И рухнут небеса

      

***

                           Вечерняя Барселона переливалась огнями и зажигательно подмигивала. Из разных уголков улиц был слышен хохот и торопливый говор, целые компании сновали из бара в бар.              Торговые центры в выходные пустели, люди предпочитали проводить своё время за бокалом пива, дома или в футбольных тавернах; собираться с семьёй, разводя мангал для барбекю и сосисок. Это были сладчайшие минутки покоя и двухдневной фиесты.              Намджун, однако, уже долгое время не ощущал душевного равновесия, несмотря на то, что его освободили от работы.              Наоборот, головная боль, которая фоном поселилась у него на подкорке и питалась негативными эмоциями и переживаниями альфы, стала ещё сильнее. Она жрала его зависть и горечь несбывшихся ожиданий, набивала пузо бессилием, и кажется, что при таких-то количествах должна вот-вот лопнуть, оставить Намджуна в покое, но всё никак.              Воронка из мыслей словно сингулярность в мягкой чёрной дыре засасывала его, растягивала и плющила.              Он больше не хозяин своих чувств. Эмоции руководили им, как марионеткой, обессилевшей куклой. Альфа боялся, что в таком состоянии наделает кучу проблем, но и смириться с тем, что Чимин всё дальше от него, не мог тоже.              Из больших мозолистых рук мужчины ускользал его самый родной человек, омега, вместе с которым он привык существовать. Намджуну хотелось вновь ловить на себе его медовый нежный взгляд, обсуждать с Чимином всё на свете, наблюдать за тем, как омега проводит своё время. Быть рядом не только физически, но и духовно. Это страшно, жутко, что он не мог представить себя без луноволосого.              «Эта поездка станет спусковым крючком», — конечно, Юнги предупреждал его. А сам пистолет — постоянная мысль о том, что омега никогда не будет принадлежать Намджуну. Она должна была когда-нибудь выстрелить.              Чимин замужем. Пусть неофициально, пусть свидетельства о браке ещё не существовало, но все прекрасно знали — процесс сводился к формальности, вопросу времени.              Задача Намджуна лишь защищать омегу. И альфа всегда выполнял её беспрекословно, он гордился своей должностью личного телохранителя. Какие бы мужчины ни крутились рядом, в руках бритоголового всегда находилось что-то более ценное, чем мимолётный интерес.              У него было доверие омеги. Чимин полагался на него, рассказывал о своих секретах и радостях, улыбался ему и плакал в сильное намджуново плечо.              И кто бы смог устоять? Вот и альфа не смог.              Смерть Кихо не была неожиданностью, пожилой мужчина долго болел. Чимин готовился к отъезду и похоронам почти одновременно.              А здесь… Здесь Чонгук штурмом брал то, за что Намджун долгие годы сражался кровью и потом.              С появлением Мерседес значимость Намджуна в жизни луноволосого сводилась к тщетности. Однако несмотря на личную неприязнь, отрицать то, насколько Чонгук силён и духом, и формой, означало солгать. Несмотря на тяжёлый характер, он мог бы стать идеальным партнёром для Чимина, его защитником и опорой, это неоспоримая правда.              Так почему же от неё так пекло в груди, почему всё внутри отрицало этот факт и желало иной истины?              Намджун не был готов к принятию. Он хотел бороться невзирая на отказ омеги, и честно предупредил его об этом.              Альфа своими драконьими глазами обводит различные бутики торгового центра, в который приехал за новым гардеробом. Он обращает внимание на знакомый корейский бренд и направляется в сторону вывески, пытаясь отвлечься хотя бы на некоторое время.              Шоппинг показался для него хорошей идеей, которая могла бы убить сразу двух зайцев.              Во-первых, конечно, пресловутая терапия.              А во-вторых… У него не было дресс-кода, как у того же персонала Мерседес. Чимин всегда давал понять, что их связывают не только рабочие отношения. Это означало, что Намджун волен одеваться так, как посчитает нужным. Конечно, в пределах приличий.              Его мускулатура ничем не уступала чонгуковой. Почему бы не показать себя, почему бы не начать хотя бы с этого и вылезти, наконец, из бесформенных футболок и трико, из порядком надоевшей френдзоны?              Он кивает омеге на ресепшене и проходит к вешалке, тут же начиная методично перебирать пластиковые плечики.              Рубашки пестрят самыми разными расцветками и принтами, подушечки пальцев ощущают приятную, качественную ткань. На некоторое время Намджун даже теряется от такого обширного ассортимента.              Это будет тяжелее, чем он полагал.              Альфа обводит одежду взглядом и тяжело вздыхает, заводит руку за голову, чтобы в нервном жесте ладонью потереть колючий ёжик волос.              — Привет?              Приятный омежий голос привлекает внимание в тот момент, когда Намджун уже подумывает о помощи консультанта. Мужчина хмурится и неуверенно замирает на несколько секунд.              Мимолётная мысль о том, что он уже где-то не единожды слышал этот хрипловатый тембр, вынуждает бритоголового обернуться.              Он натыкается на взгляд Давида, что смотрит пронизывающе, но вместе с тем довольно пугливо. Омега будто и сам не понимает, зачем поздоровался с человеком, который не имеет ровным счётом никакого отношения к его жизни.              Однако дело сделано, а пауза между ними продолжает затягиваться, грозясь из вежливой окраситься в неловкую.              Давид не вызывал в альфе ярких эмоций. Ни каких-либо будоражащих, несмотря на то, что омега был красив, красив до умопомрачения, ни негативных, как в случае с Чонгуком.              Гарсия — Намджун выкопал его фамилию откуда-то из воспоминаний о немногочисленных встречах Чимина и любовника Чонгука — не казался опасным. Он боялся Чимина, но не пытался бросить тому вызов или дерзить, как в случае с Мануэль или Исыль.              Это был обыкновенный испуг.              По сравнению с луноволосым, скорее Давид казался тем, кто нуждался в помощи.              — Привет, — омега повторяет это, сжимая ладонь на лямке чёрной сумки. Он прикусывает щёки изнутри, а затем выталкивает из себя: — ты ведь телохранитель Чимина, верно?              — Здравствуй. Да, — Намджун бросает это и возвращается к своему занятию, всем видом демонстрируя, что занят и не заинтересован в этой непонятной беседе.              Давид переминается с ноги на ногу, а затем, на удивление альфы, подходит к стеллажу рядом, скользит оценивающим взглядом по сложенным рубашкам.              — Ты ищешь что-то особенное? Я могу помочь тебе… Я стилист, — Гарсия разговаривает мягким тоном, почти мурчаще.              Он неглуп и прекрасно понимает эмоции Намджуна, ощущает его равнодушие и отторжение, нежелание общаться. Но в этот самый момент непонятное и трепещущее внутри толкают омегу ближе.              Крупный бритоголовый альфа с первого взгляда пробудил в нём что-то, что омега прежде не чувствовал ни с одним другим. Или же наоборот? Успокоил, одним своим видом усмирил внутренний беспорядок.              Намджун напоминал ему океан. Величественный и спокойный, утягивающий с головой в свои необъятные пучины, но в то же время таящий внутри собственный мир, нерушимый и глубокий. В него хотелось нырнуть, чтобы узнать получше, затеряться где-нибудь на дне, в больших объятиях раствориться.              «Ударь и беги», — совсем не про этого альфу.              