Пульс

Козуме Кенма прекрасно понимал, что толпа, окружившая дверь его дома — социальная аномалия. Нормального человека не окружают на пороге его дома, не пытаются схватить, ограничить свободу передвижения или даже затоптать. Такому отношению во все века подвергались только плохие люди — воры, убийцы, еретики, предатели. Такому отношению порой подвергались и великие — Сократ, Джордано Бруно, Иисус. Теперь же человеческое внимание топило какого-то Кенму — не великого и не злодея нации. Агрессия, с какой кричали его имя, стонали какие-то предложения, протягивали к нему руки — напоминала путь искупления, по которому шел приговоренный, пока в него бросали гнилье и камни. Он не человек, он сам Грех. Что-то, у чего нет души, чьи мнения и чувства ничего не значат в сравнении с их. И в то же время он — бог. Перед ним падали на колени, к нему тянулись, будто касание его плоти целительно. Козуме преподносился толпе как неприкосновенный — слишком грешен, слишком богоподобен. Лучший из лучших, худший из худших. Мир роптал, ревел и разверзался везде, куда бы он ни ступал. И это не казалось нормальным. Истерический гвалт напал на него, вспышки и рокот работающих камер слепили так неистово, что иной эпилептик упал бы в приступе. Инстинктивно ладонью заслонил взор от умервщляющеего внимания незнакомых людей, ноги сами собой несли его вперёд. Боковое зрение фиксировало каждый поднятый телефон, каждый протянутый палец, каждое дыхание в его сторону. Слишком много, слишком громко, слишком мало места вокруг. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — КЕНМА! — КЕНМА! — КОЗУМЕ, СЮДА! СЮДА! ЭЙ! — А-А-А-А, КЕНМА! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — ТЫ СПАС МЕНЯ! — КЕНМА, МНЕ ЖАЛЬ! — ЧТОБ ТЕЦУРО СДОХ! — ДА! — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, КОЗУМЕ! — ТЫ ЛУЧШИЙ! — КЕНМА, СЮДА, СЮДА! ПОСМОТРИТЕ В КАМЕРУ! — КЕНМА, КАК ДЕЛА?! — КЕНМА! — КЕНМА! — КЕНМА! Иногда он думал, что понимал тех, кто сотни лет назад шел к эшафоту — голодный, грязный и связанный по рукам — и молча принимал унижение и удары пропавших продуктов и острых камней. Эшафот становился надеждой — всё скоро закончится. Толпе все равно на тебя, никто из них не интересовался душой осуждённого. У осуждённых не могло изначально иметься души, верно? И пройдя среди них, место смерти превращалось в землю обетованную. Разница с сегодня лишь — Кенме не светило избавление смертью. И тогда он хотел лишь пропасть. Сесть на лодку и пропасть в море. Взлететь и никогда не приземлиться. Зайти в лес и не выйти. Он прилагал усилия, чтобы не заплакать. Улыбка застыла на его губах, свободная рука вяло махала. Ещё пару шагов. Только держать улыбку. Впереди не виднелся эшафот, этой толпе не могло быть конца, и всё же он убеждал себя — ещё пару шагов, всего только пару шагов. Внимание — валюта, и он обязан делать верные ходы, чтобы обращать гнет протянутых рук в деньги. Так ему говорило начальство. Так он получал доступ к лучшим ролям, интересным фильмам, истинным людям искусства. Это лишь последствия продажи души дьяволу. Все музыканты и актеры проходят через это. Звезда сияет, звезда освещает и, в конце-концов, звезда взрывается, не выдержав собственной мощи. Таков мир. Ещё пару шагов. Дверь машины захлопнулась за ним, и заглушенные голоса превратились в бессвязные всплески звуковых волн. Кенма шумно выдохнул, роняя голову в руки, цепляясь пальцами за волосы. Он выдохнул ещё и ещё, убеждаясь, что способен дышать. Спина качнулась назад, когда машина двинулась с места, Кенма расслышал недовольный гортанный звук водителя — должно быть, кто-то из собравшихся загородил ему дорогу. О тонированное окно ровно билось: — КЕНМА! — КЕНМА! — КЕНМА! **** Он лениво приоткрыл глаза, чувствуя, что сна не хватило. Сознание почти растворилось на волнах дрёмы, когда чужие теплые губы бережно коснулись каждой костяшки каждого бледного пальца, будто Кенма самая редкая драгоценность, требующая трепетного обращения. Каждое касание щекотливо отзывалось в нижней части живота, а на местах поцелуев будто распускались цветы, сохраняя ощущения поцелуев. Мягкий бриз кондиционера гладил волосы, утреннее солнце ласкало щеку, и кровать окружала безупречная тишина. Шорох одеяла и едва слышные прикосновения губ лишь углубляли безмолвие, и сонный разум Кенмы лепетал в умиротворении, позволяя расслабиться, позволяя снять защиту с напряжённых плеч, освободить скованную грудь, отпустить сжатую челюсть. Нос свободно вдыхал домашний запах и выдыхал чернь тревожности, заполняя тело живым цветением, напоминая, как жизнь может быть приятной. Губы Тецуро коснулись запястья, предплечья, плеча, затем линии подбородка, и Кенма ощутил теплое дыхание на своем лице. — Я знаю, ты не спишь, — в шепоте слышалась улыбка. Кенма не ответил и не поднял глаза, притворяясь, что не услышал, хотя знал, что моргает, и его глаза открыты. — Хочешь ещё поспать? — спросил улыбчивый шепот Тецуро. Его волосы защекотали лоб Кенмы, когда Тецуро придвинул свое лицо вплотную, и их носы соприкоснулись, выдыхая друг в друга. Кенма хотел ответить, но ему было искренне лень издавать звуки или пошевелить головой. Вместо этого он высвободил руку из пальцев Тецуро и скользнул в самое пекло, где скрывался от глаз гладкий торс. Ладонь сама собой принялась выводить неспешные узоры на обнаженной спине, пока не улеглась в изгибе талии, сонно замирая, и глаза Кенмы вновь отяжелели, закрываясь. Рука Тецуро легла на пояс Кенмы, и придвинула ближе, сливая тела в единый симбиоз переплетённых ног и целующихся животов. Жара накрыла Кенму; не душила и не вызывала жажду, как Солнце, но расплавляла и расслабляла, рассыпала время на песчинки, сотворяя из каждого мгновения целостную бесконечность. Сотни беспрерывных вечностей, где происходит ровно та же жара, где царит ровно тот же симбиоз. Поцелуй расцвел ровно меж бровей, где к старости у Кенмы точно образуется морщинка, и он понял, что снова хмурится. — Чем сегодня займёмся? — тихо спросил Тецуро, его губы шевелились поверх лба Кенмы, приятно щекоча. Кенма издал недовольный стон, отказываясь прощаться со сном. — Котенок, не вредничай, — Тецуро усмехнулся, его утренний голос ниже обычного посылал волны, вибрирующие через все тело Кенмы. — Я не против остаться в кровати. — Кенма почувствовал, как против его лба расцветает ухмылка. — В конце концов, есть целый каталог вещей, которыми я непрочь заняться, не смещаясь отсюда. Жар, приливший к лицу Кенмы, не имел отношения ни к солнцу за окном, ни к пуховому одеялу посреди лета. Он спрятал нос в шее Тецуро, щекой ощущая вибрирующий из Куроо смех. — Но помнишь, как мы вчера обсуждали, куда хотим сегодня сходить? — продолжал Тецуро все тем же низким тоном, полным ласки. — Я бы с удовольствием вышел на улицу сегодня. Кенма зарылся носом глубже, надеясь поместиться полностью. Он не хотел вставать. Не сегодня. Никогда вообще. Но Тецуро умел настоять, когда хотел. Он выманил недовольное лицо Кенмы поцелуями в макушку и довольно рассмеялся, наблюдая за строгим взглядом заспанного возмущения. — Я знаю, как сильно ты хочешь сходить на выставку, котенок, — сказал он, ничуть не воспринимая угрозы, мысленно посылаемые в его адрес. — И сегодня мы пойдем. Ты и я. — Нас узнают, — тихо произнес Кенма свои первые слова за сегодня. Тецуро улыбнулся шире. — Оно вещает! — восторжествовал он со смехом, поднял ладонь к щеке Кенмы и поцеловал его губы. Короткий, привычный поцелуй, желавший доброго утра, будто не было ничего естественнее. И ничего естественнее правда не существовало. — Нас всегда узнают, — вновь сказал Кенма, фокусируя взгляд на губах перед собой. Доброе утро. — Я предупрежу менеджера, что мы собираемся в Шибую, и он предупредит работников музея, — Тецуро пожал плечом. — Даже если нас сфотографируют, это будет издалека и плохого качества. — Но… — Мне всё равно, — мягко перебил Тецуро, его губы улыбнулись. — Я хочу провести выходной со своим любовником, и хочу сводить его на выставку, которую он хотел увидеть весь год. И поступлю именно так. Кенма резко вытолкнул воздух из носа, смеясь. — Повезло твоему любовнику, — пробормотал он. Тецуро снова поцеловал его, и Кенма жадно проглотил улыбку между ними. — О, я знаю, — самодовольно протянул Тецуро, и Кенма тихо прыснул. Руки самозабвенно потянули Тецуро на себя, поворачивая пока он не навис над Кенмой, роняя поцелуи на его губы, один глубже другого. Тишину утра покрыл перламутровый слой смеха и перелив двух имён, разносившихся по спальне с сокральностью церковных клятв. **** Кенма поднял голову только когда двигатель заглушили, и водитель сообщил, что они на месте. Жалея, что позволил укачать себя за двадцать минут езды, Козуме поблагодарил водителя и тут же покинул салон, вываливаясь на подземную парковку. Скорее из параноидальной привычки, чем действительной нужды, он натянул капюшон толстовки по самый лоб и побрел к лифту, пряча руки в