И рухнут небеса

      

***

                                  Золотистое шампанское пенится и пачкает ладонь альфы, терпкой сладостью стекает по татуированным костяшкам. Чонгук пробует прямо из горла, морщится и убирает бутылку, чтобы буквально через секунду к его испачканным в алкоголе губам прижались пухлые омежьи.              Чимин напористо целует, слизывая вкус Просекко — этого хватит, чтобы опьянеть. Он обвивает сильную шею ладонями, забирается кончиками пальцев в мягкие чёрные пряди, оттягивает их у корней, на что альфа предупреждающе рокочет.              — Чёрт, Чимин…              — Ты такой красивый этой ночью, — шёпот Чимина соперничает с шумом волн, у Чонгука почти что закладывает уши на мгновение.              Альфу ведёт.              Он с трудом отстраняется, восхищённо смотрит на Чимина. У того мягкие щёки покрылись ярким пунцом, светлые волосы растрепались, а в глазах звёзды танцуют не хуже, чем над их головами.              В него хочется вцепиться зубами и сжать как можно крепче, хочется до судорожного вздоха закутать в свои объятия, уткнуться в блондинистые пряди и дышать. Он, кажется, может заменить и еду, и тепло, и воздух.              — А ты, Нино? А ты? Для меня нет омеги красивее, — Чонгук прижимает ладонь к скуле Чимина, — и телом, — ведёт её вниз, касается местечка, где пульс спешащий и надрывный, — и душой.              Пару мгновений они наблюдают друг за другом липкими любовными взглядами, после чего альфа в несколько торопливых движений выходит из Линды, огибает красную машину и открывает пассажирскую дверь, предлагая свою руку.              Омега тут же цепляется за неё, чтобы подняться на ноги и угодить в тёплые объятия. Он лукаво улыбается, выпутывается и юркает в сторону моря. Он ловко скидывает туфли, чтобы голыми ступнями зарыться в остывший песок.              Чонгук опирается бедром о капот Феррари и складывает руки на груди, откидывает голову назад, наблюдая за импровизированным танцем жениха.              Тот кружится, обняв себя, позволяет солёному тёплому морю облизывать хрупкие щиколотки. В его волосах путаются серебряные лучи, играючи переливаются перламутром, пока Чимин наслаждается вниманием от альфы.              Он довольно улыбается, ощущая, как Мерседес ласкает глазами, жадно оглаживает ладную фигуру, задерживаясь на голых плечах и спине.              — Иди ко мне, Нино, — просит альфа, на что Чимин приподнимает брови и облизывает пухлые губы, особое внимание уделяя верхней, довольно ухмыляется потемневшему лесу.              — Иди ко мне, Матадор, — дразнит он в ответ, протягивая кончики пальцев в сторону Мерседес, одновременно с этим заходя ещё дальше в водную чернь.              Слышится неверящий смех. У альфы теплеет внутри, когда он понимает, что именно такого ответа и ожидал от упрямого омеги. Он резко подаётся вперёд, когда Чимин отвлекается на блики в воде.              Высокий вскрик, а затем тихий всплеск и смех в унисон разбавляют шуршание волн.              Омега утыкается носом в макушку мужа, мелко дышит табаком и шоколадом, когда тот подхватывает тело и несёт к машине. Чонгук сжимает пухлые бёдра в руках, с мысленным возбуждённым стоном подмечает, что ему не хватает и целой ладони, чтобы обхватить их.       Чимин скрещивает лодыжки на пояснице, ощущает, как альфа опускает его на красный глянец.              Он поднимает медовые глаза на будущего супруга, смотрит так, будто Чонгук повесил для него все звёзды на небе. Одним подобным взглядом он способен выбить воздух из лёгких альфы, вить из него верёвки; он знает это и пользуется.              Мерседес вздыхает и берёт чужие ладони в свои, прижимает к губам, а затем ко лбу, чтобы секундой спустя начать покрывать окольцованные пальцы нежными поцелуями.              Есть, кажется, что-то абсолютно сакральное в этом жесте. Что-то интимное до мурашек, до тугого узла внизу живота. Негласное обещание защиты и преданности, немое «я сделаю всё, чтобы ты был счастлив».              Омега судорожно вздыхает и разводит ноги шире, на что Чонгук мгновенно прижимается плотнее, притирается пахом к чужому. Чимин приоткрывает губы, складывая их в возбуждённое «ох», моргает часто и приподнимает бёдра в инстинктивной попытке насадиться, ощутить горячую твёрдость на своей.              Красный шёлк костюма сливается с глянцевым блеском Линды, скользит по гладкой поверхности.              — Ты говорил, что хочешь, чтобы я взял тебя на капоте Феррари. Я сделаю это. Позволишь, чтобы наше первое занятие любовью было таким? Под светом луны и шум моря, одновременно с моими бессвязным шёпотом о том, насколько ты прекрасен? Я сделаю тебе хорошо, клянусь, — жарко предлагает Чонгук.              Изо рта Чимина вырывается горловой стон, когда он представляет, как альфа вбивается в него своим членом, распластав на капоте Линды; как хорошо будет ощущаться тугая наполненность до самых краёв.              — Ты можешь, Чонгуки, — омега упирается ладонями в сильную грудь напротив, принимается шариться ими по воротнику, расстёгивая верхние пуговицы, почти что сдёргивает бесполезную бабочку. — Пожалуйста, сделай это. Мой сильный, красивый Матадор…              Он знает, как похвала действует на Мерседес, щедро осыпает мужчину комплиментами, пока тот холит и лелеет тело омеги.              –… Ты первый альфа на моей памяти, который жаждет ощущения собственной принадлежности омеге, — мурчит Чимин, провоцируя мужчину, ощущает, как от тяжёлых хриплых вздохов и пронзительного взгляда Мерседес дырочка жадно и нуждающе пульсирует, — ты абсолютно не стесняешься показать, что готов ластиться послушным котом в попытке привлечь к себе моё внимание. Ты любишь демонстрировать, насколько ты мой. И как же это, чёрт, горячо.              Чимин закатывает глаза, когда ощущает жалящие поцелуи на своей шее.              — Ты мой, Чонгуки. Ты только мой, — омега ногтями царапает твёрдые соски через ткань сорочки, чувствует, как тело мужа содрогается в возбуждении.              — Нино.              — На твоих плечах целая империя, правда? А знаешь, что ещё? — продолжает Чимин, облизывая пересохшие губы, берёт чужое лицо в свои ладони. Он встречается с глазами напротив, в которых полыхает лес, гладит сжатые скулы и нежно добивает, наклоняясь прямо к лицу альфы: — мои ножки.              Чонгук не выдерживает и с рокотом подаётся вперёд, чтобы впиться в плюшевый рот диким поцелуем. Омега отвечает с не меньшим пылом, высоко стонет, когда ощущает, как сильная ладонь ложится ему на горло и слегка сжимает его, на доли секунды лишая драгоценной попытки вдохнуть.              Язык альфы превращает Чимина в тупое желание. От умелого поцелуя внутри сжимается тугой пружиной, сознание утекает по венам и в бесконечность, сосредотачивая все мыслительные процессы только над одной целью: почувствовать Чонгука внутри.              Всё, что у него остаётся, — это бесстыдные громкие стоны и рваные движения бёдер, чтобы ощутить хотя бы крохи стимуляции.              — La omega fatale, — урчит альфа, с влажным звуком отстраняясь от распухшего рта. Он замечает расфокусированные глаза Чимина и с рыком наклоняется обратно, чтобы оставить на ярко-алых губах звучный клеймящий поцелуй. — Я бы ел твой рот день и ночь, клянусь, Нино.              — Ты делаешь, — почти что капризно бормочет омега и опускает ладони. У него новая важная миссия: справиться с ремнём на брюках альфы.              Чонгук перехватывает их и отводит в сторону, отстраняется, из-за чего Чимин расширяет глаза почти что панически.              — Альфа? Ты обещал… — маленький выдох выбивает почву из-под ног, а обращение по субгендеру будит в Чонгуке что-то вульгарное, опасное на грани с животным, но в то же время ощущаемое настолько естественно и ярко, будто это всегда было между ними, но в глубокой спячке.              Они не могут отрицать, что их внутренние альфа и омега признали друг друга почти что с первой встречи. Их либидо и эрос реагируют ошеломляюще, стоит только приблизиться на расстояние, когда шлейф табака и ладана щекочет нос.              Они собрали все взаимные кинки, которые ощущались на тонком плане; знали, как сильно нужно потянуть, чтобы возбуждение поглотило с головой, при этом не допуская неловких ситуаций.              Они были идеальными партнёрами для занятий любовью.              — Тебе будет легче принять меня сзади, омега, — тут же утешает Чонгук, притягивая любимое личико для того, чтобы покрыть его извиняющимися поцелуями. — Но если тебе не нравится…              — Нет, нет, — прерывает его Чимин, оставшись в восторге от возникших в голове картинок. То, как ему удаётся переключаться с нуждающегося до требующего за несколько секунд — Римская Империя для альфы. — Хочу попробовать.              — Как скажешь, Нино, — шепчет Чонгук, придерживает жениха за талию.              Чимин встаёт на ноги, соскальзывая с капота, оборачивается и прогибается в спине, чтобы выставить округлые ягодицы. Он получает на это довольный стон альфы, кокетливо улыбается, чтобы податься назад и прижаться к твёрдому паху.              Он ощущает ладонь на своей обнажённой спине: уверенные пальцы альфы проходятся по татуированным позвонкам и лопаткам, покровительски надавливают. Омега вздрагивает и тихо хнычет, потому что от прикосновений к чувствительным местечкам по всему телу проходится приятная щекотка. Тело кричит о том, как сильно оно хочет получить разрядку и удовольствие, внизу тянет и пульсирует.              Поражённый выдох — и он ложится грудью на глянцевый капот, горячей щекой прижимается к прохладной поверхности, вытягивает руки по бокам.              — Как же люблю это… — воркует Мерседес, стягивая с бёдер Чимина мягкую ткань вместе с нижним бельём, прикусывает губу до боли, когда замечает влажное пятно и липкость на роскошных ягодицах.              Он наклоняет лицо и принимается поцелуями покрывать цветастые татуировки, облизывает и прикусывает тонкую кожу.              — Матадор… Ах, Матадор… — мелкие стоны разбивают Мерседес всмятку, он чувствует, как собственное возбуждение топорщит ширинку и требует высвобождения.              Альфа справляется со своими брюками, шуршит одеждой, чтобы, наконец, высвободить твёрдое и тяжёлое возбуждение.              Чимин почти мяукает, когда ощущает член Чонгука так близко к собственной дырочке, которая словно по команде начинает течь ещё гуще и слаще. Он привстаёт на цыпочки и в ответ на инициативу получает потрясающее вознаграждение — горячая и влажная головка проезжается меж ягодиц, смешивая их жидкости, предвкушающе дразнит.              — Альфа, — стонет он, жмурится, ощущая, как от перевозбуждения по щекам начинают течь горячие слёзы, — ты можешь взять меня сейчас. Я готов для тебя.              — Ты растягивал себя? — вкрадчивое мурчание на ушко Чимина вынуждает того покрыться мурашками. Чонгук широко лижет местечко чуть ниже, там, где ощущается тонко бьющаяся жилка, прикусывает её в диком порыве, словно они вновь вернулись на сотни лет назад, к меткам как заявлению на принадлежность.              — Да, — тонкий выдох, — я хотел, чтобы мы закончили ночь вот так. Я думал о тебе и о твоём члене. Мне было бы так больно и сложно принять его без подготовки, правда? Потому что ты действительно большой, альфа, — голос наигранно невинный, дрожащий от желания.              — Чёрт тебя дери, Чимин, — через сжатые зубы ругается Мерседес.              Он закидывает голову назад и одним тяжёлым толчком погружается внутрь, пока Чимин прогибается до хруста позвонков.              По лицу омеги текут слёзы, они ощущаются солёным на пухлых зацелованных губах, что распахиваются в беззвучном стоне. Светло-карие глаза светятся от удовольствия, от наслаждения, от того, как красивый, крупный член мужа задевает все нужные точки, а сам Чимин ощущает себя так, будто его разбили и возвысили одновременно.              Так вот что чувствовал Иуда, когда Отец лишил его крыльев? Боль вперемешку с удовольствием?              — Матадор… Мой хороший, славный альфа… Так прекрасно меня берёт… — омега закатывает глаза, от тягучих мерных толчков его хрупкое тело сотрясается. Он инстинктивно раздвигает ноги шире, в то время как пальцы соскальзывают с красного глянца. Омега поворачивает голову в сторону Мерседес и слезливо спрашивает: — ты делал это раньше? Занимался сексом на Линде?              Чонгук цепляется пальцами за широкие бёдра, сжимает их до бледных следов и приподнимает, из-за чего тонкие ступни почти что отрываются от песка. Он наклоняется к ангельскому лицу и принимается покрывать его поцелуями, смазывает слёзы:              — Никогда. Ты — первый и последний. Единственный. Только ты.              — Только я, — согласно и довольно стонет омега, пока движения Чонгука становятся более рваными, быстрыми, жадными.              Мерседес ведёт губами к шее и, оставляя на ней пару укусов, спускается к содрогающимся плечам. Он принимается выцеловывать цветные татуировки с раболепием, перемежая их комплиментами и словами искреннего обожания.              На весь притихший берег слышатся пошлые мокрые звуки кожи о кожу; Чимин по-кошачьи выгибается навстречу, жадно подмахивает.              Чонгук перехватывает его за талию и переворачивает лицом к себе, пока тот хнычет от недовольства.              — Хочу видеть твоё лицо.              Омега смотрит на него полными обожания глазами, в то время как Мерседес пристраивается меж его бёдер и входит вновь, тянет ладонь к лицу мужа и сжимает его упрямый подбородок. Язык жалят слова, и Чимин говорит в порыве, но в то же время абсолютно понимая, какой эффект они могут произвести:              — Смотри. Смотри, как я люблю твой член, смотри, как хорошо ты меня имеешь, — омега наклоняется к шее Чонгука и впивается в неё поцелуями, оставляет тёмные гематомы, трётся носом, как будто в попытке смешать их запахи, слиться воедино.              Толчки становятся особенно глубокими, а окольцованные пальцы зарываются в густые волосы Мерседес, чтобы быть как можно теснее, ближе.              — Смотри, как я тебе доверяю, смотри, как с каждым днём влюбляюсь всё больше и больше.              Внизу живота ошеломительно и горячо давит, Чимин понимает, что напряжение вот-вот лопнет и зальёт их густой негой. Он почти задыхается, дрожит всем телом, пока член внутри целует в то самое место, стимулируя на грани с острой болью.              Его собственный орган, бесполезный и измученный, то и дело трётся о торс альфы, пачкая тонкую сорочку в нескончаемом предсемени.              — Смотри, как ещё немного — и я полностью стану твоим, потому что только ты, — омега тянется к напряжённому лицу и плаксиво выдыхает в самые губы, прежде чем Чонгук накрывает его рот своим, разделяя оргазм на двоих: — только ты способен любить меня так.              Он воет, когда Мерседес прижимается к нему и крупно содрогается, срывается на плач, сдавливая пальцы на толстых омежьих ягодицах. Он ощущает, как альфа заполняет его до отказа, пока Чимин от удовольствия поджимает пальцы на ногах и приподнимает ступни, притираясь ближе, не желая упустить ни капли спермы.              — Ах, Матадор, — оторвавшись от губ альфы, бормочет он в исступлении. Спустя несколько секунд, толком не отдышавшись, он берёт Чонгука за ладонь и кладёт себе на низ живота, поднимает мокрые от слёз бесстыдные глаза и шепчет полубезумно: — прямо здесь, альфа? Прямо тут наполнил меня своими щенками? Правда?              — Блять… Блять… — выдыхает Чонгук, упирается лбом в чужой, надавливает на мягкую зефирную кожу, из-за чего тот выгибается и дрожит. — Я так чертовски влюблён в тебя, Нино. Я по уши в тебе. В твой грязный язык и чистые помыслы. В тебя. Я. Влюблён в тебя.              — И я, Матадор. Так сильно влюблён, — шепчет Чимин, а затем добавляет, обнажая собственную неуверенность: — я верю тебе. Пожалуйста, не делай мне больно. Прошу…              — Я никогда не предам тебя.              Голос Чонгука твёрдый и уверенный. Он обещает это, сжимая обнажённого омегу как самую большую драгоценность, прячет даже от яркой Луны, что освещает их своими дымными лучами, от мириадов созвездий.              Этой ночью они принадлежат лишь друг другу.              Этой ночью, и пока не рухнут небеса?       

