И рухнут небеса

      

***

                    Куполообразный потолок сверкает золотом подвесных созвездий, создавая эффект невесомости — протяни руку и коснёшься самой Вселенной. Воздух в помещении влажный, хоть пей-дыши, и пахнет специями. Корица и имбирь конкурируют между собой ароматными парами, что насыщенной пряностью оседают в лёгких.              Стены и пол вымощены мозаикой из полезных минералов, отливающих коричневым и охрой. Ею же выложены узоры в ориентальном стиле, напоминающем османские дворцы и барханы песка. На раковине из тёмного кварца устроился ажурный поднос с фруктами и сладостями, а рядом с ними тлело пало санто.              Пространство до бассейна, в который уходили ступеньки, было усыпано лепестками белых пионов.              Каменная поверхность хаммама нагревалась благодаря печке, из-за чего всё, на что можно было облокотиться, имело полезный эффект. Мастера, строившие его, говорили о целебных свойствах и удивительной исцеляющей функции, очищении тела и души.              Время от времени тишину разбавляли эхо от капающей воды с выключенного ныне водопада и еле слышный тонкий напев.              Омега расслабленно откинулся на боковую опору искусственного водоёма. Отросшие платиновые волосы, напоминающие лунный камень, рассыпались по узким плечам, создавая замысловатое цветовое сочетание с оливковой кожей. От упора на локти мышцы загорелой спины напряглись. На гладкой поверхности вечными чернилами дотошно вбито целое переплетение из рисунков. Цветные и красивые: маска Хання из насыщенного красного и зелёного, уродливое лицо которого настолько реалистично прорисовано, что кажется, будто тот вот-вот соскользнёт с кожи и зайдётся в своём бесовском хохотке. Вокруг него в поединке сцепились оранжевый тигр с выпученными глазами и могучий длинноусый дракон, символизируя вечный баланс инь-ян.              Все эти узоры считались частью кланового наследства, переплетением их японских и корейских корней. У каждого из семьи Пак были подобные тату — они набивались в осознанном возрасте, когда будущий член мафиозной верхушки, будь он альфой или омегой, самостоятельно решал, так ли сильно в нём желание принять традиции и регалии своих предков; взвалить на плечи и спину ношу почёта и ненависти, в прямом и метафорическом смысле.              Чимин отвлёкся и прервал своё тихое пение, когда дверь приоткрылась и в купальню неслышно скользнул Намджун.              Хранитель его тела, а в каком-то смысле и духа — ведь в здоровом теле здоровый дух, не так ли? — бесшумно подошёл к омеге, тут же отводя тёмные глаза от обнажённого тела.              — Чимин... — светловолосый едва заметно повёл головой, давая понять, что слышит его, — ... нас уже ждут. Твой дед попросил не задерживать церемонию.              — Уже выхожу, — тихий голос напоминал шелест листьев. На несколько секунд хрупкое татуированное тело замерло, а затем Чимин снова зашептал, с громкими звуками хрустнувшей водной глади поднимаясь из бассейна: — подай мне халат.              Не стесняясь своей наготы, он поднялся по вымощенным ступенькам и обнял себя в защитном жесте.              Это единственное, что выдало его густую хтоническую скорбь.              Намджун накинул красный махровый халат на узкие, но в то же время несущие на себе почти целую империю, плечи, скрывая россыпь тату на спине.              Теперь Чимин был не правой рукой мафиозной банды, а сыном. Сыном, который любил отца от своего первого вздоха, до его последнего. Без татуировок он казался обычным омегой со своими слабостями, что ломали монолит из уверенности и объедались ночными кошмарами.              — Спасибо. Машина уже подготовлена? — омега взял предложенное полотенце и аккуратными движениями просушил им волосы, которые всё больше светлели в окрашенный блонд.              — Да. Стоит во дворе.              Чимин кивнул и мягкой поступью направился в сторону двери, пока в голове чёрной дырой зияла разожравшаяся пустота.              Недуг его отца развился не за один день, и его уход не стал сюрпризом. Забота Чимина — лишь сказать «фас», чтобы дать волю белым цветам торжественно-печально заполнить комнату для прощания.              