карманы. Менеджеры встретили его с более, чем натянутыми улыбками. Усадили на диван, сами сели в кресла напротив, позволяя кофейному столику служить посредником. Сорокалетний Манабу Наой явно старался иметь сочувствующий вид, но объем полученных выговоров сверху несколько коротил его выражение лица. Он, в первую очередь, являлся сотрудником компании и занимался финансами, по-настоящему сочувствуя только цифрам на банковских счетах. Мэй Наметсу, в чьем доме они собрались, напротив, беспокойно порхала взглядом по лицу подопечного, ища признаки упадка. Но Кенма всегда пребывал в упадке и сомневался, что новые перемены отражались на его лице. Впрочем, возможно, и ошибался. Мэй участливо подалась вперёд и спросила: — Ты как? Обычно Кенма бездумно отвечал и бездумно говорил. Его поражало, как он вел разговоры, никогда не думая, что скажет — просто открывал рот и подходящие слова сами собой выплывали из него, будто кто-то другой их придумывал и руководил сценарием. Как дела? Хорошо. Что вчера делал? Отдыхал, спал, играл. Как твоя мама? Всё отлично, спасибо. Будто трогать волосы — не чувствуется касание, а если чувствуется, то это не место прикосновения, а реакция кожи на шевеление волосного корня. Кенма общался с людьми, не задевая мыслительный процесс. Касание кончиков волос. Как ты? Хорошо, как всегда. Иногда, конечно, касание достигало корня волос, и Кенма находил себя говорящим именно то, о чем подумал — редкое явление, но имевшее место быть. Когда важно, когда нужно, когда вопрос неожиданный. Он мечтал говорить только то, что думает, не позволяя рту болтать ни о чем и без консультации с мозгом. Но, о, как легко и просто было открыть рот и не напрягаться, что-то сказать, поставить галочку, коснуться лишь кончиков волос. Ещё лучше, когда удавалось промолчать. Молчание — недооценённая привилегия. На этот раз вопрос всё-таки достиг корня. Кенма распахнул глаза, с удивлением находя, что не может ответить «хорошо», потому что у него все совсем не хорошо, но и сказать, как себя действительно чувствует не мог. Потому он рассмеялся, покачал головой и пожал плечами — всё это одновременно. Мэй поджала губы. — Давайте по порядку вещей, — спокойно начал Манабу. Кенма порадовался, что надел худи и капюшон, чувствуя себя более защищённым. — В данный момент ты — самая обсуждаемая тема в соцсетях, превосходя даже войну в Ираке… — Любая новость заглушает войну в Ираке, это не достижение, — недовольно заметил Кенма, скрещивая руки на груди, и закидывая ногу на ногу. — …Поэтому нужно выбрать стратегию прямо сейчас, — проигнорировал Кенму Манабу. — Нам необходимо продать этот фильм ещё масштабнее, Козуме, надеюсь, ты понимаешь? Кенма не ответил. Манабу кивнул, принимая молчания за согласие. — Что говорит команда Куроо? — спросила Мэй, и Кенма поджал губы, опуская взгляд на кофейный столик. — Я связался с ними час назад, они вот-вот должны перезвонить мне с решением, — ответил Манабу. — HBO рекомендует подкармливать слухи, пока не завершится прокат. Мэй возмущённо рассмеялась: — Это не станет проблемой. Современный потребитель охоч до любовных скандалов, особенно между нашими двумя звёздочками. — Я уже связался с PR-отделом, чтобы составить последовательную историю для жёлтых газет, — ответил Манабу. — Без всего этого никак? -Мэй поморщилась. — Рекомендация сверху — синоним приказа, будто не знаешь, — Манабу цокнул языком. — Необходимо действовать дальше, впрочем. Подтверждать, опровергать? На большинстве фотографий они просто смеются и, ладно, немного приобнялись, и что? Все друзья обнимаются. — Ага-ага, а потом высасывают из друг друга душу через рот на тех же фотографиях, — ядовито продолжила за него Мэй. — Дружественные друзья. — Мало ли какие у них традиции, многие друзья целуются! — настаивал Манабу. — Уволь от подробностей твоей личной жизни, — отмахнулась Мэй. — Ты прекрасно понимаешь, как люди относятся к Кенме и Тецуро, и как реагируют на фотографии. При звуке имени, глаза Кенмы опустились ещё ниже, падая со стола на колени. — Знаю, — со вздохом сдался Манабу. — Мы можем выкатить нарратив, выставляющий Козуме невинной жертвой, чтобы люди приняли его сторону, тем более, что на данный момент это действительно так. — Предполагаю, что команда Куроо либо начнет отрицать абсолютно всё, либо скажет, что Куроо было тяжело в отношениях, — Мэй покачала головой. Кенма пожалел, что вышел из дома сегодня. Ради этого? Серьезно? — Промолчать не удастся, учитывая популярность их с Кенмой романа. — Да, сейчас начнется война за репутацию, — кивнул Манабу. — Скандал за скандалом, сплетня за сплетней, слух за слухом. Наплыв невызванных папарацци также увеличится. Кенма непроизвольно сглотнул и часто заморгал. Едва ли он справлялся с объемом камер, направленных на него сейчас. Ещё больше? — Зато фильм только выиграет от скандала, — бодро заметила Мэй, но в голосе слышалась грусть, за которую Кенма был немного благодарен. — Их имена сейчас повсюду и если мы удержим историю ещё на какое-то время, подкармливая массы деталями, то получим зрителей. Кенма закрыл глаза. Зазвонил телефон, и Манабу подорвался с места. — Это их менеджер. Алло?.. — и он вышел куда-то в коридор. Пауза. Кенма чувствовал зуд взгляда на себе, но не отвечал на него. Пальцы нервно сковыривали заусенец. — Прости, родной, — выдохнула Мэй так жалостливо, что Кенма разлепил ресницы и поднял на нее взгляд. — Знаю, что ты предпочел бы промолчать, как и он, я уверена. Но сам понимаешь… Кенма пожал плечами. — Мы должны приносить доход, — сухо процитировал он любимую фразу генерального директора НВО. — Прости, родной, — повторила Мэй. Потому что больше нечего было сказать. Нельзя было что-то сделать. Мэй предложила чай, и Кенма согласился, стремясь остаться наедине с собой хотя бы на минуту. Он выдохнул сдержанный взрыд и закрыл глаза, погружаясь в тишину. Фоном плел сети Манабу, и трещала посудой Мэй. И все равно в комнате было тихо. Тише, чем минуту назад, когда по кругу летало имя Куроо и раздробленные ошмётки сердца Кенмы. Не верилось, что всё по-настоящему происходит. Как они вообще здесь оказались? Хотелось сбежать. Спрятаться, уйти. Прекратиться. **** Когда НВО предложили Кенме контракт, он подписал его, едва окончив читать. Это был большой шаг как для него, так и для Японии, в целом. У него появился зарубежный менеджер, подкидывавший по-настоящему достойные сценарии. Кенма стал чем-то новым в Голливуде — кто-то, похожий на айдола с хорошим английским и реальным актерским талантом. Удачное время и место, вот и всё, что понадобилось для лифта к вершине успеха. Его открыли для себя модные журналы, за его амбассадорство конкурировали сливки моды, он едва отдыхал между съемками. И, конечно, НВО открыло его настолько широкой публике, что только подзаборные шавки не знали его лица. За первые пять лет он прошел через десяток судов, в попытке избавиться от сталкеров, вламывавшихся в его дом, присылавших подарки и угрозы расправы. Он закончил школу заочно и не смог приехать на выпускной — его районную школу наводнило такое количество людей, что выпускников пришлось эвакуировать и отправлять аттестаты почтой. Несмотря на предложения, уговоры и мольбы, Кенма не бросил учебу и поступил в Токийский университет прикладных искусств. Иногда он даже снисходил до очного посещения лекций. Профессора относились к нему лояльно, пусть он и вечно висел в конце списков, под угрозой исключения за прогулы. Но ему помогали, и он упорно ходил в университет год за годом. Третий учебный год начался также посредственно, как и предыдущий. Те же стены, те же лица, тот же сезон погоды. К третьей паре, Кенму более-менее оставили в покое: лишь глазели и изредка пытались поговорить, срываясь на истеричные нотки. Наушники помогали ему отгородиться от суеты вокруг себя, и он сонно плелся в следующую аудиторию, чувствуя, как сорок смен на съемках тянут веки вниз. Сидеть и слушать давалось с трудом — ватный мозг вечно норовил задремать. Возможно, сейчас удастся занять место и отдохнуть хотя бы пять минут… Копна черных волос в конце коридора пробудила каждую клеточку тела, и Кенма широко распахнул глаза, силясь сохранить нейтральное выражение лица. Старшекурсник по имени Куроо Тецуро опирался спиной о стену и, казалось, совершенно погрузился в книгу в руках. Кенма опустил глаза, чувствуя как что-то кипяченное разлилось по венам и скрутило живот. Было бы глупо признавать, что Куроо был одной из причин, по которым Кенма отказывался бросать университет и переезжать из Японии. Потому что это было бы верхом идиотизма. Они даже не знакомы, и Кенма вполне уверен, что Куроо не знает о его существовании. Но не то чтобы это не неправда. В каком-то смысле, Кенма был таким же истеричным фанатом незнакомого человека, какими для него самого были остальные студенты. Куроо посещал все свои занятия, не пропускал дни, профессоры часто упоминали его в качестве хвалебного