Внешний бандитизм был скорее образом, но Давид уверен, что при малейшей угрозе Намджун и мокрого места от обидчиков не оставил бы. Рядом с таким мужчиной, как он, омега, наконец, понял выражение «как за каменной стеной».              Наверное, он всё же завидовал Чимину.              Парадокс? Давид не злился на него из-за Чонгука, но он искренне недоумевал, как омега может не замечать рядом с собой такого, как Намджун.              Альфа нахмурился и вновь повернулся к Давиду. Тот поднял веки и наткнулся на его взгляд, недоуменный и тяжёлый, сжал губы и неловко вздохнул:              — Я… Да, извини…              Что-то странное и разочарованное кольнуло внутри альфы, когда Давид всё же отстранился на несколько шагов, а затем и вовсе заспешил «по делам».              Недовольство собственной грубостью резануло Намджуна по сердцу и он неслышно выдохнул, сжимая челюсти.              — Мне нужно… Что-то красивое. Красивое, но на повседневную жизнь. Чтобы не бросалось в глаза.              Лицо омеги тут же посветлело и он попытался скрыть радостную реакцию, потерев голые запястья и прикусив щёку.              — Я могу помочь! Какой цвет тебе нравится? — он закинул сумку повыше и вновь принялся за одежду, при этом неугомонно болтая то ли от волнения, то ли от природы будучи таким суетливым: — я думаю, что у тебя осенний цветотип. Тебе пойдут насыщенные оттенки…              Намджун немного подвис, внимательно осматривая преобразившиеся черты Давида. С загоревшимися от интереса глазами и мягкой улыбкой он был похож на лису, добродушную и довольную, чуть ли не урчащую.              — Цветотип… — альфа задумчиво бормочет, наклоняя голову.              — Да! Сочетание тона кожи, глаз, волос и на основе этого — выбранная условная гамма. У тебя осень, у меня, например, лето, у Чонгука… — Давид замолкает, глубоко вздохнув.              Он осознаёт, что наговорил лишнего, когда неприятная густота повисает между ними, хоть ложкой черпай.              Намджун закатывает драконьи глаза и отходит к ещё одной вешалке, чтобы занять свои руки хоть чем-нибудь.              Он начинает ненавидеть этого альфу. Ненависть эта злая, рождена от союза зависти и ревности, порочная, отравляющая его существование.              Чем сейчас занимается Чимин? Наверняка развлекается со своим мужем, отдыхает от разъездов по виноградникам и офису Мерседес. Но разве его можно в этом обвинять? Омега честно признался, что не сможет принять ухаживания Намджуна.              Так как избавиться от зависти? Как спокойно жить, как не бояться будущего без луноволосого?              Намджун злится на весь мир, на себя в частности. Не может простить себе чувства, которые тянутся ещё с подросткового возраста. От этого трудно избавиться, он в них угодил, словно в неньютоновскую жидкость — чем больше альфа пытается двигаться, тем сильнее увязает.              — Извини, пожалуйста… — от прикосновения омежьей ладошки к сильному плечу он оборачивается, следит взглядом от кончиков тонких подрагивающих пальцев и до кисти, заглядывает в испуганное и сожалеющее лицо омеги.              Альфа на мгновение прикрывает веки, а затем качает головой.              — Ты ни в чём не виноват. Почему просишь прощения?              Давид неловко пожимает плечами. Он привык к вспыльчивому темпераменту альф, ему всегда было легче попросить прощения и проглотить обиду, чем выяснять отношения.              Омега прикусывает щёки изнутри, а затем указывает на пару рубашек глубоких оттенков изумрудного и горчичного.              — Я думаю, они очень хорошо тебе подойдут.              — Мне нравятся, — Намджун благодарно кивает, принимая одежду, чтобы скрыться в стороне примерочных.              Давид провожает его взглядом и аккуратно убирает пряди волос с лица. Он тяжело вздыхает и усаживается на один из диванчиков.              Внутри всё дрожит, вот-вот рассыпется, словно карточный домик. Дрожат и ладони, дрожит вся его жизнь. Ещё немного — и он соскользнёт в развернувшуюся пропасть навалившихся проблем и ощущения собственной беспомощности.              Омега достаёт из сумки небольшую голубоватую коробочку, которая с момента покупки занимает все его мысли. Давид осматривает её так, будто бедная виновата во всём, что с ним происходит.              Он поджимает губы и судорожно вздыхает, прячет лицо в ладошках. Как только рядом слышится шум, Гарсия поднимает воспалённые веки, встречаясь с внимательными драконьими глазами, и тут же прячет покупку обратно, заталкивая её судорожно.              Намджун замечает подозрительную вещицу, но по реакции омеги понимает, что любые умозаключения и вопросы вслух будут восприняты в штыки.              — Мне кажется, что рубашка туговата в спине, — альфа задумчиво бормочет, намеренно переводит тему. Он разминает дельту бицепсов, оборачиваясь к омеге, — ты так не думаешь?              Карие лисьи глаза ведут по спине мужчины, с каждой секундой всё больше наливаясь неясным чувством, помимо благодарности.              Сильный. Красивый. Однако где же уверенность в себе?              Давид улыбается и почти что смеётся от робкого вопроса альфы. Он поднимается на ноги и подходит к бритоголовому, осматривает его со всех сторон:              — Разве? Выглядит хорошо, подчеркивает твои мышцы. Подобное бывает с непривычки, особенно если раньше ты носил размер больше собственного.              — Да… Не было особой нужды хвастаться телом, — признаётся Намджун, напрягая скулы и морща нос.              — И зря.              Надо же. Даже океан, оказывается, может стесняться шума своих волн?              От завуалированной похвалы альфа отводит взгляд и разминает плечи, хрустит мощной шеей. Ему будто неосознанно хочется покрасоваться перед восхищённым омегой, хотя внешне градус тепла не повышается и на пару отметок. Он просто не понимает, как реагировать на такую открытую заинтересованность, не может разобраться и в мотивах Давида.              — Ты тут один или с друзьями? Я не отвлекаю тебя?              — Нет, нет. Мне нужно было в… — тот прикусывает губу и напрягает пальцы рук, а затем всё же продолжает, –… в аптеку.              — Проблемы со здоровьем?              Намджун подхватывает ещё несколько рубашек, которые выбирает для него Гарсия, выжидающе смотрит.              Омега хмыкает:              — Можно и так сказать, — и ничего не добавляет, продолжая копаться в одежде и перебирать стопки.              Альфу удовлетворяет и такой ответ.              Он скрывается за ширмой, чтобы выйти через несколько минут, ощущая себя уже более уверенно.              Давид удовлетворённо рассматривает его, а затем подходит ближе и протягивает ладони к воротнику. Рост омеги позволяет без лишних движений расстегнуть пару пуговиц сверху, его ладони разглаживают ткань на груди. Он делает это без умысла, но внезапно литая твёрдость натренированных мышц ощущается до вспыхнувших щёк хорошо.              — Вот так, думаю, лучше, — смущённо произносит он, отстраняясь на пару шагов.              Альфа смотрится в вытянутое зеркало и довольно кивает. Рубашка глубокого оливкового подчеркивает тон смуглой кожи, обрисовывает торс и спину.              — Спасибо. Действительно спасибо. Не знаю, как бы я справился без тебя.              От улыбки на его щеках проявляются симпатичные ямочки, из-за которых Намджун кажется намного приветливее.              Омега с лисьими глазами смущённо кивает, чувствуя, как приятная дрожь клубится где-то в солнечном сплетении.              — Не стоит благодарности. Хотя… — он заправляет каштановый локон за ухо и осторожно предлагает, обещая самому себе, что это — последняя попытка: –… как насчёт сказать мне «спасибо» чашечкой кофе? Если, конечно, у тебя не осталось других дел.              Намджун приподнимает широкие брови.              С одной стороны, он не планировал так сильно задерживаться с покупками.              Но с другой… Давид помог ему.              Хоть альфа и не просил.              Но без помощи омеги он определённо не смог бы выбрать что-то настолько подходящее и по фасону, и по цвету. Скорее всего, он плюнул бы на это уже через десять минут и просто ушёл ни с чем. Давид потратил на него своё время, профессионально проконсультировал и даже сделал комплимент, поселил крохи уверенности.              Гарсия определённо заслуживал ещё немного внимания и вкусное пирожное за счёт Намджуна.              — Да, конечно. Я не занят. Только переоденусь, — от такого ответа Давид буквально расцвёл на глазах и с готовностью кивнул.              — Я подожду тебя!                     