***

      В воздухе пахнет солнцем и морем. Солёные и сладкие запахи смешиваются, создавая абсолютно уникальное, испанское зелье, которое позволяет любому ощущать себя свежо, счастливо, довольно.              К Испании действительно слишком легко привыкнуть, и никто точно не знает, из-за чего.              Или из-за кого?              — Куда мы едем?              Чимин тянется к радио, чтобы прибавить громкость. Он юрко проходится языком по верхней пухлой губе, настраивая нужную волну, пока Чонгук сцеживает зевок в свободную от вождения ладонь.              Молодые люди проснулись чуть ли не одновременно с ярким солнцем, несмотря на их ночь, полную любви. Светило теперь жадно и внимательно следило за ними, облизывая красный глянец Линды золотистыми лучами, пытаясь нагнать то, что оно пропустило, пока Луна дежурила на его месте.              Самое странное, что инициатором был Чонгук — для альфы ранние подъёмы мотивированы лишь работой. Но судя по маршруту, который в значительной степени отличался от того, что Мерседес проделывали каждый день — ехали они не в штаб-квартиру их компании. Напротив: оливковые и апельсиновые фермы становились гуще, гладкий горячий асфальт сменился пыльной дорогой, а воздух со свежего и сладкого сменился на густой и терпкий. Чем дальше от берега, тем жарче.              — Ты сам всё увидишь, Нино, — ответил мужчина, уверенно забираясь в самую гущу средиземноморских лесов.              — Это похищение жениха перед свадьбой? Ты решил потребовать с моего брата выкуп? Он не даст тебе и кукурузинку за меня, — Чимин пожал плечами и улёгся на пассажирское сиденье, вытянул ладони вверх.              Одна из причин, почему ему так нравилась Линда: открытый верх позволял вдоволь насладиться ощущением свободы и единением с испанской природой. Наперегонки со всем светом, своими чувствами, мыслями.              — Я бы не отдал тебя даже за целый початок.              Чимин смеётся над словами альфы, наклоняется к нему и принимается растирать сильную шею, покрытую бронзовым загаром. Мужчина на этот жест довольно щурится и приподнимает волевой подбородок, ластится под касания омеги.              Он замечает небольшое пятно тёмно-фиолетового цвета на ключицах Чонгука, и голову как по приказу начинают заполнять вчерашние воспоминания.              — О чём думаешь, Нино? — Чимин поднимает медовый взгляд из-под пушистых ресниц.              — Ни о чём.              Чонгук кивает несколько раз и утыкается языком в щёку, приподнимает уголок тонких губ в ухмылке.              — Да, поэтому ты так смутился.              — Разве? Я не смутился, — пожатие плечами и невинный тон демонстрируют кокетство, в то время как Чимин умело переводит тему. — Нам обязательно разлучаться перед свадьбой? Почему нельзя поехать в охотничью усадьбу вместе?              — А как же традиция не видеть жениха до церемонии? — Чонгук приподнимает широкую бровь и оборачивается на будущего мужа, чтобы мазнуть по его лицу тёмным обожающим взглядом.              — Мы нарушили столько традиций, по сравнению с ними эта как курить за школой, несмотря на запрет от папы.              Чимин замечает, как плечи Чонгука содрогаются в смехе, довольно улыбается и откидывается обратно на гладкий кожзам. Он расслабленно вздыхает и натягивает очки, когда солнце принимается яростно-любовно слепить медовые глаза.              — Вивьен звонил и просил передать благодарности за то, как мягко ты принял его жену, — делится Чонгук, сворачивая согласно высокому указателю.              Судя по надписи — они находились на территории небольшой частной деревни в самой глуши травянистых лесов и диких ферм.              — Кларисси? Она просто очаровательная, хоть и стеснительная. Она рассказала мне, что работает врачом в одной частной клинике. Мы обязательно обратимся туда, когда надумаем завести детей, — легкомысленно отвечает омега, вспоминая их разговор. Он ведёт плечами в такт музыке и подпевает, тянется к мужу, чтобы оставить нежный поцелуй на челюсти.              — Ах, значит теперь он думает над этим, — наигранно ворчливо замечает Чонгук, но при этом даже не думает отстраниться.              — Над щенками? Конечно. Я люблю их. Одного конкретного пригрел под боком, вот мучаюсь, — Чимин похлопывает альфу по щеке, на что тот перехватывает ладонь и целует её во внутреннюю сторону.              — Так уж и мучаешься? — хитро переспрашивает Мерседес, косит глаз на пассажирское сиденье.              Чимин делает задумчивый вид, а затем нежно улыбается.              — Ну, может, не всегда.              Они замолкают, прислушиваясь к мелодии, которая заполнила салон Линды.              В воздухе витает счастливое ожидание, радость от нового дня.              Даже дышать будто легче.              Через некоторое время омега замечает коттеджи, разбросанные в хаотичном порядке. Они все как на подбор — пара этажей с мансардами, небольшие, по сравнению с особняком испанских виноделов, миниатюрные домишки. Каждая из территорий огорожена низким забором из деревянных колышек, которые оплетают лозы дикого винограда и хмеля.              Чонгук умело — он явно посещает это место не в первый раз — объезжает немногочисленные хозяйства, пока, в конце концов, они не останавливаются возле крайнего участка.              Омега тут же улавливает сладкий цветочный запах, с неподдельным любопытством поворачивается к жениху. Тот растягивает тонкие губы в ухмылке и заглушает мотор, выходит из машины, чтобы открыть взволнованному Чимину дверь.              Луноволосый с осторожностью направляется в сторону калитки, приподнимая полы небольшой шляпки, чтобы лучше оглядеть всё, что их окружает.              — Чей это дом?              — Это не просто дом, — с гордостью отвечает Мерседес. — Идём, Нино. Я всё покажу и расскажу тебе.              Он подходит к низкой калитке, что заросла пышным декоративным мхом, и широко открывает её.              Выложенный белым камнем и покрытый дикой шпаклёвкой коттедж возвышался перед молодыми людьми, напоминая резиденцию каких-нибудь сеньоров. Шоколадная кровля крыши блестела под испанским солнцем; в огромных панорамных окнах можно было рассмотреть собственное отражение, удивлённое и зачарованное выражение лица Чимина.              — Сначала осмотрим задний двор, а затем зайдём в сам дом, хорошо? — Чонгук потянул омегу за собой.              — Тут есть задний двор?              — И не только.              — Что за загадочное место, — пробормотал омега, цепляясь за татуированную ладонь Мерседес. Чимин переплёл их пальцы и принялся тут же поглаживать внешнюю сторону, лаская чернильные узоры.              Когда они неторопливо обошли домик — омега отвлёкся на милого садового гнома и глиняные клумбы — Чонгук отошёл в сторону и сделал жест рукой, приглашая к восхищению.              Чимин замер на месте и расширил глаза.              — Что… Что это такое? — выдохнул он в приятном потрясении.              Какое-то приятное до тёплых щёк и мандража на кончиках пальцев ощущение заполнило омегу до краёв.              Перед ними расстилался целый сад из кустовых высоких роз. Нежные и яркие налившиеся бутоны тяжело свисали со стеблей, покачиваясь от ветерка, который и распространял сладость по всей округе. Это был настоящий… Розарий.              Кофейно-серая Коко Локо, пастельно-жёлтая Шарлотта, светло-розовая чайная и ещё множество других сортов соревновались за звание самой прекрасной. От обилия цветов у Чимина разбегались глаза.              В носу засвербило и он начал часто-часто моргать, прерывисто выдыхая.              Он отпустил руку мужа и сделал несколько шагов вперёд, наступая на выложенную плиткой тропинку. Омега протянул ладонь к одной из роз, почти невесомо провёл подушечками пальцев по нежным кремовым лепесткам.              — Красавицы… Какие красивые, Матадор, — заворожённо прошептал Чимин, а затем обернулся к мужу, улыбнулся абсолютно влюблённо и довольно.              Воздух застрял где-то в лёгких альфы, когда он заметил тронутое и беззащитное выражение лица омеги. Мерседес не мог не ответить. Он сократил разделяющее их расстояние за пару мгновений и обвил тонкую талию ладонями.              — Ты красивее. Красивее каждой из них. — Альфа наклонился к жениху и прижался целомудренным поцелуем ко лбу омеги, на что тот зажмурился и прильнул к сильному телу. — Это мой подарок на нашу свадьбу. Хочу, чтобы у тебя было своё место, где бы ты чувствовал себя спокойно и хорошо. Я знаю, что наш особняк не принял тебя как следует, я помню, как трудно тебе было возвращаться в него. Я бы хотел, чтобы у тебя было место, не заполненное негативными воспоминаниями. Где ты бы мог уединиться и чувствовать себя в безопасности.              — Чонгу-у-ук, — протянул луноволосый, чтобы секундой позже уткнуться в шею мужа и потереться о неё носом, — ты купил этот дом и розарий для меня?              — Это меньшее, что я могу предложить, Нино, — альфа откинул голову назад, позволяя навести беспорядок на своих ключицах, обвил тонкую талию ладонями и сжал её несильно.              — Признание моих личных границ, их уважение — уже бесконечно много, — благодарно сказал омега, а затем отстранился и выскользнул из рук мужа, принялся кружиться по саду.              Мерседес приподнял уголки губ, наблюдая за Чимином с необъяснимой окрылённостью. От счастливой омежьей улыбки на душе стало тепло и уютно, будто внезапно прямо сейчас и здесь, во дворе необжитого коттеджа, который омега видел в первый раз, Чонгук нашёл свой дом.              Может быть, дело было совсем не в месте? Не в том, где он был, а с кем?              — Чимин? — внезапно окликает он радостного омегу.              — Да? — сразу же отвечает тот, поднимает светящиеся от восторга глаза на жениха. Он солнечно улыбается и подходит к альфе. Чимин закидывает тонкие кисти на сильные плечи, привставая на цыпочки, тянется, чтобы губами коснуться гладковыбритой щеки. — Спасибо, Чонгук-и.              Мерседес смотрит на него мерцающим взглядом, убирает мягкие светлые пряди, которые упали на лицо омеги, зачёсывает их за ушко.              — Ты выйдешь за меня замуж?              — М? — Чимин вопросительно приподнимает брови, скользит светлым взглядом.              — На церемонии. На церемонии ты выйдешь за меня замуж? — повторяет Чонгук. В голосе слышится что-то уязвимое, и наследник виноградных лоз даже не пытается это скрыть.              Чимин осматривает лощённое лицо. Впервые, кажется, он замечает не только глаза Мерседес, что обычно горят лесным пожаром, но и более мелкие, живые детали: небольшие возрастные морщинки в углу глаз, тёмную едва показывающуюся щетину, несмотря на то, что от альфы пахло пеной для бритья, шрам возле скулы.              Какой же неидеальный.              Какой же его.              — Я отвечу тебе под свадебной аркой, — Чимин ведёт плечом, кокетливо покачиваясь.              — Ты же помнишь… — альфа вздыхает без толики улыбки, из-за чего и омега в секунду становится серьёзен, –… помнишь, что ты можешь сказать мне «нет»?              Чимин смотрит на мужчину, а после прикрывает веки и кивает. Он прижимается к груди альфы щекой, тянет за собой, вглубь цветочного вихря.              Мерседес неторопливо покачиваются в каком-то наитивном танце, вдыхая запах сладости роз и друг друга.              — Я доверяю тебе, — шепчет омега.              — Я никогда тебя не предам, — словно молитвой вторит ему Чонгук, утыкаясь носом в светлую макушку.                     