примера. Он имел репутацию приятного, дружелюбного задрота, заслуживающего внимание индустрии. В свой первый месяц в университете, Кенма посетил постановку «Гамлета» второкурсников, и там… Там Куроо заставил всех поверить, что злобный Король, на самом деле, сделал всё правильно, а принц Датский не более, чем вредное дитя. Интонация, голос, блеск глаз, игра улыбок, движение тела — и Кенма уже не мог оторвать взгляд. Шаг невольно замедлился в попытке растянуть те пару секунд, которые займет пройти мимо Куроо. Кенма спрятал руки в карманы кофты и смотрел строго перед собой. Разве не странно, что Куроо стоял рядом с аудиторией третьекурсников? Каково совпадение? Почуяв приближение, Куроо поднял голову, и их взгляды впервые столкнулись. Впервые в этой жизни, по крайней мере, ведь теперь, встретившись, казалось, что завершилась долгая разлука. Кенма передёрнул плечами, когда на лице Куроо расплылась улыбка. По спине забегали мурашки. Кенма совершил нехарактерную для себя вещь — остановился. Куроо жестом попросил снять наушники. Кенма послушался. Что происходит? Они, что, сейчас будут разговаривать? Друг с другом??? Одни??? Кенма едва не подавился вдохом. — Привет, — Куроо продолжал улыбаться и бесстрашно смотреть в глаза. — Ты меня, наверное, не знаешь, но, — он протянул раскрытую ладонь. — Меня зовут Тецуро Куроо, четвертый курс актерского мастерства. Секунду Кенма медлил. Всего секунду перед тем, как осторожно вложить свою ладонь в пальцы Куроо. Рукопожатие вышло странным — скорее Куроо мягко пожал безвольную руку Кенмы и почему-то не отпустил. — Козуме Кенма, — выдавил из себя Кенма, и Куроо активно закивал, будто было очевидно, что это имя ему уже известно. — Я видел вашу постановку «Гамлета» пару лет назад, — произнес Кенма все с тем же трудом, пряча за спокойным тоном нарастающее волнение. Они разговаривают! Куроо знает, кто он такой! — Ты произвел впечатление. — Оу, мы уже на «ты»? — усмехнулся Куроо, наконец отпуская руку Кенмы. — Рад, что понравилось выступление, я лично запомнил его ужасным. Кенма пожал плечами. Непосредственно постановка была немного кошмарной, это правда, но Куроо… Куроо отвлекал от любых недочётов. Тогда казалось, что обвались все декорации — никто бы не заметил, увлеченный монологом короля. Куроо прочистил горло, и Кенма наконец заметил, что старшекурсник взволнован. Голова сама собой заинтересованно склонилась на бок. В глазах Кенмы повис вопрос, который Куроо явно уловил. Снова прокашлялся. — Гкхм, на самом деле, мы не случайно столкнулись рядом с твоей следующей лекцией, — начал Куроо, смотря куда-то поверх Кенмы. — Дело в том, что мне нужен…совет. Кенма вскинул брови. Надо же… — Один из моих профессоров, — затараторил Куроо. — Порекомендовал меня знакомому продюсеру, который работает над инди-фильмом, и я должен сегодня пройти прослушивание, и я ужасно хочу эту роль, там просто потрясающий сценарий, и режиссер довольно популярный, я не могу сказать кто, но… Не могу позволить себе запороть возможность, так что, умоляю, мне нужен совет! Кенма недоуменно моргнул. Куроо выдохнул смешок: — Ты единственный, кто по-настоящему работает в индустрии среди нас всех. Боже, да ты ведь «парень НВО», суперзвезда, и все прочее! Естественно, я хочу твой совет. Что мне сделать для успешного прослушивания? На несколько секунд повисла тишина. Надежда, что удастся промолчать сконфуженно погасла, и Кенма был вынужден ответить. — Эм, я даже не знаю, — вылетело из Кенмы. Он вдруг испугался дать вредный совет и разочаровать старшекурсника. — Обычно… Обычно я всегда говорю, чем мне близок сценарий; рассказываю, что я думаю про персонажа, и как могу вдохнуть в него жизнь, — Кенма пожевал губу, пытаясь вспомнить хоть что-то под этим натиском блестящих глаз и неотрывного внимания. — Обязательно хвалю сценариста и режиссера, ссылаюсь на их предыдущие работы, а затем на свои, пытаясь, эм, ну, как бы создать впечатление, что я и режиссер одного мышления. Не знаю, насколько правильна эта стратегия, но вроде работает, — Кенма поморщился. — Хотя мой менеджер говорит, что это прокатывает только от того, что я красивый, так что… — Кенма сглотнул. — Так что для тебя тоже прокатит. Секунду глаза Куроо бегали меж глаз Кенмы, а затем он ухмыльнулся. — Раз мировая звезда кино говорит, что это прокатит, — протянул он. — То так и случится. Кенма потупил взгляд и пожал плечами. — Если нет, то я слышал, что флирт срабатывает чаще, чем можно представить, — он не верил, что слова произносились его собственным ртом. Куроо рассмеялся самым очаровательным смехом, какой Кенма когда-либо слышал: — Да, знаю, это был мой план «А» с самого начала. Кенма насмешливо хмыкнул. — Советую сместить флирт до плана «Б», особенно в нашей стране, — и это был урок, который Кенма, увы, усвоил через собственный опыт. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга и улыбались. Кенма боялся, что стук его сердца слышен по всему коридору. — Что ты делаешь завтра вечером? — тихо спросил Куроо. Глаза Кенмы округлились, а рот обхватил звук «о», так и не произнеся. Краткий испуг пробежал по лицу Куроо, но тут же пропал, сменяясь дружелюбной улыбкой. — Я имею ввиду, сегодня будет прослушивание. Если не пройду, то захочу обсудить его с кем-нибудь, кто разбирается. А если пройду, то не прочь отпраздновать вместе — всё-таки я буду придерживаться именно твоего совета, так что, в случае успеха, меньшее, что я могу, это заплатить за ужин. Завтра у Кенмы утренняя съемка, затем он попытается прийти в универ, затем примерка костюмов на следующую смену, затем встреча с менеджером из НВО для обсуждения рекламы и до послезавтра ему необходимо выучить сценарий эпизода. — Боже, ты, наверное, занят по горло, извини, что спросил такую глупость, — видимо, молчание Кенмы все равно стало своего рода ответом. — Все в порядке, как-нибудь в следующий раз или вообще никогда, все окей. Не знаю, почему спросил, мы ведь даже не знакомы, прости, я… — Я свободен, — тихо сказал Кенма, что мгновенно заткнуло пробку в поток слов Куроо. — Ужин завтра вечером, да, я могу, — один из наиглупейших примеров вранья из уст Кенмы. Теперь уже Куроо разинул рот и несколько секунд не моргал. — Серьезно? — выдохнул он наконец. Кенма кивнул и невольно рассмеялся, выражение лица старшекурсника его развеселило. Куроо протянул руку и снова взял ладонь Кенмы, крепко и бережно сжал. — Я рад, — с улыбкой поделился он. — Спасибо большое за совет, Козуме-сан, — он поклонился, выпуская пальцы младшего из своих, и Кенма тут же поклонился в ответ, не желая, чтобы кто-то старше него проявлял больше уважения, чем он сам. Тогда Куроо поклонился ещё раз, и Кенма повторил за ним. Они неловко рассмеялись, не смея оторвать глаз друг от друга. — Мне нужно идти, — вновь соврал Кенма. Точнее, слукавил. Ему действительно нужно было идти на лекцию, пусть не слишком срочно. Но пробудь он в компании Куроо ещё хоть минуту, и его непременно стошнит бабочками. — Было приятно познакомиться, Куроо-сан. Куроо замахал руками. — Зови меня Тецуро. — Тогда зови меня Кенма, — тут же предложил Кенма, не уверенный, откуда взялись эти слова, ведь он даже не думал об этом. — С удовольствием, — Куроо ухмыльнулся так самодовольно, что у Кенмы слегка подогнулись коленки. — Тогда увидимся завтра, Кенма. Кенма махнул рукой и поспешно развернулся к разговору спиной, чтобы скрыть жар в щеках. — Эй, Кенма? — позвал Тецуро, и тот остановился. Остановился и обернулся. Когда их глаза встретились, глупая улыбка предательски расползалась по лицу. Тецуро смотрел на него с такой интенсивностью во взгляде, будто вбирал в себя каждый миллиметр их взаимодействия, каждый миг. — Что? — спросил Кенма, когда продолжения не последовало. Тецуро пожал плечами и улыбнулся шире: — Ничего, просто хотел узнать, обернешься ли, если позову по имени. Кенма слишком хорошо знал свое лицо, чтобы питать наивную надежду, будто он не покраснел. Нет, он точно сейчас напоминал редис. — Что за глупости, — пробубнил он растерянно. — Ты похож на моего домашнего кота, когда смущаешься, — из ни откуда сказал Тецуро. — У меня даже есть фотография, где он смотрит в камеру, пока на экране телевизора твое лицо с этим выражением… — Будет плохо, если я ударю кого-то старше себя? — спросил Кенма, прищурившись. — Потому что я под иллюзорным впечатлением, что мне ничего не сделают. — Нет, я серьезно! — рассмеялся Тецуро. — Хочешь, покажу фотку? — и он потянулся в карман за телефоном. — Увидимся, Тецуро, — и Кенма поспешил ко входу в аудиторию. Смех Куроо сопровождал его до самых дверей, цепляясь за уголки глупой улыбки Козуме. **** Манабу сидел на диване и неистово тряс ногой. Даже Мэй отбросила тактику дружелюбной сочувствующей и мерила гостиную шагами. Кенма не двигался и ничего не говорил. — Козуме, — почти с угрозой позвал Манабу. — Родной, тебе и самому будет от этого лучше, — тут же вмешалась Мэй, ее голос — мольба. — Это возможность разъяснить ситуацию, расставить все точки над «ё»… — Нет. — Козуме! — вновь сказал Манабу. — Ни у кого в компании нет времени и денег, чтобы спонсировать твою вредность. Нам необходимо разобраться с этим как можно быстрее, иначе пресса выпустит свой сюжет, не жалея ничью карьеру. — С каких пор слова желтой прессы имеют вес? — огрызнулся Кенма. — О, они возымеют эффект, если люди не услышат ничего напрямую от нас, — заверил Манабу. — Люди будут на моей стороне, — ответил Кенма с равнодушием. — Я здесь жертва неверности. — Родной, тебя будут сравнивать с тем, кто на фотографии, как только поймут, кто это, — сказала Мэй, наконец-то останавливаясь и падая в кресло. — А Тецуро выйдет сухим из воды, потому что любим в народе. — Тебя все знают, как холодного, молчаливого и талантливого, — сказал Манабу, а затем ткнул в лицо Кенмы экран телефона, откуда смеялся Куроо в компании блондина. — Не будем притворяться, что ты не знаешь второго парня. Кенма дёрнул плечом и отпихнул от себя телефон. — Не сказал бы, что он «теплого» характера, — продолжил Манабу. — Но люди любят его, он появляется во множестве шоу, даёт интервью, делится мыслями. Его репутация умного, рационального, критикующего вещи, стоящие критики столкнется с твоим известным молчанием и потопит. Ты не можешь отсидеться. Люди выберут его. — Мне нечего сказать, — упрямо качнул головой Кенма. — Личная жизнь не должна влиять на профессиональную. — Серьезно?! — рявкнул Манабу, но тут же взял себя в руки. — Мэй, не припоминаешь ли, что я сказал Козуме, когда он вступил в отношения с человеком из актерской сферы? Что же я такое сказал, Мэй? Ах, да. Именно это. Не смешивай личное и профессиональное, и не придется расхлебывать. — Я не смешивал, — резко выплюнул Кенма. — Публично встречаться с популярным оскароносным актером и есть смешивание, Козуме, — Манабу цокнул языком. — Я предупреждал. — Не помню, чтобы НВО жаловалось, когда мой роман приносил им просмотры, — ядовито заметил Кенма. — Вот именно, — отвечал Манабу. — А теперь представь, что они скажут, когда символ прогрессивной молодежи Японии начнет не просто стоить им денег, но и нуждаться в политическом убежище. — «Открытая гей-пара, принесшая Японии мировую славу и Оскар рассталась из-за неверности» — отличные пойдут статьи, — недовольно пробормотала Мэй. — Куроо чудесно вольётся в предрассудок, что геи — извращенцы, неспособные любить. — Теперь вас точно попытаются выжать из страны, особенно, когда начнёте терять популярность среди японцев, — подтвердил Манабу. — Поэтому важно правильно разыграть ваше расставание. Кенма поморщился и отвернул голову от менеджеров. — Нравится нам это или нет, но нам придется работать вместе с твоим бывшим, чтобы сохранить репутацию, — продолжил Манабу. — Куроо это понимает и желает сначала обсудить с тобой. Я не понимаю, почему ты не можешь. — Оставьте меня в покое, — буркнул Кенма. Бывший… Они ведь не расстались. Они не разговаривали, в принципе, с попадания снимков в сеть. — Кенма… — умоляюще позвала Мэй. — Кенма, послушай… — Я готов переехать, — объявил Кенма, поворачиваясь обратно к разговору. — Сегодня? Завтра? Мне плевать, я покину Японию, не дожидаясь реакции граждан. Мне всё равно. Менеджеры переглянулись — Это не худший вариант… — протянул Манабу. — Нет, — отрезала Мэй. — Кенма, ты так яро сражался за право жить на родине, чтобы отказаться из-за какого-то парня? Опомнись, родной. Какого-то парня. Легко сказать это, не чувствуя того, что происходило в Кенме. Тецуро Куроо никогда не был «каким-то парнем», и тот же Оскар за дебютную работу тому доказательство. — Это будет хорошо для моей карьеры, я не против, — уперто повторил он. — Ваше слово, я соберу вещи и уеду первым рейсом. — Не будем торопиться, Козуме, — осадил Манабу. — Необходимо разобраться со скандалом, иначе все поймут, что ты бежишь. — Что плохого в дезертирстве? — спросил Кенма. — Я хочу спокойно жить и работать, разве это плохого? Мне не стыдно сбежать. — Давайте… — Мэй вздохнула. — Вернёмся к этому позже. Всё нужно обдумать. — Здесь нечего обдумывать, я же сказал. — Знаю, возможно, это покажется шокирующим, — резко произнес Манабу, сдерживая злость. — Но мир не крутится вокруг тебя. Твой отъезд возымеет последствия выше. Например, я и Мэй не будем приглашены заграницу. И я уже молчу о том, что поиск японских талантов замедлится, а о филиале в Токио можно будет забыть. Вокруг твоей репутации завязано много бизнеса, Козуме. Никто не позволит тебе уехать. — Это рабство, — огрызнулся Кенма. — Рабство? — Манабу невесело хохотнул. — Ты живёшь в роскоши, Козуме. Ты имеешь привилегии быть собой, когда твоих соседей убивают и сажают в тюрьмы за любовь к другому человеку. Ты более, чем свободен. — Да, пока это всем удобно. Посмотри на меня сейчас, — Кенма сжал челюсть. — Я не могу сделать и шаг, не попав под наблюдение. Не могу переехать, когда возжелаю. — Никто не может переехать, когда возжелает, — вставила Мэй. — У тебя нет рабочей визы, дома в Америке, следующий проект только через месяц, у тебя куча промо в Токио на недели вперёд, — перечислил Манабу. — Так что нет, ты не можешь уехать. Не можешь сбежать. — Прекрасно, — Кенма подорвался с дивана и направился в прихожую. — Просто прелестно. С вами приятно работать, как и всегда. Так внимательны к моим желаниям, до слез, честно. — Кенма… — Вы правы, на сегодня достаточно, — он впихнул ноги в кроссовки. — С вашего позволения, этот раб вернётся домой и будет дожидаться дальнейших указаний оттуда. — Кенма… Дверь оглушительно грохнула, грозя слететь с петель. **** Предыдущий большой скандал, связанный с Кенмой, на удивление, был почти политический. Всё началось на выставке современной скульптуры японских мастеров в Токио. Он засмотрелся на переосмысление канонической позолоченной триады, когда рядом с ним насмешливо фыркнул высокий молодой человек с высветленными волосами и с пирсингом на губе. И, не будь дурак, Кенма узнал его так мгновенно, что стало почти стыдно. Молодой человек ответил на пытливый взгляд Кенмы таким же немигающим взглядом, полным снисходительной насмешки то ли над скульптурой, то ли над актером. — Это просто позорище на всю страну, — заявил молодой человек, тыкая пальцем в триаду. — Настоящее отражение современных тенденций. Кенма снова посмотрел на Будду в самом центре. — Против ориентировки на запад? — поинтересовался он, впрочем, зная, что так и было. Потому что Кенма знал все альбомы этого парня наизусть. — Япония всегда была великой страной, чему свидетельствует богатая культура, уникальные религиозные течения и, само собой, колониальная страница истории. И что теперь? Мы добиваемся одобрения вестерников, лишь бы пополнить казну. Мертва национальная гордость, все только притворяются, что ещё видят платье на короле. Кенма пожал плечами. — Не согласны? — понял молодой человек. — Влияние Японии на Запад так же велико, как влияние Европы на Азию. И тяжело не согласиться, что определенное влияние запада пошло нам на благо. — Это какое, интересно? — фыркнул парень. — Ах, точно, ваша карьера. Если бы корейские мальчики не вошли там в моду, не было бы у вас самого карьеры. Хорошо, что вовремя выучили английский язык, верно?.. Между тем, я не видел, чтобы вы хоть в одном интервью говорили на японском в присутствии переводчика. Стесняетесь? Пытаетесь доказать, что свой? Подлизываетесь, чтобы получить гражданство? Как там говорят? Не встречайте своих кумиров? Кенма посмотрел на молодого человека слегка надменно. Даже не пытается вести себя согласно этикету — хоть бы представился сначала, а? — Кто вы, простите? — с прохладцей спросил он. Молодой человек усмехнулся, склоняя голову на бок. — Хотите поактерствовать немного? Ну, понимаю, что ж. — он протянул руку, игнорируя принятые правила приличия. — Цукишима Кай. Любой японец меня знает, будь он хоть немного культурно обогащён. Кенме сложно было придумать что-то неприятное в его адрес, так как он по-настоящему уважал репера. Он считался лицом молодежи, политической оппозицией, ярым левым, но в то же время патриотом на грани национализма. Он был против англицизмов, перехода индустрии развлечений на запад. По его мнению культура Япония обязана крепчать и процветать засчет самой себя, как всегда до этого. Не было нужды брать у Запада, когда дома хватало своего культурного кладезя. И Кенме нравилась эта позиция. Он и сам любил Японию сильнее других мест. И его не смогли прогнать даже после перехода его гомосексуальных отношений в публичную сферу. — Коллаборации и взаимствование не одно и то же, — сказал он, снова смотря на триаду. — Не стоит притворяться, будто наши художники не ездили обучаться в Париж. И что же? Они видели европейскую школу, они привозили ее домой и создавали новые направления. Наша история доказала, что изоляция не приводит ни к чему особенно впечатляющему. Мне не стыдно за работу заграницей. Мне