А смерть сладкая. Как ладан или парное молоко, как перерождение и шанс об искуплении. Всех однажды коснутся её горящие вечностью глаза, смердящая страхом пасть. И никто не властен, никто не в силах оттянуть или завлечь речами — рассыпешься и сгоришь в погребальном костре, умоешься слезами родных, воткнётся чей-то злорадный смех в спину острее, чем наточенные Гефестом ножи.              Несколько суток. Что может измениться за несколько суток? Сейчас Чимин может с уверенностью сказать: всё, о чём только может болеть душа.              Краем глаза он видит Юнги и Ушика в тяжёлых чёрных костюмах, своей строгостью напоминающие дорогие футляры, спиной чувствует неслышную компанию Намджуна.              Девственно-белый ханбок на омеге в приятном контрасте сочетается с тёмной кожей салона представительского авто. Он в своём одеянии словно жемчуг, который старая мастерица своими дрожащими сухими руками обронила в шкатулку с обсидианом.              Вереница из машин неторопливо следует стройной чёрной змеёй.              В голове у Чимина ни одной мысли, но он всё равно следит и не дремлет: даже на похоронах случаются нападения. Бандиты не знают чести, по крайней мере той, которая не идёт им на пользу.              Дорога остаётся в памяти омеги липкой жвачкой, которая туго тянется и в конце превращается в противную кашу.              Он приходит в себя, когда Намджун открывает дверь, чтобы Чимин неторопливо выбрался, приподнимая полы объёмных одежд. Впереди длинная колея из венков и преступников, до самого погребального зала. Ему нужно пройти весь этот путь не дрогнув, чтобы попрощаться с отцом как полагается.              Бритые головы бандитов и их татуированные лица почти сюрреалистично сочетались с официальными нарядами.              Чимин поднимает мерклые глаза и ступает ко входу, придерживая ханбок, почти физически ощущая на себе несколько десятков пронзительных взглядов. Всё вокруг — острые пики. Оступишься, покажешь свою слабость — насадят тушкой жертвенного барашка без унции сострадания.              Это не театр и не представление — это самое настоящее минное поле.       И омега — сапёр без брони.       Шаг в сторону — и разлетится ошмётками, и рухнут небеса.       Однако нужно идти. Это всё теперь принадлежит ему. Приручить, держать в ежовых рукавицах, натянуть поводок.              Фотография отца с траурной чёрной лентой бьёт уже не так сильно, как когда Чимину показали её в первый раз. Омега видит на лице родителя свою улыбку и глаза. И мёртвый вроде бы тот, кто на фото, но и блондин живым себя не ощущает отнюдь.              Вокруг закрытого гроба клумбы и клумбы корейских хризантем, целый дендрарий. Торжественно и чисто, несмотря на то, что жизнь была кроваво-грязной, воняющей деньгами и пылью.              Омега садится на колени, а затем укладывает ладони перед собой, опускается на них лбом, совершая полный поклон, выказывая наивысшую степень уважения и почтения.              Едва ли он сделает это снова. Разве что на похоронах Юнги или Ушика. Но те в мир иной в скором времени не собирались, несмотря на то, что каждый день ходят по острию лезвия.              «Я не помню того, как выбрался из утробы и как питался молоком, словно слепой котёнок. Я не помню любви папы и радости рождения. Я не помню свой первый шаг и первое слово. Но я помню тебя. Помню, как ты любил меня так, как не любил никто. Ты делал это самозабвенно, целиком и полностью вымостил для меня дорогу из своих плоти, пота и слёз. Я помню, как ты принял Юнги, сделал его своим сыном. Сегодня на наших лицах нет скорби и слёз — но ты знаешь, так нужно. Мы тебе благодарны до конца наших дней и дальше, в этой жизни и бесконечности следующих. Я не помню свои первые слова, но твои последние никогда забыть не посмею. Спи спокойно», — Чимин позволяет себе прикрыть глаза на мгновение, чтобы протянуть мысленное послание куда-то в бескрайнюю Вселенную, где его прощальную речь подхватят, и она точно найдёт своего слушателя.              Он поднимается с ворса ковра, которым устлан зал, а затем уступает место брату и деду.              Мужчины совершают подобные же действия, а затем они вместе проходят в следующую комнату, где низкие столики и ситцевые матрасы уже готовы к приёму.              Семья устраивается за одним из столов, Ушик разливает в рюмки соджу. Юнги и Чимин пьют, отворачиваясь от старшего и прикрывая алкоголь ладонями.              — Де лос Мерсе́дес готовы тебя принять, — старик бормочет иссушённым голосом, подслеповато щурится бельмастыми глазами, пока сводный брат омеги недовольно цыкает, дёргая по-кошачьи маленькой губой, обнажая белозубый клык.              У Юнги своя защитная реакция на всё происходящее — сарказм и обострённая раздражительность, перерывы на выкуривание нескольких пачек сигарет за сутки.              — А может, лучше мне нарядиться в костюмчик жениха? А что — каталонские виноградники в кармане, Средиземноморье под боком, горячие альфы...              — С каких это пор ты у нас по альфам? Моё старческое сердце не выдержит этих современных веяний у молодёжи...              — Я ещё не приехал туда, а уже чувствую, как они все меня ненавидят.              Голос омеги прерывает неестественно-шутливый диалог, из-за чего альфы разом затыкаются, переглядываясь с затаённой тревогой.              — Ну же, не неси чепуху... — Юнги первым отмирает и тянет тонкие губы в улыбке, ехидно замечая: — ... тебя и здесь не очень-то любили.              — А ты умеешь подсластить пилюлю, — Чимин сдерживает тщедушный порыв закатить глаза.              — С тобой будет Намджун, ты не один, — Ушик пытается разрядить обстановку, но его слова всё равно, что веером пытаться разогнать грозовые тучи.              Юнги и Чимин — огонь и вода. В своём радушии — взаимодополняющие стихии, величие которых не увидит разве что слепой. Но в час напряжения и грязных шуток — та ещё непогода, готовая разорвать любого, кто попадёт под руку.              И сегодня Чимин не в силах тягаться.              — А он что, будет ему задницу вытирать? — цедит Мин, — хотя, не думаю, что он сильно против.              Альфа, который каменным изваянием стоит позади омеги, никак не реагирует, хотя блондин может дать голову на отсечение, что слышал его едва заметный вздох.              Омега никак не парирует едкую фразу, не желая злиться на брата.              Юнги страшно.              Не за себя, за Чимина.              Обрести семью, чтобы потерять её вот так.              Омега рос единственным ребёнком в большом доме. Без папы, но горячо любимый отцом, разбалованным принцем, перед которым на цыпочках ходили, лишь бы угодить. Пока однажды на пороге их особняка не появился зашуганный мальчуган: Кихо крепко держал Юнги за шиворот, чтобы тот не смог сбежать. На детских пухлых щеках были грязные царапины, нос-пуговица шмыгал то ли от рыданий, то ли от простуды. И судя по воспалённым опухшим глазам — всё-таки первое.              — Это твой братик, — сказал тогда отец, мягко подталкивая подростка к любопытной шестилетке. А когда Чимин с писком пустился обнимать пыльного и худого паренька за ноги, потому что этот предел всё, что позволял ему рост, воркуя что-то вроде «я буду отдавать тебе свою порцию каши по утрам», то Юнги окончательно понял, что отчаянная попытка с голодухи надрать яблок именно в том саду с дорогим забором — его лучшее решение за всю жизнь.              Они вместе прожили счастливые двадцать лет — о чём он может просить ещё? Но наслаждение хитро — к хорошему привыкаешь быстро, к близким привязываешься крепко и навсегда.              Потерять семью, обрести её, а затем потерять снова — это, быть может, даже больнее, чем в ситуации с Чимином. Хотя может ли у кого-то болеть сильнее, а у кого-то слабее? В чём измеряется боль?              Юнги не знал. Не знал, что омега тоже не горит желанием уезжать навсегда, в чужую страну и чужой дом. Своими ядовитыми словами он пытался вывести на эмоции, потому что брат за последние несколько суток со смерти отца из горящего радостью и жизнью превратился в жалкое подобие себя. Он не понимал, что у Чимина сил осталось на пару ночей — а дальше броня истончится в воздушный шарик, одним неосторожным касанием лопнет, разбрызгивая повсюду липкое отчаяние.              — Я люблю тебя, — тихо шепчет омега, под столом совершенно точно определяя костлявую ладонь Юнги, холодную, с узлами суставов, сжимает её своей, пухлой и тёплой. Он смотрит на альфу, который еле сдерживает себя, помня о том, что после отъезда Чимина останется за главного. Юнги быстро кивает, украдкой смаргивая повлажневшие глаза, а затем цепляется за омежью руку до побеления, впиваясь ногтями, оставляя следы-полумесяцы.              — Я люблю тебя тоже.                     