***

                    Чимин щурится и резким движением складывает веер, когда замечает, как на горизонте появляется небольшой джет. Он выбирается из салона Линды, мягко прикрывает насыщенно-красную дверь.              В горле сжимается спазм из-за долгожданной встречи. Он выдыхает как можно незаметнее, расправляя при этом плечи.              Он ощущает, как к спине прижимается сильное тело, а поясницу деликатно поглаживает альфья ладонь.              Местный аэропорт с отдельным пассажирским терминалом для частных чартерных рейсов, кажется, совсем не изменился с того раза, когда луноволосый омега был тут.              Но как же за это время изменился сам Чимин… Три месяца месяца назад он и подумать не мог, что найдёт душевное равновесие в альфе, который прямо сейчас ненавязчиво поглаживает тонкую талию, прижимает к своему телу в безмолвном «я рядом».              Это не год и не десятилетие, по сути, этого времени чертовски мало для полной уверенности в ком-то. Однако при нынешних обстоятельствах именно столько хватило Чимину, чтобы упасть в объятия своего «врага», который, оказывается, никогда им не был.              Особняк Мерседес уже подготовлен для приема особенных гостей, организован шикарный обед в честь родственников любимого зятя. Сегодня последний день, когда он купается в лучах восхищений, пропитывается иноземным воздухом и запахом.              По традиции завтрашнюю свадебную церемонию семья Мерседес с размахом проведёт в охотничьей усадьбе, подальше от чужих глаз и поближе к природе.              Ранним утром омега и все домашние, кроме Чонгука и Лукаса, отправятся в назначенное место. Визажисты и Мануэль приведут омегу в порядок, а Тэхён и Джин проконтролируют организацию. Как правило, эти приготовления занимают больше времени. Мерседес-старший и наследник виноградных лоз приедут в обед, уже готовые к торжеству. Отец проводит сына к алтарю, чтобы через несколько минут появился и омега в сопровождении брата. После речи падре, который данной ему властью зарегистрирует брак, подписи на документах и поцелуя, Чимин и Чонгук официально будут в браке.              От этой мысли по загривку проходятся мурашки, а сам Чимин прикусывает щёки изнутри и поджимает губы.              Чонгук, будто догадавшись о состоянии своего будущего мужа, наклоняется к его уху и шепчет, едва касаясь целомудренным поцелуем:              — Всё будет хорошо, Нино.              Луноволосый вздыхает и откидывает голову на сильное плечо, позволяя себе буквально пару секунд ласки. Он смотрит на альфу из-под пушистых ресниц, хрипло выдыхает:              — Спасибо, Чонгук-и.              Омеге одновременно хорошо и страшно. Хорошо, потому что теперь он может не беспокоиться за свою жизнь — Мерседес прямо сейчас вкладывает руку в омежью и говорит «мы выстоим», а страшно, потому что ведь и раньше Чимин как-то жил без этого.              Люди не боятся высоты, они боятся разбиться. Люди не боятся темноты, они боятся того, что в ней. Чимин не боится любить Чонгука, он боится, что в итоге эти чувства обернутся против него.              Свадьба — черта Рубикона, пройдя через которую омега должен будет распрощаться с бесконечными страхами, если он действительно хочет дать шанс их счастливому будущему, дать шанс себе и Матадору.              Суетливый говор слышится всё громче по мере того, как железная крылатая птица выпускает свои когти и с неприятным звуком царапает ими асфальт. Она окончательно прекращает своё движение, когда Чонгук отпускает омегу.              Чимин с нетерпением наблюдает как по трапу спускаются немногочисленные охранники. У них знакомые лица, которые отзываются особенными чувствами. Он никогда даже не подозревал, что будет скучать и по грубым, порой неотёсанным бандитам с татуировками на выбритых черепах.              Когда за мужчинами показывается невысокий силуэт в нежно-кремовом свободном костюме, омега срывается вперёд.              Юнги спускается вниз, засунув руки в карманы. Он по привычке слегка сутулится, щурится от яркого солнца и поднимает ладонь, чтобы скрыть собственную бледную кожу от назойливых лучей, из-за чего нельзя точно рассмотреть выражение лица альфы.              — Юнги-хён! — выкрикивает Чимин, чтобы обратить на себя внимание брата.              Тот сразу же находит его взглядом лисьих глаз. Он улыбается лишь на мгновение, обнажая дёсны, а затем качает головой и ступает на асфальт.              Он разводит руки в приветственном жесте, и Чимин тут подлетает к нему, угождая в объятия, прижимается как можно крепче.              От Юнги пахнет… Кореей. Парфюмом с нотками жасмина, острым имбирём и сиропом из женьшеня.              Одновременно родным и чужим.              Чимин думал, что это разбудит его только присмиревшую тоску по родине, однако… Сейчас он не ощущал ничего, кроме как благостной ностальгии. Ему не захотелось тут же сесть в самолёт и улететь обратно, его не прошибло на слёзы или отчаяние.              Конечно, он скучал по своей стране.              Но, кажется, и Испания стала для него чем-то родным, близким по духу и сердцу, тем, от чего он не хотел отказываться.              — Ты похорошел, Чимин-а, — произносит довольно брат, отстраняясь и внимательно осматривая лицо омеги. Чимин знает, что Юнги переживает, пытается найти хотя бы намёк на недовольство, чтобы послать Мерседес к чёрту и повернуть джет обратно, наплевав на свадьбу и всё остальное.              