться в машине, он не хотел отпускать его, он всю дорогу думал об этом и нервно стучал пальцами по колену, и Чон, уж поверьте, заметил это сразу. Но он не мог успокоить Тэхёна, не мог ему ничего пообещать. Вместо этого лишь долго, внимательно посмотрел в его взволнованные, горящие неспокойной искрой глаза. — Я скоро вернусь. Ким выдохнул, понимая, что руку нужно опустить, но и это простое действие позволил себе не сразу. — Я буду ждать, Чонгук, – это уже была угроза. И Чон вобрал в грудь побольше воздуха, заставляя себя отвернуться от этих глаз, открыть машину и выйти. Задержался только затем, чтобы подойти к полицейскому Квону, выбравшемуся наружу покурить, и озвучить одну просьбу, и так, чтобы этого не услышал Тэхён: — Если Пак захочет меня убить, не вмешивайтесь. Свихнулся, парень? Может быть. Может быть, давно. Но Чонгук уже спустился в переулок, узкая каменная лестничка вела между стенами одноэтажных домов, вдоль которых – старые разбитые бочки, цветочные горшки, оконные рамы без стёкол и вывешенные сохнуть покрывала. Пахло сыростью и солью, мокрой травой – это сквозь камень пробивались стебли и цветы-сорняки. Было тихо, сюда не пробивался и ветер – ему было бы тесно. И Чонгук вдохнул полной грудью, будто и ему здесь места сделалось мало. Спустившись туда, где проулок кончался, он поднял взгляд на стены вокруг себя. Они были расписаны почти полностью, не считая тех пятен, которые успели закрасить хозяева зданий. В основном тут были нецензурные надписи и изображения кривых членов, но иногда попадалось и что-то иное, например, трёхцветная кошка, изображенная на стене в трёх забавных позах. Или красный силуэт лошади с большими глазами, а ещё те маленькие пятнистые рыбы, которые были уже плохо различимы из-за прошедшего времени. Надписей стало больше, одни перекрывали другие, и так до самых крыш. Конечно, владельцы не уступали, пытаясь спрятать безобразие всё новыми слоями краски, но долго пустое место, похоже, не держалось. Трёхцветная кошка – жива ли она ещё? – стёрлась до белизны, но её никто не тронул. Большие буквы «ЛЮБОВЬ ЗЛА» разрезали белых китов поперёк, но в остальном они остались прежними. Под ними покоился сдутый детский мячик и две недопитые бутылки пива. Больше Чонгук ничего не разглядывал, окутанный старыми образами до удушья, он почти сразу покинул переулок, выходя на проезжую часть. Мимо неспешно прокатилось несколько машин. Чонгук шёл по памяти, легко ориентируясь в привычных местах, от которых теперь, да и уже давно, веяло холодом. Море будто вовсе не менялось с годами – от лета к лету всё то же, своенравное и необъятное. Чонгук остановился, чтобы задержать взгляд на ленивых волнах, уходящих в туман, и понял – менялось. Море было совсем другим. И ни разу он не наблюдал его одним и тем же. Итак, это место здесь. Он угадал. У моста, где перила ограждали дорогу от крутого склона, ведущего к берегу, стоял Чимин. Его Чимин. Как тогда. И белую одежду так же опоясывал ветер, и то же скромное солнце застыло в волосах, и сам он замер ровно как в тот день – будто не замечает ничего вокруг, но это притворство. И всё было то же, а всё-таки и совсем другое. Чимин, что ты делаешь? Ты можешь упасть. — Действуйте по моей команде, – приказной голос, лишённый эха. Чимин говорил в рацию, потрескивающую в руке, пока окончательно не выпрямил спину, словно человек, готовый к прыжку. — Ты пришёл, – это было адресовано уже ему, Чонгуку. — Ты знал, что я приду. — И всё же, поверь, мне приятно, – Чимин не обернулся, но всем нутром была слышна его улыбка на губах. — Но прости, сейчас мы будем разговаривать по-другому. В кронах вверх взмываются птицы, разнося шелест и хлопот крыльев над головами. И всё это – когда Пак становится лицом к Чонгуку и лёгкой рукой достаёт пистолет, тяжело лёгший в ладонь, неопределённо. Ты или я? Сердце падает в груди, пропуская удар. Хочется сказать «стой». Крикнуть «не надо». Но Чон