не стыдно говорить на их языке. Я приношу стране доход больше вашего, быть может, я бо́льший патриот, чем лидер японской молодежи? — Где больше денег, тот и прав, вот как? — хмыкнул репер, вальяжно пряча руки в карманах штанов. С головы до ног одет в японские бренды. Его никогда не видели за пределами страны. Известно, что он хорошо говорит на английском, но совершенно никогда не употреблял и слова в своих текстах или интервью. — В эпоху капитализма? Да, — и Кенма вышел в следующий зал, не досмотрев до конца этот. Месяц спустя вышел EP, где в одном из треков говорилось: «Гляньте, белый турист! Можно сфоткаться? Черт, нет, это же Козуме Кенма, чел!» — что намекало на подлизывание актера к тому самому «гнилому западу». В другом треке шел более прямой текст: «Достаточно трахать парня посреди Акихабары, и тебя заберут в Голливуд читать Дон-Кихота Сервантеса. Да он хоть раз упомянул свое бесправие, домашнее насилие, наказуемую чувствительность? Где теперь твой дом, Продвигающий нацию? «Парень НВО» трахал Японию! Что ты будешь делать, когда пройдет тренд на фетишизацию Азии? Засунь ВВП себе в жопу, тебе понравится!» — смысл которого не трудно понять любому. Какое-то время японские СМИ бесконечно поднимали эту критику репера и обсуждали именно то, что он хотел, чтобы они обсуждали — цену ориентировки на Европу. После чего, молва докатилась до англоязычного пространства, которое встало на защиту именно Кенмы, подливая масла в огонь. Козуме отмалчивался. Какой смысл вовлекаться? И тогда за него молча, без проса, без лишних дискуссий, вступился Тецуро: — Мы должны гордиться, что наши актеры проложили дорогу в Голливуд, на который наш кинематограф всегда смотрел, как ученик на учителя. Эти актеры служат мостом между культурами, предлогом узнать побольше об Азии и ее истории. Кино — наиважнейшая форма искусства в современном мире, и я рад, что кусочек Японии теперь часто мелькает в голливудских постановках. Кроме того, внимание запада позволяет нам всмотреться в некоторые свободы, которые есть у них и нет у нас. Не секрет, что мои отношения некогда карались смертной казнью, а сейчас я хожу по улицам Токио, как ни в чем не бывало. И, в моем мнении, во многом это заслуга Козуме Кенмы, бесстрашно шагнувшего грудью на меч, работая на две страны, но всегда выбирая Японию превыше всего. Он подарил нам искру надежды, что однажды и в нашей стране станет нормальным — просто быть человеком. Я вижу в его работе великий патриотизм, который, кажется, виден далеко не всем с высоты их эго. И так продолжалось, пока Тецуро не был подарен билет на концерт Цукишимы, на который он пошел и был там замечен. Перед второй песней, упоминавшей Кенму, Кай сообщил, что слегка поменял свое мнение о «парне НВО», пусть и не полностью, и что благодарен за это Куроо — настоящей звезде японского кино, принесшей Оскар стране. Что, естественно, не понравилось Тецуро. Как понял Кенма: Тецуро и Цукишима вместе напились после того выступления, о многом поговорили, и так началась их многолетняя дружба. Ни Кенма, ни Кай никогда не пытались выйти на контакт друг с другом ещё раз. **** На этот раз никто не поджидал на пороге, возможно, потому, что Кенма выложил сторис с фотографией из парка на другом конце города. Возможно, люди просто устали ждать под его домом. Он проскользнул внутрь и бесшумно поднялся на третий этаж. Стараясь не задерживаться в общем коридоре, он быстро ввел код от двери и зашёл домой, торопливо закрывая дверь за собой — уже случалось, что какой-то отчаянный журналист проскользнул в его дом, потому что Кенма чересчур медленно закрывал дверь. В квартире горел свет, и Кенма порылся в воспоминаниях, пытаясь вспомнить, почему забыл выключить свет, уходя с утра. Он сбросил кроссовки и привычным жестом уронил солнцезащитные очки на тумбочку с зеркалом. Предусмотрительно избегая смотреть на вещи Тецуро, он прошел в ванную и умылся, чтобы избавиться от остатков дневного крема. Волосы лезли в лицо и в результате намокли, но впервые за долгое время Кенме было плевать. Он не замечал дискомфорт от стекающих за шиворот капель, не обращал внимания на грязь под ногтями. Им управляло единое желание заказать еды и сесть за компьютер, пока не заболят глаза. В доме стояла тишина, и единственный источник звуков — сам Кенма. Бросив кофту поверх штанов Куроо, а футболку на пол, где валялась футболка Куроо, переоделся в домашнее и направился в кухню, чтобы попить воды. Да так и замер в дверях. За столом сидел неподвижный Куроо и смотрел на Кенму. Козуме содрогнулся всем телом и едва не упал на подкосившихся ногах. Что он тут делает?! — Что? — сухо спросил Тецуро. — Не ожидал меня увидеть? Я ведь живу здесь. Кенма поджал губы. Живёт? Это, должно быть, шутка. — Молчишь? — Что я по-твоему должен сказать? — также сухо спросил Кенма, приходя в себя. — Буквально, что угодно, — предложил Тецуро. — Скажи хоть что-то, для разнообразия. Минуту они мерили друг друга пустыми взглядами переполненных чувствами глаз. «Ты уходишь? Ты бросаешь меня? Я недостаточно хорош? Дело во мне? Что случилось? Ты не любишь меня? Как давно это продолжается? Кто ещё целовал тебя?» — Передай от меня «привет» Цукишиме Каю, — были слова, которые выстрелили изо рта Кенмы. Куроо дернулся, будто от физического удара, но сохранил нейтральное выражение лица. — Между нами с ним ничего нет, — размеренно произнес он. Кенма ненавидел, как облегчение захватило его. Слишком наивно. — Менеджер сегодня назвал тебя моим бывшим, — сообщил Кенма. — Так что даже идиоту ясно, что это не «ничего». — Ты задаешь не те вопросы, котенок, — голос Тецуро едва заметно смягчился, что лишь больнее врезалось в грудь, когда Куроо поморщился, будто оговорился. Будто ласкательное имя непроизвольно соскочило с языка. — Не «с кем?», а «почему?». Кенма хотел ударить. Хоть что-нибудь, ту же стену рядом. Снисхождение — последнее, чего он хочет от человека, которого любит. Кенма молчал, не в силах побороть гордыню и действительно спросить: «Почему?» — Это была ошибка, — Тецуро решил все равно ответить. — Сам человек ничего не значит, но его суть… На мгновение мне стало так легко. Никаких камер, никаких глаз и шепотков. Он говорил всё, что думал, честно и не скрываясь. Мы были среди людей, в баре, и он ни разу не озирался по сторонам. Я был впечатлён контрастом. В то мгновение я понял, как сильно устал от наших отношений, — из Кенмы вырвался какой-то отчаянный звук, и он поспешил захлопнуть рот. Куроо смотрел ему в глаза, не отрываясь.- Люди рвут нас по частям каждый день, задают странные вопросы, считают себя частью отношений, считают себя заслуживающими каждую деталь. Иногда мне кажется, что я успешен только из-за своей любовной жизни, а не потому, что талантливый актер, — он вздохнул. — Людям не интересен я без тебя. Но в тот вечер мы ни разу не говорили о тебе, о моих отношениях. Это убило меня — как приятно текла беседа, как легко я себя ощущал. И поэтому я поцеловал его — потому что был счастлив. Вот и всё. Действительно, вот и всё. Кенма отвёл глаза и посмотрел в окно за плечом Тецуро. Вот в чем дело. В Кенме, как он и боялся. — Ты не выходишь со мной в выходные дни, не ругаешься с папарацци, не делишься переживаниями, и я устал терять тебя по крупице, — продолжал Тецуро резать каждым словом. Смерть от тысячи порезов — вот что сейчас происходило. Казнь. — Потому что это худшая боль. Лучше потерять все сразу, чем каждый день по чуть-чуть до конца своих дней. Никто не хочет медленной, мучительной смерти, согласись? Где он ночевал, интересно? В день поцелуя он не ночевал дома, и вчера ночью тоже. Где он ночует? С ним? Кенма убьет его. Не поленится, узнает адрес и убьет его, а потом подожжет дом. — Кенма, — Тецуро повысил голос. — Скажи уже что-нибудь. Кенма боялся даже вдохнуть. Казалось, каждое слово приближает их к концу, и ему совершенно туда не хотелось. Но Куроо ждал, и с каждой секундой молчания холод в его глазах лишь нарастал. Пока ничего не сказано, они все ещё вместе, все ещё любят друг друга, будто в неком междумирье, в пробеле между «до» и «после», и каждому из них кажется, что они теряют друг друга. — Звучит… — Кенма затих и прочистил горло, не веря, что решился открыть рот. — Звучит кошмарно. Тецуро кивнул, выбивая воздух из лёгких Кенмы этим движением. Кошмарно. Ему кошмарно. Вот как… Ясно. — Ты хочешь… — Кенма сглотнул и поморщился. За окном пролетела птица. — Расстаться. Это должно было звучать как вопрос, но вышло утверждение, потому что Кенма прекрасно знал ответ. — Я знаю, что я совершил ужасную вещь и лишился твоего доверия, — произнес Тецуро, забывая, что хотел держать сухой тон голоса. — Я просто устал вечно сражаться. Всего на секунду я устал и оступился. Кенма хотел отчаянно разрыдаться, и бился изо всех сил, чтобы не начать кричать от боли. Оказывается, с ним тяжело, оказывается любовь — сражение, и Тецуро устал. Кенма не устал. Выходит, он