***

                    Влажные толчки и еле слышные стоны разбавляют густую тишину гостевой комнаты. Мясистые бёдра поступательными рваными движениями бьются о чужую смуглую кожу, чтобы через несколько минут кончить на сбитые в неравномерный комок простыни.              Красный шёлк скользит, раздражает альфу до чёртиков, но сколько бы ни делал замечаний, Давид всё равно останется на своём — эстетика превыше всего.              Любовник откидывается на подушки, пытаясь восстановить дыхание, довольно щурится и едва вздрагивает всем тонким телом от пережитого оргазма. Шоколадные пряди волос липнут к точёному лицу, голубые глаза мутнеют от удовольствия, подёрнутые поволокой похоти.              Чонгук не выдерживает и тянется к омеге вновь, кусает пухлые губы в настойчивом поцелуе, шепча в задыхающийся рот:              — Eres guapo...              — Sé que sé... — парень тонко скулит, наслаждаясь звериной страстью. Он забрасывает тонкие лодыжки на обнаженные крепкие бёдра альфы, вжимая его в себя, — quiero más...              — Como dices...              Спустя ещё полчаса Давид уже мягко посапывает, пока альфа принимает душ и меняет одежду.              Чонгук выходит с заднего двора в полуночном сумраке, под стрекот цикад и собачий лай. Он садится в уже готовую машину, кивая водителю с заднего сидения, а затем прикрывает глаза, откидываясь на мягкую обивку.              Секс, а тем более с умелым любовником, не утомлял его. Наоборот, не лишний выброс эмоций, утоление физического голода. Но то, что было до него, — бесконечные дела и ответственность, из-за которых он ощущал себя Атлантом, держащим весь мир на своих плечах, — конечно, здорово подрывало.              Только к тридцати двум годам он понял, что нуждался в соратнике. В том, с кем мог бы разделить эту ношу, в ладонь которого вложить оружие без страха повернуться к нему спиной. Но возможно ли это с его родом занятий? При этом сохранить любовные чувства, завести ребёнка в будущем, довериться сердцем и разумом? Раньше мужчина выкрикнул бы яростное «да», но умудрённый опытом нынешний Чонгук прикрепил клеймо «невозможной» к формуле, решение которой отчаялся найти.              И теперь жизнь, будто та ещё злодейка, как кость для голодной псины, кидала Чонгуку неизвестного омегу, от которого можно было ожидать что угодно. Альфа не сомневался — у главы мафиозного синдиката не мог родиться покладистый щеночек.              Он видел фото Пак Чимина — ничего запоминающегося. Тёмные волосы, худое телосложение, очки с толстыми линзами, которые делали и так узкие глаза ещё меньше, чем они есть на самом деле. Внешне нельзя было сказать, что зубки омеги острее, чем у пираньи, но судя по тому, как парень прибрал к рукам дела отца сразу же после его смерти, не только лишил голов неугодных, но ещё наградил тех, кто верностью служил клану — так и было. Если только кто-то не действовал его руками.              Конечно, Чонгук подозревал, что сидеть не у дел омега не станет — не в его характере. Но и прямое участие Чимина в активах де лос Мерсе́дес мужчина был намерен пресечь мгновенно.              В тяжёлых раздумьях прошла дорога до особняка. Наследник виноградных лоз выбрался из автомобиля, замечая горящий в кабинете отца свет. Он прикрыл глаза на пару мгновений, недовольный тем, что тот до сих пор не спал.              