молчит. Потому что всё, что возникло между ними, словами и криками уже не решить. — Это того не стоит, Чимин, – но голос поддался страху, охрип. — Не стоит чего? — Твоей жизни. Пустые. Глаза Чимина были абсолютно и безнадёжно пустые. Янтарь угас, будто он был уже мёртв, и Чонгук прекрасно понимал – его друг сам не понимает, что делает. Потому что считает, что ему ничего больше не осталось. — Убеди меня в том, что пришёл сюда не ради этих дрянных полотен. — Ты хочешь взять, сколько получится, а остальное уничтожить, правда ведь? – правда. Чонгук это понимает. Чимин поставил на кон всё разом, и либо он всё получит, либо всё потеряет. Во втором случае, Пак всё закончит прямо здесь. Но если он выкинет удачные карты? Что тогда? Ответ простой – ничего. — Но искусство нельзя украсть, Чимин. Его нельзя сжечь. Да, Чон соврёт, если скажет, что пришёл сюда только ради Пака. У него есть слабая надежда остановить неизбежное, вот только… — Искусство не горит, не тонет и не исчезает. Всё, что ты объявил своей материальной наживой – само по себе уже бесценно. Веришь ты в вечность или нет – это неважно. Оно будет жить, когда умрёшь ты, и будет жить, когда умру я, и никто не сможет главенствовать над тем, что принадлежит вечности, – Чонгук закрыл глаза, говорить ему было сложно, сложно, потому что каждое его слово здесь было важно. Он должен говорить, пока его слушают. – Не думай, что я пытаюсь переубедить тебя или предаться философии. Ты сделал свой выбор. Но, Чимин, в здании ведь люди. Люди, которые никак не относятся к тебе и ко мне, – Чон, до этого призывающий себя к спокойствию, теперь безоружно, и оттого зло выдохнул. – Прости, но мне не наплевать. Чужие пальцы сомкнулись на рукояти оружия, и к горлу Чона подступила тошнота. Если Чимин выстрелит… Но выстрела не произошло. — Мне не наплевать, и только поэтому я пришёл бы сюда, даже если бы всей этой катастрофы в центре Гана не было. Я не дам тебе упасть, сколько бы ты ни прыгал с края. — Что случится, если я нажму на кнопку? Чонгук вскинул брови, пытаясь прочитать смысл вопроса на чужом лице, но это было бесполезно – он не мог понять Чимина ранее, не сможет и сейчас. Что случится, если он нажмёт кнопку? — Тогда каждый потеряет для себя что-то сегодня. Но ты потеряешь всё. Смех. Тихий, короткий, ближе к простой, безобидной усмешке, но это пробрало Чона до костей и глубже. Что-то в его груди дёрнулось. — Мне было, – Чимин мотнул головой, совершенно не стесняясь дула у своего лица, – лет одиннадцать, когда я впервые позволил себе засмотреться. Это было впервые, – голос надорвался, пропуская нервозность. – Я, знаешь ли, понятия не имел, какого это, любить парня. – глаза Чона раскрылись шире. И он бы не хотел слышать продолжение. – Но я точно знал, что тебя – люблю. И так – с самого детства, пока взгляды не переросли в мысли, а мысли – в действия. Пак всё помнит. Помнит до сих пор. Это был солнечный, жаркий день весны. Школьный класс, слепящие в оконное стекло яркие лучи, урок корейского. Чимин если не был отличником, то всегда стремился только к этому, но тогда и с того самого дня перестал слушать учителей. Потому что ровно раз в неделю, когда проходили совмещённые занятия, его голова была повёрнута в ту сторону, где через две парты сидел Чон Чонгук. На год младше, опрятный, но закрытый мальчишка, отвечающий на вопросы с опозданием. Пак понятия не имел, что значит признаться в любви и как это происходит, но если бы он мог – он бы сделал это уже тогда. — Уже тогда я был готов на всё. И я пошёл бы на всё ради тебя, Чонгук. И я иду на всё ради тебя сейчас, блять, сколько бы раз тебя у меня не отнимали, я иду на всё! Переживу, если всё потеряю. Ты понимаешь?! – он кричал. – Но я не потеряю тебя. Я не… – теперь руки его предали, они дрожали. Курок дрогнул. Чонгук преодолел это опасное расстояние в несколько шагов, которое казалось длинною в несколько десятков лет, и всё ради того, чтобы