не боролся? Оставил Куроо одного на передовой, а сам сбежал? Почему Кенма не устал, как Тецуро? Он сделал что-то не так? «Я люблю тебя. Не уходи, я люблю тебя. Останься. Мне все равно, я не виню тебя, останься, не уходи от меня. Пожалуйста, Тецуро.» — Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал, и я сделаю это, — тихо попросил Тецуро, его глаза лихорадочно блестели, весь лёд в них бесследно расстаял. — Я сделаю так, как ты захочешь, только скажи, что. «Останься. Останься. Скажи, что любишь меня. Возьми свои слова обратно. Никогда не пересекайся с тем грёбаным парнем. Не уходи. Обними меня. Не плачь. Останься. Останься. Останься.» Кенма судорожно вздохнул, пальцы рук сцепились друг с другом, боясь отпустить. Он ощущал глаза Куроо на себе, выжидающие и смиренные. Как объяснить, что такое отказ от любви? От этого глупого, всепоглощающего тепла, зуда на кончиках пальцев, узелка в животе, щекотки перьев в груди. Все глупые улыбки, вкусные поцелуи, слова любви, касания пальцев — то, чем Кенма жил и дышал, и освещал себе путь. Он был готов простить поцелуй или даже секс с другим. Ради себя. Ради той бесконечной любви, которую сплела его душа специально для Тецуро из своих лучших нитей самыми сложными узорами. Как можно взять и порвать ее вклочья? И что делать с остатками? Кенма невольно представил, как Тецуро прикасается к Цукишиме с тем же благоговением, что и к нему, и в горло поднялся ком. Хотелось умереть. Даже сейчас, по-прежнему находясь на грани, в междумирье, Кенма ощущал агонию другой стороны, знал, как больно начнет метаться разодранная душа. Как ссаднит сердце, полное утраты. Как будет холодно по ночам. Как станет темно. «Не уходи. Я люблю тебя. Останься. Скажи, что любишь меня. Умоляю, не бросай меня никогда. Останься.» Сделает, что угодно? Все, что Кенма захочет? Даже не уйдет? «Останься. Останься, останься, останьсяостаньсяостанься…» — Убейся, — ядовито выдохнул Кенма, вглядываясь в слезы, потекшие из глаз Куроо. — Не смешно, — прошептал Тецуро. — Я не шучу, — Кенма понял, что плачет, когда по инерции проглотил солёную каплю, сбежавшую вдоль носа. Тецуро медленно поднялся со стула и пошатнулся. Возникшая тишина пригибала голову к земле. — Я соберу вещи, — выдавил он, снова сухим голосом и раздражённо стер слезы рукавом рубашки. — Нет, — резко остановил его Кенма. — Нет? — зло переспросил Тецуро. — Нет, — также уверенно повторил Кенма. — Нет. — Я не понимаю… — и Тецуро не понимал каждой микроэмоцией лица. — Проваливай, — почти приказал Кенма и указал пальцем в сторону двери. — И не смей заявляться, как сегодня. Тецуро будто влепили пощечину. — Дай мне собрать вещи, — дрожащим только частично от злости голосом сказал он. — И я уйду, как ты и хочешь. Хочет? Хочет?! — Нет. — Нет?! — Я сказал проваливай сейчас, Куроо, — повторился Кенма. — Иди туда, где спал все это время — я полагаю, у него. — Не твое дело, где я сплю, — вяло огрызнулся Тецуро, потому что его голос все также дрожал. — И не смей называть меня Куроо. — А как я должен тебя называть? — зло поинтересовался Кенма, упирая руки в бедра. — Как всегда. — Проваливай немедленно, — Кенма бы непременно толкнул Тецуро изо всех сил, если бы не боялся прикоснуться к нему и позже узнать, что это в последний раз. — Знаешь, что?! — не выдержал Тецуро и шагнул вперёд, указывая пальцем в Кенму, отшатнувшегося к стене. — Это и мой дом тоже, так что я могу собрать вещи, если так желаю! — Я думал, ты делаешь только то, что я хочу, — слова сочились ядом, и Кенма надеялся, что брызги долетают до адресата. — Разве нет?! — возмутился Куроо. — Разве я не всегда делаю, что ты хочешь?! Терплю, и сражаюсь в чужих войнах и молчу, и молчу, и терплю! — Кто просил тебя?! — крикнул Кенма. — А ты никогда не просишь! — рявкнул Тецуро. — Ждёшь, когда я угадаю! Молчишь, изводишь, игнорируешь! «Может, он ненавидит меня» — эта мысль посещает меня каждый день. Потому что ты никак не реагируешь на мои слова, не говоришь со мной. — Я говорю с тобой каждый день, что за бред ты несёшь?! — Кенма отлип от стены, чувствуя, что уже готов и толкнуть Куроо. — Знаешь, когда ты в последний раз сказал, что любишь меня? — спросил Тецуро, и Кенма замер с разинутым ртом. — Два года назад. Не может быть. Вряд-ли. Не мог Кенма так долго не говорить этого, верно? Куроо говорил «я люблю тебя» каждый божий день, наверняка Кенма отвечал ему…да? — И это не страшно, — продолжил Куроо. — Потому что я видел твою любовь в том, как ты готовил еду на двоих, планировал расписание, чтобы выходные совпадали, ездил к моей маме, когда я не мог. Но последнее время я сомневаюсь. — Я не… — Кенма снова шагнул назад, к стене, будто это помогло бы уклониться от боли, пронзившей ребра. — Я не понимаю. — Я знаю, — вздохнул Тецуро. — Мне паршиво от этого; от того, что всё так обернулось. Потому что я люблю тебя. — вдох застрял в горле Кенмы. — Даже, если это убивает меня, и наши отношения умирают, и ты ненавидишь меня достаточно, чтобы не сражаться за меня и сказать мне убиться. — Куроо вдруг невесело хохотнул. — Знаешь, мне нужен ещё один совет. Как в нашу первую встречу, помнишь? Я просил твоего совета тогда и прошу теперь, видимо, в самом конце: что сделать, чтобы разлюбить тебя? Расскажи мне, как. Ты-то знаешь, как не любить себя. Кенма заплакал. По-настоящему позволил слезам хлынуть, не в состоянии больше держаться. Он накрыл рот ладонью, заглушая рыдания и согнулся пополам, цепляясь второй рукой за живот. — Что? Неприятно? — спросил Куроо, не двигаясь с места, не пытаясь утешить. — Неприятно, когда задевают за живое? Представь, каково мне. — Ты изменил мне, — выдавил Кенма сквозь слезы. — Ты изменил мне. — Ты разлюбил меня, — обвинил Тецуро. — Что ещё мне было делать? Кенма распрямился и отнял руку от лица, чтобы размахнуться и наотмашь влепить пощечину с такой силой, что Тецуро повело в сторону и он оступился. — Не смей вкладывать слова мне в рот, — выдавил Кенма сквозь слезы, тыча пальцем в грудь Куроо. — Я никогда не говорил, что не люблю тебя. — Это не нужно услышать, чтобы понять, Кенма, — злость и обида плескались в его речи, как рыба в дикой речке. Кенма очень хотел ударить его ещё раз. — Я люблю тебя, — отчеканил он. — Не обманывай себя, котенок, — Тецуро зло рассмеялся. — Если бы ты любил, я бы не поцеловал другого. Кенма размахнулся, чтобы всё-таки ударить ещё раз, но Тецуро перехватил его запястье и сжал до боли в кости. — Ты такой умный, Тецуро, — прошипел Кенма от боли, но как будто от злости. — Разбираешься в моей голове лучше меня, угадываешь мысли, чувствуешь мои чувства. Гений, настоящий талант, рад, что тебе дали заслуженный «Оскар». — А, вот теперь мы разговариваем, видишь? — ухмыльнулся Тецуро без тени веселости. — Привет, котенок, давно не виделись. Кенма проигнорировал его слова. — Бедный Тецуро, его парень не говорил «люблю» через слово и много работал, строя карьеру, бу-ху, несчастному мальчику приходилось сидеть дома в выходной и только трахаться, когда он хотел гулять на улице, как во все остальные свои рабочие дни, — Кенма буквально не мог прекратить поток слов, выходивший у него через рот. — Я думал, что никогда не поднимусь с пола, когда увидел те фотографии. Мне было так плохо, что Мэй ночевала у меня дома. Два дня меня встречали и провожали репортёры, и кричали оскорбления в твой адрес. Два дня я избегал тебя, боясь, что это конец. И ты имеешь наглость заявлять, что лучше меня знаешь, какие чувства испытываю к тебе? Да я готов убить тебя прямо сейчас. Он выдернул свою руку из хватки Тецуро. — Кенма… — Убирайся. — Кенма… — Убирайся или я правда возьму кухонный нож и всажу тебе между лопаток, как ты мне. — Кенма. — Проваливай и не забудь передать привет своему любовнику. — И с этими словами Кенма вылетел из кухни. Он, конечно, мог бы уйти сам и оставить квартиру Тецуро, но не хотел. Просто не хотел. Кто-то скажет, из вредности, и, возможно, так и было. Заперев за собой дверь спальни, Кенма схватил наушники и упал на кровать. Очередной плюс музыки? За ней не слышны собственные рыдания. **** Должно быть, мама Кенмы впервые не просто подумала, но действительно уверовала, что ее сын — идиот. Она неподвижно стояла и сверлила его взглядом, возможно, в попытке изгнать из тела сына всю дурость. — Ма? — осторожно попытался Кенма. Мать наконец-то моргнула, что испугало его так же сильно, как мог бы испугать какой-нибудь резкий взрыв под окном. — Извини, конечно, я знаю, что мировое признание ударило тебе в голову, но, в отличие от тебя, я все ещё помню, каким ты был в детстве и, поверь, я не возлагала на тебя какие-то надежды о продолжении рода, — сказала она наконец. — То, что ты позволил мне узнать о твоих отношениях из голимой статьи в интернете, а не от тебя лично, это настоящий позор для меня, как твоей матери, воспитывавшей тебя изо всех сил. Кенма густо покраснел и опустил глаза. — Не знал, что тебя так волнует