Альфа тенью проскользнул мимо немногочисленных блоков охраны, проникая в дом, а затем направился прямиком к Лукасу, минуя спальни папы и братьев.              — Ты сегодня поздно, — пробормотал пожилой мужчина, вчитываясь в документы воспалённым взглядом. Несмотря на почтенный возраст — назвать его «стариком» язык не поворачивался. Смольные, прямо как у самого Чонгука, волосы, едва-едва тронутые сединой, загорелая испанским солнцем кожа, глаза цвета дремучего леса.              — Заезжал по делам, — альфа пожал плечами, не считая, что ему следует отчитываться перед отцом о своих любовниках.              Но Лукас и не нуждался в пояснении, хватало и того, что ему донесли телохранители. И Чонгук ясно это осознал после того, как отец вновь заговорил:              — У Гарсия? Мы не ведём с ними общих дел, насколько мне известно.              — Отец...              — Чонгук, — с нажимом прервал мужчину старший, — Давид не твой будущий муж, — в комнате прозвучало что-то похожее на «слава святой Марии», после чего Лукас продолжил: — твой будущий муж сейчас садится в личный джет и вот уже через двенадцать часов будет в частном аэропорту Каталонии. Твоя обязанность — встретить его как полагается и приложить все усилия для того, чтобы он чувствовал себя лучше, чем диснеевская принцесса.              Брюнет сжал желваки и упёрся языком в щёку, отводя взгляд куда-то в сторону окна. Он натужно выдохнул, не собираясь спорить с отцом – многочисленные ссоры на протяжении последних нескольких лет дали понять, что это бесполезно – но спустя несколько секунд всё равно выцедил с надеждой на ответ:              — Почему? Почему именно он?              Лукас откинулся на мягкую спинку офисного кресла, кивая Чонгуку в сторону шкафа.              — У тебя сердце... — начал альфа, но пожилой Мерседес вскинул ладонь, вынуждая мужчину замолчать, морща при этом лицо в недовольной гримасе. Он оглянулся назад, взглядом находя охранника, и вновь махнул в сторону шкафа. Подчинённый тут же подорвался к хрустальным створкам, с осторожностью открывая сервант и выуживая оттуда графин с красным сухим вином их собственного изготовления.              — Кихо сделал для меня очень много в своё время. Контрольный пакет акций виноградников — наш долг, который мы с честью и честностью отдадим его сыну. И то, что он омега, — Лукас приподнимается с кресла, ловя тёмные глаза своего сына, — и то, что он твой будущий муж — на руку нам всем. От него будет зависеть значительный процент дохода семьи де лос Мерсе́дес. Влюби его в себя, целуй его руки и ноги, сделай что угодно — но виноградники должны остаться у нас.              — То есть мне придётся до конца жизни притворяться, что я люблю омегу, которого на самом деле терпеть не могу?              — Он не сделал ничего для того, чтобы заслужить твою ненависть.              — Правда? Он родился с золотой ложкой во рту, наверняка будет вести себя как избалованный мальчонка... — Чонгук начал повышать голос, но увидев темнеющий взгляд отца, проглотил конец фразы.              Лукас отпил алкоголь из фужера, неторопливо подошёл к окну, всматриваясь в россыпь звёзд на ночном небе.              — Тебе не обязательно любить его. Делать вид, что любишь, и любить — разные вещи. И едва ли первое сложнее, чем второе.