сцепить руки на плечах Пака, поймав его, как палый кленовый лист. — Но я не принадлежу тебе, Чимин. Очнись. Мёртвые глаза шелохнулись в чуждой себе влажной пелене, в них блеснуло то давнее солнце. Всё, что там было – это монолитное отрицание, слепота. Он не понимает. Он отказывается понимать. Невозможно сломать человеку последнюю опору и при этом уберечь от падения. Чонгук не справится с этим. И он просит прощения за каждое слово. — Отнять можно только иллюзию. У тебя никогда не отнимут то, что является твоим, – Чонгук говорил громко, бил наотмашь, не жалел, не распинался, возможно, безвозвратно разрушал близкого себе человека. – То, что должно быть твоим, будет твоим, несмотря на твою слабость. Зрачки Чимина дёрнулись, ожили. — То, что не должно быть твоим, не будет твоим, несмотря на твою силу. Чимин не лгал. Единственная его слабость – это Чонгук. Сила воли, привычка к терпению, выдержка – всю его грёбаную жизнь это были его самые сильные, выстраданные качества, взращённые с подросткового возраста, и против – всего одна слабость, из-за которой всё это лопнуло по швам. Потерять всё. Вот так просто и в один день. Потерять даже то последнее, что тебе, оказывается, и не принадлежало? — Замолчи, – так тихо. Он хотел избавиться от рук Чонгука, которые сейчас обвили его плетями, он хотел избежать его взгляда. — Я прошу, прекрати. Ты разрушишь себя, но ничего не получишь взамен. — Замолчи! Замолчи. Замолчи. Замолчи. Чонгук держал тем крепче, чем сильнее Пак бился в его руках. Он уронил несчастную кнопку, защищённую стеклянной крышкой, и Чон дал себе секунду, чтобы отбросить детонатор ногой. Говори. Говори, пока тебя слушают. — Однажды ты выбрал двигаться вперёд. Что? — Все те девять лет, я знаю, ты, скорее всего, и не вспоминал обо мне. Чонгук не имел никакого права судить чужую жизнь. Но теперь, когда он смотрит, как в его руках умирает близкий человек, он хочет сказать одно – тот выбор был самым лучшим, который когда-либо делал Чимин. И сейчас он хотел бы донести это до него. И встряхнул его за плечи, заставляя смотреть только в свои глаза, заставляя думать только о своих словах, заставлял держаться за себя. — Потому что отпустить – не значит потерять, Чимин. Чужие глаза, налившиеся от вставшего яркого солнца, были осознанными больше, чем когда-либо, и это осознание либо расцветёт, либо через секунду рассыпится прахом навсегда. И Чонгук не может точно сказать, что произошло дальше. Его оттолкнули, и он больше не мог чувствовать в ладонях дрожащие плечи. Да и те уже не дрожали. Насколько твердым стал взгляд, настолько же крепко Пак стоял на ногах. Он был далеко. Далеко настолько, что дотянуться уже не вышло бы, и Чон поджал губы, когда пистолет подняли вверх. Целясь в него. — Если прикончу тебя, смогу ли я двигаться вперёд? – ещё один вопрос, ответ на который не будет озвучен. Ведь он уже хорошо известен Чимину. И потому его оружие меняет цель – дуло прижимается к его собственному виску. Чимин рассыпается в прах. Нет. Нет. Тело Чона окоченело. Он знал, что не успеет. Не окажется быстрее пули. Но всё равно в одно мгновение заставил себя сорваться с места, каждую ступню ощущая прибитой к земле. Он не хочет думать о том, что не успеет. Он не может представить, что будет, если он не успеет. Но у него нет даже минуты. Выстрел. Оружие Чимина падает с моста, утопая на склоне, а в перила врезается кровавая дорожка брызг. Он жив. Господи, он жив. Но кисть, в которой был пистолет, раздроблена и залита красным. А Пак даже не вскрикнул, лишь тихо заскулил, падая на колени и ошеломлённо, будто не признавая, смотрел на свою руку. Скорее всего, он может с ней попрощаться. — Взять его, быстро, – голоса из-за спины. Чонгук видит лишь ноги полицейских, что обходят его, и сам не понимает, в какой момент оказался на коленях, рядом с Чимином, в быстро разрастающейся луже крови. Алый цвет ярко играл на солнце. Всё случилось