***

                    Лишь только ритмичные басы стихают, а от энергичных танцев тело начинает ломить, как тут же довольные и выжатые, словно свежестиранные простыни, испанцы торопятся домой. Поддерживая друг друга за плечи, с нежными улыбками, морщинками вокруг мутных от алкоголя и неги глаз, с растрёпанными волосами и одеждой, готовые вот-вот рухнуть в приготовленные чьми-то заботливыми руками постели.              И вот оно счастье — когда есть к кому возвращаться.              Или с кем.              Особняк де лос Мерсе́дес со снисходительной усмешкой принимает под своё крылышко задержавшуюся парочку.              Чимин почти затаскивает собственное тело на лестницу, упрямо отвергая любые попытки помощи от мужа, который ощущает себя более-менее трезвым. Под конец Чонгук не выдерживает и подхватывает омегу под бёдра, несёт в сторону своей комнаты. Тот бормочет что-то совсем хрупко, а затем роняет голову на сильное плечо и начинает щекотно посапывать на ухо альфе.              Чонгук аккуратно укладывает бессознательное тело на просторную постель, из-за белёсой поволоки алкоголя и до сих пор фантомно звенящих бокалов действуя медленнее обычного.              Он расстёгивает пуговицы рубашки и обнажает загорелый торс, действуя почти на автопилоте, а после неуверенно смотрит на омегу.              Нужно ли его раздеть? Можно ли Чонгуку сделать это?              Вопрос звучит почти иронично, учитывая, чем они с Чимином занимались буквально пару часов назад. Шея Чонгука до сих пор горит от сильного укуса омеги, а руки вместо раздражающей пустоты будто уже обвыкли сжимать зефирную мягкость.              И тем не менее.              Насколько он заметил, Чимин довольно щепетильно относится к вопросу личного пространства. Чонгук уверен, что может запросто получить по шее за такую самодеятельность — без спроса раздеть омегу, даже если это для его же комфорта.              Он вздыхает и трёт виски, а затем достаёт из шкафа одну из своих хлопковых рубашек. Сам альфа не носит одежду для сна, исключая домашние брюки, и поэтому на глаз примеряет что-то, в чём бы Чимину было комфортно. Он кладёт одёжку на простынь, смотрит на крепко уснувшего омегу.              Спящая Луна.              Светлые волосы рассыпались по лицу, грудь мерно приподнималась от коротких вздохов, а аккуратный нос уткнулся в подушку альфы. Щёки мягкие и раскрасневшиеся от алкоголя и танцев.              Чонгук ласково улыбается и осторожно, деликатно касается чужих скул. Он поглаживает их тыльной стороной пальцев, убирая блондинистые пряди. Зелень леса в альфьих глазах переливается умиротворенно и спокойно, наблюдая за таким Чимином. Он глубоко и довольно вздыхает, а затем в несколько шагов пересекает комнату и прикрывает дверь как можно тише.              Мужчина торопится в соседнюю комнату, глухо стучится, чтобы заспанный Мануэль спустя пару десятков секунд высунул своё скуксившееся лицо.              — Ты время видел? — голос омеги хриплый и недовольный.              — Переодень Чимина, пожалуйста, — невозмутимо просит Чонгук, на что младший Мерседес недовольно хмурится.              Сильная нога альфы предупредительно подпирает дверь, чтобы Мануэль не смог её захлопнуть. Чонгук невозмутимо смотрит, будто в его просьбе нет ничего странного.              — Что значит «переодень Чимина»? — решает уточнить омега, смирившись с тем, что настырный брат от него не отцепится.              — Мы только что вернулись из бара. Чимин уснул по пути, и я не хочу будить его. Но одежда на нём… кажется неудобной и тесной.              — У тебя нет рук? — недовольно огрызается Мануэль, чтобы со вздохом натянуть тапочки и выйти в коридор, немного косолапо направиться в сторону чиминовой комнаты.              — Нет, он у меня, — Чонгук хватает его за плечи и разворачивает к двери напротив, — на кровати лежат рубашки…              — Разберусь, — буркает Мануэль, скрываясь за ней.              Спустя некоторое время, за которое альфа даже успевает немного задремать, опираясь спиной о стену, юноша выходит из комнаты, бормоча что-то вроде «вы дозрели до того, чтобы жить в одной комнате, но стесняетесь переодевать друг друга».              — Не твоё дело, — фыркает Чонгук, целуя брата в макушку, прежде чем скользнуть в комнату.              — Неблагодарный, — от яростного шёпота он смеётся и качает головой, щёлкает замком и поворачивается в сторону мужа.              В объёмной рубашке Чимин кажется ещё прелестнее. Это грёбанное клише, но альфа готов послать к чёрту всех и каждого. Омега будто с иллюстраций к сказочной книге, выглядит как любовь, как самые нежные поцелуи госпожи Луны.              Чонгук переодевает брюки, меняя их на домашние, занавешивает тёмные шторы. Он укладывается в собственную постель, заботливо укрывает луноволосого и инстинктивно забрасывает руку на его талию.              В голове ни единой тяжёлой мысли, лишь зреющее с каждым днём желание засыпать и просыпаться вот так: наблюдая за умиротворённым личиком напротив.              Морфей забирает Чонгука в свои объятия и комната погружается в тихое сопение.              Люди — это трудно. Они меняются, и взаимоотношения между ними меняются тоже. Не всегда в хорошую сторону, иногда приходится в слезах и агонии учиться у жизни одному из самых важных уроков: отпускать.              Когда дело касается людей, нельзя быть уверенными ни в чём.              Как формируется привязанность? Иногда с первого перекрёстного взгляда, когда смотришь на человека и что-то внутри нашёптывает, что он «тот самый».       Но ведь бывает и так, что через тернии к звёздам. И вот всё тернии, тернии, и когда же, чёрт возьми, уже звёзды?              Нет универсальной формулы, которую мы могли бы использовать в качестве панацеи, гарантии вечной любви и дружбы.              Есть что-то очаровательное в том, как люди просыпаются рано утром, целуют любимых в лоб, спешат за завтраком в пекарню на углу, покупают впопыхах несколько веток мимоз в переходе за улыбку и пару бумажных; есть что-то тоскливое и пахнущее приторной тошнотворной сладостью, когда этим же вечером в порыве ссор невысказанные слова гниют внутри, а вылетающие изо рта ранят не хуже, чем наточенные ножи.              Никто не обещает, что будет легко. Ничто не рождается без боли преодоления — и крепкие чувства тоже.              И рухнут небеса, но пока атланты собственных жизней плечом к плечу, вековые Пиренеи покажутся камешком под ногами, а Средиземное море глотком воды.