моя личная жизнь, — пробормотал он, после чего получил кухонным полотенцем по голове. — Конечно мне интересно, кто оказался таким наивным, что вздумал, будто способен вынести твой противный характер. — Ма! — Не мамкай! Ты знаешь, я права. Кенма успешно отодрал кусочек заусенца на большом пальце и теперь перекатывал его между подушечек пальцев. — Если честно, я правда боюсь, что он однажды поймет, какой я на самом деле, и сбежит, — он сглотнул. — Что страшно, потому что я люблю его. — Любишь его? — ахнула мама. — По-настоящему? Кенма закусил нижнюю губу и кивнул. — Мне кажется, я всегда его любил, знаешь? С самого начала. Это странно? Я ему ещё не говорил, но просто потому что ещё как будто рано по социальным меркам, а не потому, что не уверен. Мама обошла стол и села рядом с сыном, взяла его за руки, слегка сжала: — Это не странно, родной, обещаю. У меня было также с твоим отцом, — Кенма скривился. — Да, все закончилось плачевно, но такая уж жизнь. Это не умаляет любви, которую я чувствовала к нему. — Я боюсь, что не переживу, если мы вдруг расстанемся, — помотал головой Кенма. — Я помню как ты смеялась, выходя с последнего слушания в суде. Счастливая и разведённая. Какая уж тут любовь? Мама и сын смерили друг друга выразительными взглядами, по-прежнему держась за руки. — Знаешь, это ведь был уже самый конец, тогда я, естественно, радовалась, что этот ад завершился. Но перед этим, когда только думала о разводе, то долго не могла решиться. Как можно бросить его, любовь всей моей жизни, человека, разорвавшего связи с родителями ради меня? Как можно разбить свое сердце так безжалостно, решив больше никогда не слышать его смеха и не спать рядом с ним по ночам? Но, по правде… К тому моменту я уже не любила его так сильно. Любовь так часто разбивается о привычку и рутину, что ты никогда не веришь, что это произойдет с тобой, пока не находишь себя печатающей заявление о разводе. Поверь, тебе не будет больно, когда вы расстанетесь, если это случится, конечно. Ты мой сын, а, значит, не уйдешь, не изживя чувство до конца. Тебе легче страдать в любви, чем жить припеваючи, но с разбитым сердцем. Я опасаюсь этого для тебя, но одновременно и желаю. Я никогда не жалела ни о чем, связанным с твоим отцом. Ни разу. — Мне кажется, я не способен когда-либо разлюбить его, — признался Кенма, немного подумав. — А он тебя? — А он я не уверен, что сможет меня полюбить изначально, — покачал он головой. — Ты сама сказала, что у меня сложный характер. Мама закатила глаза и отпустила одну руку Кенмы, чтобы потрепать по голове. — Ты разве не знал? Мужчины, как один, дураки и влюбляются в людей похуже нас с тобой. — Влюбленность не то же, что любовь, — заметил Кенма. — Я знаю, что он влюблен в меня. Я не знаю, любит ли. Не знаю, как понять. — Ты узнаешь, когда ранишь его, — мама грустно улыбнулась. — Это произойдет, поверь, это всегда случается. И тогда ты будешь знать. Возможно, он бросит тебя, хлопнет дверью и сдастся, но ты будешь знать наверняка, что, уходя, он любил тебя так искренне, что это убивало изнутри. А, может, он не уйдет. Бесстрашно останется, позволит ранить дальше, лишь бы ты держал его за руку. — Я знаю, что ты бы не говорила такие речи, не прочувствовав подобное на себе, — невесело хмыкнул Кенма. — Неужели у вас было так с отцом? Но мама отрицательно покачала головой. — Если честно, говоря, я думала о себе с моим отцом. Как ты знаешь, мы перестали общаться, когда мне исполнилось девятнадцать. Именно с того момента я твердо знала, что безоговорочно люблю его, пусть и ненавижу, и он худший из людей. Кенма уставился на женщину перед собой, впервые слыша, как она по своей воле вспоминает своего старика. Ему подумалось, что успех его карьеры имел страшные последствия: толпы, шум и гвалт, толкучки, слежки, несогласованные прикосновения, истерические крики, ограничения свободы передвижения. Но ничто из перечисленного не пугало так сильно, как любовь. Любовь, творившая жизнь и сворачивавшая миры. Любовь, вдохновлявшая высокую поэзию и топившая на дне океанов. И Кенма так долго смотрел на нее со стороны, как на предмет исключительно мифический, загадочный и оттого манящий — нечто, что когда-нибудь однажды он непременно испытает, а пока можно жизнь спокойной жизнью. Теперь же, она лежала в его ладонях и пульсировала его собственным пульсом, и Кенма так боялся навредить ей, что предпочел бы выронить и убежать, если бы не знал, что это смертельно. Невлюбленным он думал, что более, чем готов. Переполненным всепоглощающей любовью он осознавал, как хрупки человеческие плечи для подобной ноши. Ему страшно было даже представить, как себя чувствуют матери, беря на руки своего новорожденного — должно быть, так чувствует себя бог. Полный любви, полный ужаса. Полный желания жить и умереть уже в следующий миг. И на языке вечные слова: «Я не знаю, что делать дальше». Люди любили во все времена, женщины становились матерями во все времена, и всё равно, из раза в раз, каждый произносит: «я не знаю, что делать дальше». И, наверное, любовь таковой и была в своей сути. Не чем-то, что можно делать, но состоянием души, независящим от внешних манипуляций. И ничего нельзя было сделать. Любовь — не глагол, не действие. Но почему-то она имела свойство пропадать. **** Кенма ощутил опухшие веки ещё до того, как окончательно проснулся. Он поднялся, за окном давно светило солнце. Из зеркала на него осуждающе смотрели подпухшие от плача веки и пополневшие мешки под глазами. Он цокнул языком — вот она, увядающая юность: стоило поплакать часик, и лицо прибавило три сантиметра в объеме. Он сходил в душ и какое-то время постоял под холодной водой, намекая телу избавиться от отёчности. Он ещё походил туда-сюда, пока не осмелился пробраться глубже в квартиру. Его опасения не подтвердились — Тецуро не только не собрал вещи, лежавшие в этой части дома, но и сам обнаружился спящим на диване. Кенма судорожно вдохнул, испуганно замерев на пороге гостиной. Затем тряхнул головой. Это ведь просто Куроо, почему он так его пугался? Но сердце бешено билось, с ужасом наблюдая, как Кенма приближается к дивану и бесшумно опускается на пол рядом. Спящее лицо Тецуро не менялось все эти годы их отношений: полураскрытый рот, тихое сопение носа, смятые между собой бровинки, мягкий изгиб пушистых ресниц. Он совсем не постарел и даже не слишком повзрослел. Кенма невольно улыбнулся и сел удобнее, укладывая подбородок на колени. Тецуро совсем не изменился, разве не странно, что их отношения так резко повернули? Кенме не казалось, что и он сам как-то особо поменялся — такой же, каким был и в двадцать, и в пятнадцать, и в десять. Они не изменились, так почему это случилось? Они так уверенно шли в одном направлении, Кенма моргнул, и вот Куроо уже плывет куда-то в сторону, пока Кенма продолжает идти вперёд, и оба недоуменно смотрят один на другого, будто ни один из них не сворачивал по своей воле. Пальцы не выдержали и поддались привычке, ласково вплетаясь в спутанные волосы. Когда Тецуро спал, то спал весь: спали руки, глаза, дыхание; спали волосы и одеяло на нем, и подушка, и мебель вокруг него тоже как будто дремала. И только сердце весело стучало, составляя Кенме компанию. Только Кенма и сердце Тецуру, и больше никого в комнате. Они любили друг друга — Кенма и сердце. Тихо, в тайне ото всех они шептались в ночи или рано поутру, переглядывались в темноте и смеялись между собой, когда находились в шумной компании. Сердце билось в ладонях Кенмы, в унисон с пульсом его собственного сердца и храбро терпело слезы, капавшие на него время от времени. Тецуро дрыгнул ступней, его ресницы задрожали, затем медленно моргнули. Кенма отдернул руку от его волос. Тецуро протер глаза сонным кулачком и уставился прямо на Кенму, часто моргая, в попытке прогнать сон. Кенма невольно улыбнулся, но поспешил согнать веселость с лица. — Что ты здесь делаешь? — тихо прошептал он спокойным голосом. Куроо зевнул, прикрыв рот ладонью и почесал лицо о подушку, снова потёр глаза. — Не хотел оставлять тебя одного, — сонно пробубнил он. — Я сказал тебе уйти, — продолжал Кенма говорить шепотом. — Ты плакал, как я мог уйти? — вздохнул Тецуро и перевернулся на спину, чтобы потянуться. Кенма неотрывно смотрел на него, не в силах отстраниться, отсесть или уйти прочь. Эта минута казалась такой знакомой. Просыпаться рядом. Они молчали. Тецуро смотрел в потолок и медленно моргал, Кенма смотрел на лицо Тецуро, с каким-то маниакальным интересом изучая черты его профиля, наблюдая за игрой дневного света, вслушиваясь в мелодию дыхания. Через какое-то время, Тецуро снова лег на бок и уставился на Кенму не менее бесцеремонно. Они не смотрели друг другу в глаза, но изучали брови, губы, нос, ресницы, веки, шею, мочки ушей, лоб. Когда их взгляды все же пересеклись, у Кенмы отпало желание смотреть куда-либо ещё в своей жизни. Только в глубь этих глаз, и тонуть, тонуть, тонуть