быстро, слишком быстро, чтобы Чон успел осознать, чтобы успел понять хотя бы то, что Чимин живой. Что выстрел произошёл не из его оружия, а стрелял, скорее всего, капитан Квон. Да, Пак сидит перед ним, перед Чонгуком. Как птица, влетевшая в окно. Он живой. Но Чонгук его потерял. Вероятно, теперь навсегда. Когда конец не приносит тебе никакой радости, можно ли считать его счастливым? Вот, ты сделал всё, что хотел. Ты сделал даже больше. Ты справился. Важно не то, должно было произойти это так или иначе, важно – что это произошло, наконец. А ты оказался к этому не готов. Прошло около часа с тех пор, как Пак Чимин был взят под арест. Центр Гана остался вне его контроля, а потому устоял. Обойтись совсем без жертв не вышло, и не вышло бы, но большинство персонала покинули галерею живыми ещё прежде того, как последний наёмник Пака сложил оружие. Неизвестно, сколько его людей ещё придётся найти по всему Сеулу, по всей Южной Корее, но эта история уже обойдёт Чонгука стороной. Он не считает себя героем. Когда капитан Квон подошёл к нему, чтобы торжественно похлопать по спине, Чон попросил его об одном – не оглашать, как всё было на самом деле. А желательно, как мужчина и обещал – сделать вид, что он видит Чонгука впервые. Причина такого решения проста как деревянная монета – он устал. Устал от собственных принятых решений. Это то, что останется с ним навсегда, то, что осядет внутри, как прогорклый пепел сигареты, и будет питать собой стенки его внутренностей. Это ты, Чон Чонгук, всю жизнь избегавший себя, прежде чем понять всего одну вещь – никто не обязан заранее знать, как он поступит и к чему это приведёт. Сейчас перед тобой тот знакомый, белый песчаный берег, и хуже всего – оно, море – необъятное, непостоянное, вечно подвижное и не поддающееся контролю. Совсем как жизнь, не так ли? Сегодня тепло. Вокруг уже тихо сновали люди, их далёкие разговоры, беззвучные шаги зарытых в песок ступней, никакого смеха, одно только осязаемое желание уединиться. Ты был среди них как единственная ворона в стае других птиц. Слышал их, но не понимал, о чём они говорят. Не был их частью. Так что ты здесь делаешь? Ищешь покой? В знакомом когда-то месте, теперь смотришь за горизонт, пытаешься рассмотреть там время, которое утекло, и обыкновенно ошибаешься, если думаешь, что рассмотришь. Что да, то да. Теперь всё по-другому. Пустота и одиночество, в которых ты спасался, теперь казались странными, и вместо покоя, пусть мысли и были собраны, а ты оставался потерянным. Ледяные руки, одна к другой, судорожно тряслись, и дыхание сбивалось, учащалось, ударяясь о лёгкие. Чонгук рывком поднимается с песка, а в голове одно – он должен быть не здесь. Всё было не тем. Порыв солёного воздуха толкал его в спину, подбрасывал волосы, и ресницами опущенных век он чувствовал скользящую по ним песочную пыль. В голове не задержалось ни единого места, куда бы он мог уйти – потому что такого не было. Потому что… Поднимает голову как по негласному щелчку, чтобы в этот же момент взгляд пересёкся с чужим. На краю пляжа, там, где дорожка переходит в берег, замер Тэхён. Чёрную рубашку раздувал по груди тёплый ветер, беспорядочные кудри открывали лицо, которое ничего не выражало. На нём не прочитать ответ. Тэхён пришёл сюда за ним. Тэхён и был ответом на каждый из его вопросов. Потому что Чонгук, глядя в чёрные бусины его глаз, находит свой покой. Это всего лишь взгляд, всего лишь возможность видеть друг друга, всего лишь – или этого достаточно? Чонгук тревожный, отрешённый, уставший и мрачный, нежный и хрупкий, но при этом непробиваемый и непонятный. Но под этим взглядом сложила оружие пропитавшая его темнота. Ход времени возобновила первая упавшая капля, и Чон вышел из оцепенения. Пожалуй, лишь сегодня не опустил голову вниз, а поднял её навстречу сеявшему дождю. И кожа его дышала каждой крошечной каплей. Почему ты так любишь дождь? Потому что он напоминает мне о тебе.