***

             Солнце в запряжённой колеснице величественно выкатывается на небосвод, как это всегда бывает в Испании. Осыпает лучами тяжёлые и сочные виноградные гроздья, щедро делится с налившимися апельсинами, плещет свои блики на оливы и маслины. Оно целует личики веселящихся во дворах детей, из-за чего у некоторых из них задорные веснушки показываются ещё ярче, проходится по деревенькам и городам, по остывшему побережью.              Особняк Мерседес просыпается в воскресное утро особенно лениво, ближе к обеду.              Шум от газонокосилки, пение птиц на кронах невысоких пальм с раскидистыми зелёными листами, шум кухонных приборов и аппетитные запахи подаваемых блюд, громкий смех Тэхёна и визг Мануэля от того, что брат снова зажал его в удушающих объятиях, — всё это скоро будет течь по венам.              Чимин продирает глаза и потягивается совсем по-кошачьи. Хочет перевернуться, но неожиданная тяжесть на талии не даёт этого сделать. Он спросонья думает, что одеяло в этот раз сбилось особенно неудобно, и недовольно отпихивает его, чтобы в ответ получить возмущённое мычание.              И не то, чтобы омега планировал «одушевлённое одеяло» вносить в список того, к чему ему ещё нужно привыкать, находясь в доме Мерседес.              Он резко распахивает веки, поворачивает голову в сторону и натыкается на скользящий взгляд ореховых глаз с заметной поволокой сна.              Несколько мгновений — и луноволосый с усилием попавшей в паутину мушки выпутывается из объятий, которые Чонгук, улыбаясь мельком, всё же расцепляет.              — Ох, чёрт… Почему я… — Чимин начинает тихо причитать, приглаживает судорожно торчащие во все стороны волосы и оглядывается.              По тяжёлым шторам и лаконичной обстановке он узнает комнату, в которую Чонгук привёл его, когда омега только появился в чужом особняке. Она навевала не самые лучшие воспоминания и ассоциации, в числе которых и та короткая, но яростная вспышка между ними.              Луноволосый замечает на себе чужую рубашку и паникует ещё больше, тянет большое одеяло, чтобы прикрыть обнажённые ноги, не замечая, что своими действиями только распаляет альфу рядом.              Чонгук в конце концов незло закатывает глаза и дёргает за пуховый кончик обратно. Он укладывается на бок, подставляет бицепс под голову:              — Мы поздно вернулись из бара и ты уснул по пути в комнату. Моя оказалась ближе, — и ведь ни капли лжи, — я попросил Мануэль тебя переодеть, рубашка моя, потому что не хотелось рыться в твоих вещах без спроса.              — Мануэль видел нас вместе? — это единственное, кажется, что улавливает омега после такого почти протокольного ответа.              Он старается не смотреть на альфу, потому что тот даже после сна выглядит хорошо, а обнажённое мощное тело то и дело проглядывается через одеяло.              Чимин провёл с ним в обнимку всю ночь.              Чонгук играется со своими волосами, смотрит на Чимина внимательно и пожимает плечами:              — Это проблема? Разве мы не должны жить вместе?              — Мне… Мне некомфортно. Пока что или совсем нет, но я не привык делить с кем-то комнату, — нехотя признаётся тот, а затем спускает обнаженные голени и щиколотки на прохладный пол, слезает с кровати, одёргивая полы чужой рубашки.              От осознания, что он наверняка с головы до ног пропах Чонгуком, сердце начинает колотиться, а в где-то внизу живота пузырится.              Он обнимает себя руками, стараясь отвлечься от назойливых мыслей и воспоминаний о вчерашнем вечере, которые раскадровкой мелькают перед ним.       И чем дальше, тем выше становится рейтинг.              Чтобы переключиться на что-то другое, омега начинает рассматривать комнату, невольно сравнивая с собственной.              — Но когда-нибудь тебе придётся, — как само собой разумеющееся произносит Чонгук, вне способности взгляд оторвать от пухлых бёдер и ягодиц, которые перекатываются под тонкой тканью хлопка. Он прикрывает веки и надавливает на них пальцами, то ли прогоняя непрошенные образы, то ли наоборот, пытаясь запечатлеть этот момент где-то под сетчаткой. — Нам в любом случае нужен наследник. И чем раньше — тем лучше.              Эта фраза как поглаживание против шерсти. Она рушит сладкий момент, отдаёт горечью и разочарованием на кончике языка.              Чимин тут же оборачивается и злобно щурится, отчего-то уязвлённый подобными словами:              — Я похож на инкубатор?              — Нет, — твёрдо отвечает Мерседес, вновь поднимая на него веки, — но это часть твоего долга. Ты обязан выносить ребёнка точно так же, как я обязан сделать так, чтобы вы с ним ни в чём не нуждались.              Тонкие брови хмурятся, омега пускает ироничный смешок, а затем уточняет:              — А если я не хочу? Ты знаешь, как это называется? — он подходит ближе и внятно произносит прямо в лицо большому чёрному коту, который снова невидимым хвостом по простыне начинает бить: — репродуктивное насилие, Чонгук. Это репродуктивное насилие.              — Вот как? А что тогда для тебя вступление в наследство? — мужчина приподнимается, не желая, чтобы с ним разговаривали свысока, в буквальном смысле этого слова, — блажь или игрушка, от которой можно получить неплохой доход? Ты понимаешь, что вместе с львиной долей виноградников под твою руку попадут ещё и огромные расходы, чертовски большая ответственность? Или ты считаешь, что фамилия де лос Мерсе́дес — это просто красивая подпись к твоему не менее красивому имени?              — Я знаю, что такое ответственность… — пытается парировать омега, от хлестающего и саркастичного тона Чонгука ещё сильнее распаляясь.              Альфа хмыкает и встаёт с кровати, кивая головой:              — Потому что вырос в криминальном мире, где в любой момент можно словить пулю в лоб? Да, я в курсе. Но здесь так не принято, ясно? Вы действуете намного, намного грубее. У нас просто нет ресурсов для того, чтобы как в фильмах убивать всех неугодных, закапывая трупы на заднем дворике. Изворотливость и расчётливость, иногда до отвратительного и бесчеловечного жестокая, вот кто правит балом у нас. Если я не смог бы и двух минут продержаться в твоём мире, Чимин, то и ты в моём не продержался бы.              