в зрачках, внутри собственного отражения. — Я не знаю, что делать дальше, — тихо признался Кенма. Он смотрел в глаза напротив и четко знал, что пропадает в них, теряется, силится помнить, где низ, а где верх. Ничто другое не стоило внимания зрения, кроме Тецуро, кроме его бездонных, живых и бойких, любящих глаз. — Я люблю тебя, — выдохнул Тецуро, будто это служило на всё ответом. — Прости, что я идиот. Кенма покачал головой из стороны в сторону. — Ты не идиот. И ты не слабый и не один, ладно? Прости меня. — Кенма пожевал губу, видя, что Тецуро ждёт, что он скажет что-то ещё. «Хоть что-нибудь». И Кенма сказал. Он не открыл рот, позволяя словам литься, как вздумается. Он говорил ровно то, что тлело в его голове уже какое-то время, грозя разгореться. — Знаешь, я не заметил, как мы выросли и перестали быть студентами и теми, кому нет двадцати. Тогда мне казалось, что неуверенность в своих убеждениях пройдет с возрастом, что я перестану бояться, что когда-нибудь в будущем наступит время, где мы с тобой начнем существовать в абсолютной идиллии с миром. Что однажды меня станет достаточно, — он сглотнул, наконец роняя глаза на свои руки, мгновенно замерзая. — Я игнорировал толпы, игнорировал критику, игнорировал измождение, потому что видел, как тебе непросто застревать в моих толпах, защищать меня от чужих слов, пытаться развеселить на грани апатии. Но ты все равно устал от меня. Я всегда задавался вопросом, достаточно ли того, что я бы умер за тебя? Достаточно ли того, что твоя семья теперь и моя семья? Достаточно ли того, что ты видел все уголки моего характера, все подвалы души и чердаки воспоминаний? Достаточно ли всего этого в обмен на вечное отсутствие той наивной идиллии, о которой я грезил? Потому что теперь я понимаю, что я не смогу подарить тебе покой, существующий вне этой карьеры — где-то там, где гуляют в парках, держась за руки, женятся, заводят животных, путешествуют вместе. Ради тебя я бы бросился в битву и жил в окопах, и сорвал бы звезду с неба, но я не могу перестать работать. Потому что для меня это не работа — это часть меня, то, как я живу под солнцем и осознаю мир вокруг. Я знаю, ты понимаешь какого это — заниматься тем, для чего родилась твоя душа. Я также знаю, что моя душа родилась, чтобы любить тебя, и я боюсь, что подвёл ее, потому что мы сейчас сидим здесь, в этом дне. И мне нечего больше предложить. Потому что единственное, что сломало тебя, я не могу дать. Теперь мне ясно, что меня недостаточно. Что моей любви слишком мало, чтобы заполнить пробелы. И мне так бесконечно жаль, Тецуро… Кенма вытер беглую слезу и сжал руки в замок, притягивая колени ближе к груди. Шорох. Это Тецуро сел, откинул одеяло и сполз на пол, рядом с Кенмой. Он поднял глаза. Снова этот взгляд — единственный живой огонек в холодной комнате. Ладони обхватили лицо Кенмы, удерживая, словно пульсирующее чувство любви. — Ты не понимаешь, — тихо сказал Тецуро, покачав головой. — Мне так давно снится сон, раз за разом, вот и сегодня тоже. Я будто стоял на краю обрыва и кричал в пустоту, надеясь что она крикнет в ответ, назовет хоть одну причину не сделать шаг. И во сне я понимал, что единственной причиной была бы твоя любовь. Соври ты мне, что любишь меня, я бы ушел прочь с той вершины. И каждый раз я просыпался, и в груди ссаднило, будто мне разбили сердце. Ощущение, будто рвут тело на части, знаешь? И я думал, что же не так, почему мне снится? Ходил и наблюдал за тобой, смотрел на тебя, рассматривал, изучал. Дело в том что, — он немного сбился, неровно дыша. Кенма смотрел на него распахнутыми глазами, полными ужаса. — Дело в том, что мне казалось, что я никогда не смогу быть твоим, не полностью, понимаешь? Мы всегда держимся так осторожно, будто в боевой готовности. Мне никогда не позволено раствориться, отпустить поводья. Но теперь я думаю, что отпустить поводья и есть сдаться, нет? Любовь так естественна, она должна быть лёгкой, ведь всё естественное легко — думал я. Но, котенок, это ведь совсем не так, правда? Любовь — это так сложно. Так же сложно, как взрыв сверхновой или наводнение, ураган, движение литосферных плит и молекулярных частиц. Любовь способна дать жизнь — как может она быть лёгкой? И ты так прав, я тоже не заметил, как вырос. Мне казалось, что всё это глупости. Но глупостей не бывает, не так ли? Не между нами. Любовь уходит из тех, кто не может ее вынести, правильно взрастить, как тот спатифилум умер, когда мы его перелили, помнишь? И я думал, что мы будто дали ему слишком много любви, но я заблуждался, да ведь? Любовь это слушать растение, прочитать о нем, давать необходимое. Я ждал от тебя чего-то, что не было бы само по себе актом любви. Я понял это теперь, услышав тебя вчера и сегодня. Мне кажется, я правда идиот и слабак, и думал, что один. Потому что все мы такие. Все кто были до нас писали об одиночестве, слабости и глупости. И мы такие, да? Не смейся, ты тоже! Я люблю тебя, я люблю тебя. Сейчас, в этот момент все такое настоящее, и ты такой настоящий, что, мне кажется, я впервые проснулся за всю свою жизнь. Я был в коме, признайся? Меня собирались уже отключить, как вдруг я очнулся, да? Ну, не смейся! Ха-ха-ха… Их поцелуй был таким привычным и знакомым, что невольная слеза скатилась по щеке Кенмы и растворилась на переплетении их языков. Они целовались так, будто пытались нащупать источник питьевой воды на глубине каждого касания губ. Ладони держали лицо Кенмы так бережно, что он чувствовал пульсацию крови в ушах. Его собственные пальцы цеплялись за футболку Тецуро, пытаясь найти его сердце и украсть себе, посадить в горшок и вырастить в вечнозелёную секвойю, доросшую бы до самых облаков, где сейчас витал его усталый, заплаканный разум. Он не мог остановиться, будто вновь зашёл в море после долгого перерыва, и вода приветственно, любовно ласкала его, качая на волнах. Любовь опалила ему грудную клетку, горя таким пожаром, словно ее впервые пробудили от древнего сна. Жизнь сочилась из каждой его жилы. И всё было таким, таким настоящим. Таким реальным. Ещё чуть-чуть и Кенма осознает четвертое измерение, заглянет в глаза Необходимому началу, узнает смысл жизни. Но пока что он просто бежал, бежал и догонял губы Тецуро, чтобы повторить это ещё раз и ещё раз, задыхаясь и все никак не напиваясь вдоволь. **** Апплодисменты затихли. Руки Тецуро заметно дрожали, и он скорее не держал Оскар, а держался за статуэтку, как за спасательный круг. Он выдохнул в микрофон, создавая неприятный звук и тут же нервно рассмеялся. Сглотнул. — Эм, если честно, я не готовил речь, — зал дружелюбно рассмеялся его признанию, и он расцвел своей ярчайшей улыбкой. — И так много говорит факт, что я всё-таки здесь стою. Ещё несколько лет назад люди искусства моей страны и мечтать не могли о возможности номинации на лучший фильм и, уж тем более, на лучшего актера. Хочу поблагодарить, эм, родителей за то, что поддержали мое будто бесцельное желание быть актером в — на тот момент — едва существующей индустрии кино в нашей стране. Спасибо также профессору Яо за рекомендацию моей кандидатуры на главную роль в нашем фильме. Я поверить не могу, что моя дебютная работа нашла отклик во всем мире, в том числе и в гильдии академии, спасибо вам всем, — он поклонился. — Я привезу этот Оскар домой как знак, как символ, если угодно — символ безграничных возможностей. Пожалуйста, никогда не сдавайтесь и будьте только теми, кто вы есть. Идите только за своим сердцем и не бойтесь спорить со старшими, знающими лучше вас, — гости рассмеялись и немного похлопали его словам, позволяя паузу на вдох. — Спасибо режиссеру, Таките Ёдзиро, — он глубоко поклонился. — Только благодаря его наставлениям я стою сейчас на сцене и тщетно пытаюсь найти его глазами…а, вот он! — Тецуро весело помахал ему рукой. — Спасибо также всей съемочной группе и каждому актеру, бывшему гораздо опытнее меня и так благосклонно принявшему под свое крыло. И, в последню и самую важную очередь, я хочу поблагодарить человека, — он лукаво улыбнулся. — У которого я просил совета для удачного прослушивания. Спасибо, что сказал мне приберечь флирт для плана «Б», — зал рассмеялся. — И я ещё не сказал тебе этого лично, и мне очень жаль, что я сделаю это на глазах у всех, но я просто так счастлив, что умру, если промолчу. Так вот, я бесконечно благодарен за твою неустанную поддержку, твердое плечо, бесконечно дельный совет, и я так сильно люблю тебя, надеюсь, что мне удается транслировать хотя бы половину моих чувств. Спасибо, без тебя я бы здесь не стоял и уверен, однажды нам будет оказана честь видеть тебя на этой сцене со статуэткой в руках. — он улыбнулся и послал в камеру воздушный поцелуй. Зал зааплодировал. — Всем хорошего вечера! — глубокий поклон. Громкий топот его туфель по ступеням заглушил громкий оркестр. Сидя дома на другом конце света, укутавшись в плед с головой, Козуме Кенма не мог перестать улыбаться.