Слова ранят.              — Так значит, это всё твой выверенный план? — уточняет Чимин ломанным голосом, открыто и жаляще смотрит в горящий лес напротив, — побыстрее приручить меня, чтобы использовать в своих целях?              Чонгук сжимает кулаки до выступивших на предплечьях вен, сжимает челюсть.              Это не так. Не совсем верно, по крайней мере.              Он знает, что с каждым днём испытывает всё больше тёплых чувств к омеге, что ни вчерашняя страсть, ни нежность после не были наигранными или спланированными. Конечно, он надеялся на взаимный интерес, хотел совместить приятное с полезным, но… Как вообще можно предугадать то, что у него в груди каждый раз будет тлеть сладкое пало-санто, фантомным запахом напоминая о лунном омеге?              — Ты ведь… — он не привык оправдываться. Извинения всё ещё даются с огромным трудом, потому что люди не меняются в одночасье, — …тоже меня используешь, разве нет? В своих интересах. Только ты делаешь это открыто. Не так, Нино?              И не то чтобы Чонгук лгал или манипулировал.              Чимин осознаёт это, вспоминая их диалог, когда альфа согласился предоставить абсолютную поддержку в обмен на… На что?              — Ты хочешь всё и сразу, омега, — продолжает Чонгук уже тише, обходит кровать, чтобы подойти к застывшему гипсовой статуей луноволосому, — хочешь уважения, хочешь любви, хочешь долю в бизнесе, где бы ты мог создать свой маленький мирок. Ты хочешь нравиться всем и каждому, но так не бывает. Ты до сих пор не в силах сказать Намджуну, чтобы он перестал надеяться на что-то, из страха испортить ваши отношения. И когда он подберётся к тебе слишком близко, Нино, — альфа наклоняется к нему, смотрит глаза в глаза и приподнимает за подбородок указательным пальцем, произносит с разрушительной уверенностью, — я сломаю ему лицо. Я сделаю это, если он и пальцем тебя коснётся, ясно?              — Он не станет, — отшатывается омега, с подступающей тошнотой от клубящейся змеёй волнения бегая взглядом по лицу Чонгука, — он знает границу, которую нельзя пересекать.              — Правда? — приподнимает брови наследник виноградных лоз, — что ж, посмотрим.              Чёрный кот отстраняется и проходит мимо него, считая их разговор законченным. Он достаёт полотенце из шкафа и направляется в смежный санузел, пока Чимин посередине чужой комнаты пытается собрать рассыпавшийся мир заново.              Он приходит в себя, когда слышит щелчок щеколды и срывается к выходу, громко хлопая дверью.              Омега торопится в свою спальню, чтобы не попасться никому на глаза, прячется в ней подстреленной птицей. Он загнанно ходит из угла в угол, а когда замечает собственное отражение в зеркале, начинает остервенело стягивать пропахнувшую шоколадным табаком и феромонами рубашку. Он швыряет её куда-то в угол, нещадно смяв, и торопится в душ, чтобы смыть ненавистный аромат.              — К чёрту Мерседес, к чёрту… — омега ругается на корейском, вытягивает шипящие и трёт кожу до скрипа.              Одним вспыхнувшим как огонь от солярки диалогом они жирно перечеркнули предыдущие попытки к примирению. То, чего так опасался Чимин, произошло — столкновение лбами при первой же несхожести во мнениях. Оно и понятно: в обоих темперамент и бурлящие амбиции, абсолютная уверенность в собственных догмах.              Только как им жить друг с другом после каждого подобного «обсуждения», если оба — склад с пиротехникой?              Луноволосый чуть ли не бьётся головой о кафельную плитку, замученно откидывая её назад. Он ощущает тёплые мягкие струи на лице и теле, дрожаще обнимает себя, а затем выключает кран и выходит из душа, укутавшись в большое махровое полотенце.              Когда волосы немного подсыхают, а пыл усмиряется, несколько стуков в дверь отвлекают омегу от повседневного ухода за собой.              — Чимин?              Голос Намджуна совсем некстати.              Их взаимоотношения с телохранителем становились огромной проблемой, и омега почти согласен с тем, что сам позволил ей разрастись.              Он подходит к двери и приоткрывает её, высовывает голову в небольшую щель:              — Я после душа. Ты что-то хотел?              Бритоголовый внимательно осматривает омежье лицо, но не найдя никаких подозрительных эмоций, пожимает плечами:              — Скоро будут подавать обед. Ты спустишься?              — Да, передай, что я буду, пожалуйста, — тихо отвечает Чимин, а затем скрывается в недрах комнаты.              Он и правда проголодался со вчерашнего вечера, и несмотря на пережитый стресс хотел начать выходной как следует.              Омега приводит себя в порядок: с его лица окончательно пропадает отёчность из-за вредного ужина, волосы вновь блестят платиновым блондом, а мешки под глазами становятся менее заметны.              Ещё через некоторое время Чимин переодевается в повседневный костюм нежно-розового цвета, мажет руки кремом и спешит к обеду.              Он торопливо спускается по лестнице, приветственно кивая персоналу по пути в столовую. За столом уже сидит самый старший Мерседес, с которым он лучезарно здоровается. Омега подходит к Лукасу, когда испанец подзывает его к себе, целует довольного мужчину в щёку, а затем усаживается на своё привычное место.              — У тебя всё хорошо? — луноволосый воодушевлённо кивает, стараясь не думать о том, что произошло полчаса назад.              — Да. Я начал подбирать помещение для открытых чтений, — Лукас довольно кивает, поблёскивая зелёными глазами и с нежностью смотря на омегу.              — Ты молодец. Я рад, что ты начал привыкать к этому месту.              — Я тоже, на самом деле, — решает поделиться Чимин, — я думал, что мне понадобится больше времени. Но очарование Каталонии просто невероятное.              — Ты уже был в Саграда Фамилия? — их прерывает вопрос Тэхёна, который подходит к омеге и приобнимает его за плечи, после кивая и отцу.              — Привет, Тэлито. Нет, ещё не ездил, — отвечает он, пожимает ладонь Мануэля, что заходит следом за братом и тоже обнимает омегу в приветствующем жесте.              — Обязательно съезди, Чимин, там очень красиво, — советует ему омега, доброжелательно улыбаясь.              С их последнего диалога отношения стали намного теплее. Луноволосый даже почти уговорил младшего Мерседес на совместную поездку в один из знаменитых парков Барселоны, а тот больше не огрызался и в целом вёл себя очень нежно и мягко.              Совсем скоро к ним присоединяются Исыль и Чонгук, из-за чего атмосфера меняется.              Чимин невольно напрягается, ожидая острых замечаний или саркастичных пикировок от омеги, но свёкр ведёт себя на удивление тихо.              Ровно до одного момента.              — Вы помните про то, что вам нужно обвенчаться? — спрашивает Исыль, откладывая столовые приборы и отпивая воду из фужера, — на какое число планируете мероприятие?              — Обвенчаться? — переспрашивает Чимин, вопросительно смотрит на Чонгука.              Большинство корейцев не относили себя к какой-либо конфессии, и семейство Пак входило в их число. Тело Кихо не отпевали, а сам Чимин никогда не обращался в храм в качестве паломника или верующего. Если он и бывал в некоторых, то только из-за культурного и духовного интереса.              Чимин был махровым атеистом и относился к духовенству как к теневой руке государства, с помощью которой оно контролировало гражданские настроения.              Луноволосый не понимал нужды в венчании и существовании подобных традиций.              — Мы католики. Все новобрачные в фамильной ветви Мерседес должны пройти обряд венчания перед официальной свадьбой, — тут же отвечает Исыль, поднимая холодный взгляд на омегу.              — Но я нет, — отрицательно качает головой тот, — я не молюсь и не учил латынь, я не присутствовал на подобных мероприятиях. Я не знаю, как себя вести, не знаю истории…              — Я и не сомневался, — снисходительно усмехается Исыль, на что Чимин прикрывает глаза и опускает голову, пытаясь держать себя в руках, — у тебя будет предостаточно времени. Три-четыре недели хороший срок для того, чтобы заполнить все пробелы. Мы проведём несколько репетиций перед началом. Журналистов, конечно, не будет, но хочется, чтобы всё было достойно…              — Достойно чего? Кого? — внезапно перебивает Чонгук, откидываясь на спину стула и складывая руки на груди.              В воздухе зреет новый скандал.              То, что мнение Чимина даже не учитывалось, в очередной раз вынудило омегу проглотить царапающую горло обиду. Он продолжил ковыряться в еде, ощущая, как настроение окончательно испортилось.              — А как насчёт фамильного кольца? — неожиданно спрашивает Лукас, пытаясь замять напряжённую паузу между сыном и мужем, перетянув внимание обоих на себя.              Чимину становится интересно, о чём тот говорит, из-за чего он поднимает воспалённые веки и прислушивается к ответу.              Исыль издевательски улыбается и вскидывает брови в наигранном удивлении, смотрит на Лукаса с непониманием:              — Какого кольца?              — Исыль, — голос альфы строгий и предупреждающий.              Луноволосый взглядом скользит то на одного, то на другого, а затем обращается к Чонгуку, который тоже всем телом напрягся после слов родителя.              — Что за кольцо?              Наследник виноградных лоз языком упирается в щёку, а затем с натугой произносит:              — Это реликвия Мерседес, символ благополучного брака, которая передаётся от нынешнего первого омеги семьи к следующему при венчании. Дедушка в своё время подарил кольцо Исыль, а Исыль должен передать его тебе. Так? — при этом ореховые глаза с напряжением смотрят на Исыль.              — Ах, оно? — продолжает играть свёкр. Он пожимает плечами, а затем продолжает обедать, невозмутимо пояснив: — я подарил его Давиду, разве ты не помнишь?              За столом повисает гробовая тишина.              В груди Чимина разрастается горькая уязвленность. От унижения хочется провалиться сквозь землю в самый ад, и кажется, что даже там атмосфера будет приятнее. Рука омеги сжимает вилку до побеления, он жмурится до красных кругов перед глазами и качает головой.              В груди всё дрожит и трещит, на девять из девяти по Рихтеру.              Рушатся в развернувшуюся пропасть попытки склеить что-то из оставшейся гордости, понять человека напротив, стать частью этой семьи.              Впервые за всё время, пока он тут находится, омега показательно поднимается со своего места посередине обеда и сдёргивает салфетку-воротник. Он отодвигает с противным скрипом о кафель тяжёлый стул и твёрдым торопливым шагом покидает столовую.              — Чимин! — окрик Чонгука не останавливает его. Наоборот, злость и раздражение из солнечного сплетения проникает в каждую клеточку, зудит на кончиках пальцев яростью и желанием выместить эмоции.              Как он вообще смеет после такого что-то предъявлять Чимину? Как может говорить о каком-то долге?              Когда альфа догоняет его и хватает за запястье, омега выхватывает ладонь с неподдельным бешенством.              Звук хлёсткой пощёчины эхом раздаётся в фойе.              Пока Мерседес сжимает челюсти и пытается усмирить выработанный до идеального рефлекс давать сдачи на любое оскорбление и, тем более, удар, омега подливает ещё больше масла в огонь:              — Прежде чем читать нотации насчёт того, как мне следует вести себя в твоём мире, попробуй разобраться с тем, что происходит у тебя под носом, грёбанный Матадор, — лицо Чимина почти перекашивает, он выплёвывает слова с ненавистью, которая была между ними разве что только в самом начале.              То, как они вернулись к черте старта, и близко не подобравшись к финишу, но растратив при этом кучу сил и времени, досадно пульсирует где-то в висках болью.              — Я ни в чём не виноват, Нино, я не виноват! — альфа берёт Чимина за плечи и встряхивает, расширенными от гнева зрачками бегает по скорченной мине: — я не знал про то, что Исыль отдал это кольцо Давиду, мне было наплевать на это венчание ровно так же, как и тебе!              — Звучит не очень убедительно, учитывая, что с самого начала ты считал меня охотником за кошельком и никчёмным мужем, недостойным твоей фамилии. Но Давид… Давид хорош, да? — омега не знал, говорит в нём сплав из ревности и обиды или здравый смысл, но в этот самый момент плотину из старательно сдерживаемых ранее эмоций прорывает окончательно, — достойный, рафинированный аристократ, идеальная партия для такого, как ты.              — Исыль подарил кольцо Давиду задолго до твоего появления, Чимин, он сделал это ещё пару лет назад. Задумай он такое сейчас — и я никогда не позволил бы. Я бы не посмел оскорбить тебя так.              Омега с большим недоверием осматривает Мерседес, на щеке которого печёт след от удара, а в глазах разгорается настоящий пожар, грозясь перекинуться на тех, кто рядом. Он прикусывает губу и дрожаще выдыхает, а затем на пятках разворачивается и спешит в сторону нулевого этажа. Громкий голос без единого намёка на былую мягкость раздается на весь особняк:              — Намджун!              Чимин обращается к шофёру с требовательным «ключи!», забирает их у невозмутимого мужчины и садится в Панамеру торопливо. Буквально через минуту на пассажирское сидение усаживается альфа, а ещё через пару секунд луноволосый трогается со следом от шин и хрустящим гравием под колёсами.              Тем временем в столовой всё рушится и крошится.              — Какого чёрта ты творишь?! — рявкает Лукас, грузно упираясь ладонями о стол, со злостью смотрит на своего мужа. Тот отвечает не менее взбешённо, впервые за долгое время повышая голос в присутствии кого-либо, кроме мужа:              — Что?! Пытаюсь защитить своего сына?! Пытаюсь делать хоть что-то, пока ты… — Исыль проглатывает конец фразы, быстро оглядывая застывших детей, –… пока ты занят очередными «важными» делами!              — Единственный, от кого тебе нужно защищать своего сына, так это от себя! — выпаливает пожилой мужчина, краснея от небывалой злости и недвусмысленных намёков супруга.              Мануэль почти задыхается и беспомощно обнимает собственное вздрагивающее тело, прекрасно понимая, о чем говорит Исыль, и смотрит на Тэхёна рядом. Тот мигом замечает состояние своего брата и тянет его на выход. Они сталкиваются с Чонгуком, который ощущается темнее бури.              Наследник виноградных лоз с сожалением осматривает младшего брата. Он слышит крики из столовой, переводит взгляд на Тэхёна и кивает в сторону второго этажа.              — Побудь с Мануэлем.              — А Чимин?.. — обеспокоенно спрашивает альфа, замечая красную щёку брата.              — Я разберусь, — отбривает Мерседес и уверенно направляется к родителям.                     

***

                    В салоне давящая тишина.              Намджун не решается её прервать, смотрит за окошко на пролетающее мимо побережье. Он ощущает расстройство Чимина в вибрирующем и густо сбитом воздухе.              Луноволосый сворачивает к морю, заприметив специальный знак ещё издалека. Он останавливается на парковке и отстёгивается, выбирается из автомобиля в рваном раздражении, которое никак не вяжется с его обычным поведением — тягучим и сладким, спокойным.              Сегодня не день, а сплошная полоса с препятствиями.              У омеги даже времени нет на то, чтобы пережить и разложить по полочкам один конфликт, как возникает ещё, сбивает с ног, добивая.              Чимину обидно и больно. Он никак не может устроиться на качелях из эмоций, соскальзывает и больно бьётся оземь. Он не считает, что это в принципе нормально и здоро́во, жить в такой динамике.              Море шумит почти оглушающе для того, кто к нему не привык. Шёпот волн на мгновение выбивает из колеи, но омега всё равно упорно подбирается ближе.              Намджун подбирает сброшенные брендовые босоножки и следует за Чимином, который кладёт ладонь на макушку, чтобы волосы перестали хлестать в лицо от ощутимого зефира. Он наблюдает за тем, как хрупкое тело устраивается на песке, совсем рядом с прибоем, позволяет солёной воде облизывать аккуратные пальчики на ногах, рефлекторно поджимает их.              Луноволосый наклоняет голову к плечу, прикрывает глаза в сожалении и глубоко вздыхает.              Воздух сладкий. Морской, приторный от запаха подгнивших водорослей, но всё равно отдающий свежестью и… Свободой? Кто знает, откуда ветра принесли отголоски чужого говора, где они путешествуют и по каким местам гуляют.              Омега думает о том, что каждый хоть раз хотел бы оказаться на месте зефира. Целоваться с морской гладью и играться с чужими волосами, смеяться над сущими пустяками, которые для людей кажутся целой трагедией.              — Обветришь лицо, Чимин, — предупреждает бритоголовый, а затем садится рядом.              Некоторое время они молчат. Молчание уже не такое напряжённое, всё-таки его здорово разбавляет болтливое и жадное до зрителей море.              — Ты всегда заботишься обо мне, — неожиданно мягко произносит Чимин. Он щурится и смотрит на Намджуна, а затем добавляет: — спасибо.              — А как же иначе? — риторически спрашивает тот, пожимая крепкими плечами.              Внимание Чимина привлекает рубашка благородного изумрудного цвета. Омега приподнимает брови, а затем тянется, чтобы поправить её воротник.              — Ты обновил гардероб? Тебе очень идёт, Намджун, — довольно хвалит он альфу, похлопывает по бицепсу и смотрит блестящими от восхищения глазами.              — Тебе нравится?              — Очень, — не в силах перестать идти на поводу у альфы, подтверждает Чимин и тихо смеётся.              Он понимает, что их отношения нуждаются в разговоре, но не в силах испортить такой тёплый момент.              — Я всегда буду благодарен за то, что сделал и делаешь для меня. За то, что ты рядом. Не знаю, что бы я делал без тебя, — омега произносит от чистого сердца в дружеском порыве, не подозревая, что значат эти слова для самого Намджуна.              Драконьи глаза выражают непередаваемый спектр: от облегчения до обожания.              Наверное, Чимин и правда не понимает, что делает с этим альфой.                     

***

                    Белая Панамера в лучах закатного солнца паркуется во дворе особняка.              Чимин, уже без той взвинченности, с которой уезжал, выходит из машины, пока Намджун подхватывает пакеты с покупками, что устроились на заднем сиденьи.              Они проходят через парадные двери, тихо переговариваясь.              Омега безгранично рад тому, что между ними будто вновь всё как прежде. Намджун спокойный и открытый, смотрит на него с искренней заботой и участием, и у луноволосого от груди отлегает.              Он действительно переживал за их отношения.              — Спасибо за то, что был со мной сегодня. Я очень благодарен тебе за заботу, — Чимин мягко улыбается, прикрывая дверь комнаты и оборачиваясь к альфе.              Тот укладывает пакеты на комод и зеркалит выражение лица омеги.       Намджун неспешно подходит к Чимину.              В голове крутятся мысли о том, что наконец наступил тот самый момент, когда он может сделать следующий шаг. Доверие луноволосого восстановлено, омега уверил Намджуна в том, что чувствует себя по-прежнему комфортно, несмотря на недопонимания между ними.              Бритоголовый протягивает ладонь к щеке омеги. Чимин сначала в удивлении приподнимает брови, а затем хрупко улыбается, приняв жест друга за обычную, ни к чему не обязывающую ласку.              Он прикрывает глаза и нежно улыбается, не заметив, как драконьи глаза ещё ярче загорелись решительностью.              Намджун неслышно выдыхает, словно перед прыжком со скалы, а затем наклоняется и прижимается к омежьему рту.              Что-то не так.              Чимин ощущает это, когда его губ касаются чужие, когда вкус и феромоны альфы чувствуются до панического близкого.              Что-то рушится.              То, что они совместными усилиями ещё с детства неумело, но упорно строили, каждый камешек и, казалось бы, монолитный фундамент. Всё ломается и падает до оглушительного треска в голове, до дрожащих в истерии рук.              — Ох, я помешал?              Чужой голос позволяет омеге окончательно придти в себя.              Чимин распахивает глаза и сразу же отталкивает крупного альфу, пока тот растерянно хлопает веками.              Омега прижимает тыльную сторону ладони к губам и смотрит на Намджуна со смесью горечи и недоумения, а затем переводит взгляд на Чонгука.              Мерседес опирается плечом о балконную дверь с нечитаемым выражением лица. В его руках тлеющая сигарета, а сильное тело превратилось в сплошной комок из напряжения. Он говорит лениво, будто в груди не клокочет от ярости и ревности:              — Я говорил, не правда ли, Чимин? Говорил о том, что тебе следует перестать пытаться облагородить то, что нужно вырвать с корнем. Что ты можешь стараться быть для него хорошим другом и хорошим господином, но никогда не станешь тем, в ком он нуждается на самом деле, — он делает тугую длинную затяжку, а затем выпускает горький дым перед собой, — потому что он нуждается в тебе, как в омеге.              Атмосфера стремительно накаляется.              Один неверный жест — и альфы схлестнутся в бою, где не будет победителей. Лишь разбитые сердца и сбитые в кровь костяшки.              Чимин часто дышит через рот и мягко ступает в сторону Чонгука.       – Что ты делаешь в моей комнате, Мерседес?              Большой чёрный кот. Недовольный, с подрагивающими от гнева вибриссами и хвостом, который лежит смирно, чтобы не путаться перед стремительным броском в сторону жертвы. Он пронзительно наблюдает за каждым движением омеги, а когда тот слишком близко подбирается, предупреждающе вскидывает ладонь, совсем как луноволосый когда-то.              Альфа неторопливо делает ещё затяжку, а затем швыряет недокуренную папиросу с высоты второго этажа.              — Знаешь ли, мой муж запретил мне курить в его комнате, но ничего не сказал про балкон, — Чонгук вновь поворачивается к омеге и на этот раз самостоятельно направляется в его сторону.              Чимин понимает, что это всё лишь отвлекающий манёвр. Что мужчина в бешенстве. Он прекрасно видит желваки на мощной шее, ярко выраженные скулы.              И он боится.              Не за себя. Подсознательно омега уверен, что Чонгук не навредит ему, что не посмеет поднять руку.              Но Намджун… Луноволосый более, чем ясно помнит предупреждение Мерседес касательно телохранителя своего мужа.       И ещё горче от осознания, что Чонгук в итоге оказывается прав.              — Я подумал, что нам стоит поговорить после всего произошедшего. Но у него, как оказалось, уже были планы на сегодняшний вечер. Разве не так? — тон наигранно сладкий, даже приторный. Тогда отчего же так плохо внутри?              — Чонгук… — омега умоляет. Он впервые так унижается, в нём ни капли от того Чимина, который сам ставил условия и добивался всего медовым взглядом.              И это ещё сильнее бесит альфу. Как луноволосый беспокоится за чужого мужчину, даже после непростительного поступка в свой же адрес, как просит помилования для того, кто добровольно в электрический стул уселся.              — Ты думаешь, что я глупый, Нино? Что я не видел, как он молча пускал на тебя слюни? — Мерседес тянет ладонь к сожалеющему лицу, в точности как Намджун совсем недавно. У Чимина в очередной раз сбивается дыхание, когда он понимает, что даже сейчас касания Чонгука намного приятнее и желаннее. Что они и только они ощущаются правильно. От татуированной руки пахнет табаком и шоколадом, когда альфа старательно ведёт большим пальцем по плюшевым губам, будто пытается чужой вкус стереть, — я знаю, что мой хорошенький сеньор не виноват. А ты знаешь, что я всегда сдерживаю свои обещания.              Последние слова вынуждают Чимина отрезветь от ласк на грани насилия, он широко распахнутыми глазами жадно оглядывает лицо альфы и хватается за его запястье до синяков.              — Чонгук… Прошу, Чонгук… Пожалуйста…              Альфа качает головой, прикрывая веки почти устало, а затем оборачивается к Намджуну и отрывисто бросает:              — В мой кабинет.              Бритоголовому огромное усилие приходится над собой сделать. Он больше не ощущает себя большим и значимым. Не лучше, чем провинившийся мальчишка, не ценнее изломанной игрушки.              А Чимин будто не понимает, что своими упрашиваниями делает только хуже, что топчет остатки альфьей гордости и топит слезами.              Намджун не поднимая головы молча выходит из чужой комнаты.              — Прекрати, Чимин, — уже нежнее обращается к омеге Мерседес, видя мокрые дорожки на мягких щеках, — ему нужно принять это наказание. Если я не сделаю этого, то он будет чувствовать ещё большее унижение, чем сейчас. Я не смогу выбить из него мысли о тебе, но поставить на место — очень даже.              — Я должен был сразу поговорить с ним, — выпаливает омега дрожаще, когда Чонгук уже берётся за ручку двери, собираясь покинуть его.              — Да. Это так, — не видит смысла врать альфа, останавливаясь на мгновение.              Отравляющая тишина повисает между ними.              — Я ненавижу тебя, Мерседес, — шёпот неуверенный, на грани истерики, — я ненавижу тебя из-за тех чувств, которые ты во мне будишь. Я ненавижу то, как я меняюсь, каким я становлюсь рядом с тобой. Одновременно сильнее и слабее. Я ненавижу.              Невозможно.              Удары Чимина кажутся Чонгуку поцелуями.              — Тогда я ненавижу тебя тоже, Нино, — хрипло шепчет он в ответ, а затем с саднящим сердцем и удушьем в горле скрывается за дверью.                     

***

                    Кровь — сад из красных роз.              Чонгук высаживает каждую почти что заботливо, сдирает ладони в усердии, и об шипы.              У Намджуна лицо в цветах.