Он может.              — А ты ещё сильнее похудел, — морщит нос Чимин. Он сразу же замечает возмущённо приподнятые густые брови Юнги, улыбается дразняще и ощупывает его бока. — Хотя…              — Знаешь, я соврал. Ты больше не похож на чеболя. Ты — средиземноморская пережаренная креветка, — шепелявит тот, пока омега смеётся.              Чимин прижимается к брату ещё крепче, качается в объятиях, а затем привстаёт на цыпочки и закидывает кисти на его шею. Он стискивает их как можно сильнее, не обращая внимания на кряхтение под ухом. Несмотря на веселье, омега с неудовольствием подмечает, что Юнги выглядит действительно бледнее и хрупче обычного. Он надеется, что в этом виноват долгий перелёт и дела клана, и за несколько дней отпуска брат сможет насладиться отдыхом и хоть немного загореть.              — Привет, дедушка!              Чимин замечает Ушика и улыбается ему, ощущает одобрительные похлопывания по своему плечу.              — Вы устали, да? Я познакомлю вас с Чонгуком, и мы сразу же отправимся в особняк, чтобы пообедать и прилечь на полуденный сон, — омега, наконец, отстраняется от Юнги. Он заправляет растрёпанные пряди хёна назад, а затем тянет его за собой.              Чонгук смотрит на жениха с любовью, всем своим видом излучает уверенность, которая, тем временем, совсем не напоминает высокомерие или вызов. Альфа просто не боится. Не боится в случае чего и получить по лицу от брата Чимина за своё поведение в начале; не боится разбитыми же губами прижаться в поцелуе к своему омеге, демонстрируя готовность уподобиться Монтекки, бороться против целой семьи за шанс честной, искренней свадьбы с Чимином Капулетти.              Чимин останавливается в нескольких шагах. Омега отпускает ладонь Юнги, чтобы подойти к будущему мужу, но брат лишь сильнее сжимает пухлые пальцы, переплетает со своими худыми и длинными. Он вскидывает подбородок и наклоняет голову, нечитаемо осматривает Чонгука с ног до головы.              Воздух и атмосфера между альфами сгущается, на что Чимин недовольно закатывает глаза.              — Ну, пожалуйста…              Прежде, чем случается что-то неприятное, Чонгук выступает вперёд и практически поражает омегу. Он протягивает правую руку, поддерживая её свободной, и кланяется на сорок пять градусов. Мерседес, согласно корейской традиции, демонстрирует безукоризненное знание этикета, выказывает своё уважение Юнги и Ушику на медленном корейском:              — Я рад приветствовать вас в Испании, господин Пак Юнги, господин Пак Ушик. Меня зовут Чонгук де лос Мерсе́дес. Для меня будет честью принять вас у себя в гостях, как ближайших родственников моего любимого жениха.              Чимин захлопывает рот и перехватывает взволнованный взгляд каре-зелёных глаз. Благодарность и восхищение топят медовую радужку. Он как можно более незаметно выдыхает и показывает Чонгуку большой палец, пока тишину не разрушает ленивый вопрос Юнги на чистом испанском:              — А что, есть ещё нелюбимые? — он хмурится от больного тычка в бок от сверепеющего омеги, а затем со вздохом повторяет действия альфы напротив.              Тот, кажется, немного расслабляется, едва заметно морщась от силы, которую Юнги прикладывает для обычного приветственного сжатия ладони.              — Нет, больше никого. Чимин всех распугал, — Чонгук сдержанно улыбается на хитрый прищур омеги, а после поворачивается к Ушику и пожимает его сухую морщинистую руку.              Юнги отводит проницательный взгляд от Чонгука и принимается осматривать персонал де лос Мерседес. Он быстро находит драконьи глаза, получает почтительный поклон. Он кивает и показывает на место рядом с собой, призывая Намджуна подойти.              — Мы поедем в одной машине? — Юнги спрашивает, засовывая руки в карманы.              — Мы с Чимином поедем первыми. Я поручил своему водителю отвезти вас, машина последует сразу после нашей.              Чонгук обвивает талию омеги ладонью, аккуратно прижимает к себе, чем мгновенно привлекает внимание Юнги. Чимин довольно льнёт к альфе, нежно улыбается брату:              — Все домашние уже готовы к вашему приезду. Если хочешь — Намджун поедет с вами.              — Хочу, чтобы ты поехал с нами, — тут же отзывается Юнги.              Чимин приподнимает брови, а затем смотрит на Чонгука. Альфа кивает без тени недовольства, целует его в лоб целомудренно и мягко подталкивает в сторону чёрного внедорожника.              — Тогда одному из вас придётся ехать на переднем сиденье.              — Поведёт Намджун. — Ставит ультиматум Юнги, направляясь к машине.              — Нет, Намджун не поведёт.              Они замирают, когда негромкий, но твёрдый голос Чонгука звучит необыкновенно жёстко.              Необыкновенно для клана Пак, но вполне понятно для Чимина. Омега замечает его непримиримый взгляд, направленный на Юнги.              — Намджун не поведёт.              Тот усмехается и блестит лисьими глазами, вскидывает брови.              — Что-то личное?              Слышится усталый вздох Чимина, а секунду спустя омега подходит к жениху и берёт его за руку, переплетает пальцы. Несмотря на опасения, Мерседес остаётся в спокойном расположении духа, не поддаваясь на провокации Юнги.              — Хён, пожалуйста, — прежде, чем Чонгук возьмёт на себя слово, просит Чимин. Он смотрит на Юнги, который хмыкает, пожимая плечами:              — Просто спрашиваю. Прекрати делать вид, будто бы он не способен за себя постоять, сломав мне шею в честном бою. Этот сеньоришка столько времени трепал тебе нервы, неужели я не могу пощекотать его пять минут? — он разворачивается к машине и садится назад, машет ладонью закатившему глаза Чимину: — езжай со своим женихом. Сделаем так, как предложил хозяин.              Ещё несколько секунд они неподвижно стоят, пока их не отвлекает звук с соседней взлётно-посадочной полосы. Чонгук кивает невозмутимому Ушику на пассажирское сиденье, провожает старика и закрывает за ним дверь, в то время как Чимин устраивается в Линде.              Всё прошло не так плохо, как он предполагал, но и не феерично. По крайней мере, он мог понять и Юнги, и Чонгука. На этот момент чиминова роль громоотвода работала на все сто процентов, а хён ещё даже не познакомился с Мануэлем, чтобы клеймить встречу «неудачной».              Он поднимает кошачий взгляд на Мерседес, что садится рядом, откидывая полы пиджака. Как только альфа заводит машину, Чимин наклоняется к мужчине и берёт его за щёки, втягивает в упоительный поцелуй. Чонгук с хриплым выдохом обмякает и тянется к затылку омеги, зарывается ладонью в светлые пряди, надавливая и перехватывая инициативу.              Сзади слышатся несколько яростных клаксонов, когда Чимин отстраняется с влажным звуком, осоловевшим взглядом осматривает лицо напротив. Альфа облизывает припухшие губы и мельком поворачивается назад, чтобы увидеть, как Юнги нечитаемо смотрит на них, упрямо нажимает на руль, зажав бедного водителя и поторапливая молодожёнов. Чонгук ухмыляется и делает шуточное «my bad», нажимает на газ.              — Это было твоё «спасибо»? — урчит Чонгук. Он сдаёт талон гостя на пропускном пункте, покидая территорию аэропорта.              — И это тоже.              Омега скидывает босоножки и забрасывает голые щиколотки на приборную панель Линды. Он берёт с подставки высокий стаканчик с лимонадом, устраивается удобнее, щурясь от лучей.              — Мануэль уже написал мне несколько раз. Как же легендарно это будет, — Чимин довольно улыбается, в то время как Чонгук кладет ладонь на его бедро, аккуратно поглаживая.              — Если они заинтересуются друг другом, то я превращусь в злодея из сказки, который будет искать причины для того, чтобы их разлучить.              — Волшебный поцелуй сработает?              — М-м-м… Можно попробовать.              — Им будет трудно, — Чимин морщится, потягивая сладкий напиток. — Юнги не сможет оставить клан Пак в Корее, а Мануэль свою жизнь в Испании.              — Не думаю, что его держит что-то здесь. Но в любом случае будем решать проблемы по мере их поступления, — Чонгук получает согласный кивок и увеличивает скорость, когда они выезжают на шоссе.              С одной стороны проносится насыщенно-синее море, слышатся возгласы белых чаек, а с другой шумят зелёными кронами апельсиновые деревья.              Всё такое насыщенное, сладкое, живое, что от эйфории у Чимина сердце больно-приятно сжимается. Он хочет навсегда запечатлеть это чувство у себя в груди, возвращаться к этому воспоминанию, как к награде за свои терпение и силу духа.              Он откидывает голову назад и смотрит куда-то меж молочно-белых облаков, плывущих по собственному голубому океану. Омега вздыхает, а затем почти что неслышно шепчет:              — Спасибо.              В особняк они приезжают разгорячённые, знойные после улицы. Чимин тут же подхватывает Юнги и Ушика под руки, ведёт их к главному входу свободно и уверенно. Завтра он станет полноценным хозяином этого дома, ему некого бояться и нечего стесняться.              Чонгук возвышается за их спинами, чуть улыбаясь, когда взгляд падает на воодушевлённого омегу.              Он счастлив, когда счастлив Чимин.              Эта простая, но в то же время какая-то абсолютно сногсшибающая истина ощущается чем-то правильным и здоровым. Казалось бы, что ещё нужно для осознания, насколько важен и нужен ему этот омега?              В фойе прохладно и пахнет цветами.              Все домашние собрались для того, чтобы встретить семью Чимина. Мерседес смотрят с любопытством и ожиданием, пока омега представляет своих брата и дедушку.              Чимин едва сдерживает смех от восторженного взгляда Мануэля, которым омега окидывает присмиревшего Юнги. Он не решается выйти из-за плеча Тэхёна, цепляется за рукав брата и перебирает ткань в пальцах.              Юнги стойко игнорирует его, стараясь обращаться только к старшему поколению.              –… Мы будем рады гостить у вас. Чимин много рассказывал про этот дом и вашу семью.              — Добро пожаловать, дорогие! — в голосе Лукаса, в отличие от Юнги, больше энтузиазма, хотя теперь каждая из улыбок альфы кажется Чимину фальшивой, — Ушик-хён, — Мерседес-старший приближается к деду Чимина и пожимает его руку, кланяется.              Всё проходит даже спокойнее, чем в аэропорту.              Тэхён и Юнги обмениваются приветствиями и парой фраз, альфа хвалит корейца за хорошее произношение, восхищается его костюмом. Золотоволосый, будучи яркой социальной бабочкой действительно может найти общий язык, кажется, с кем угодно. Он представляет и Мануэля, на что омега вытягивает хрупкую ладонь, смотрит одновременно с боязнью и интересом.              Юнги кидает непроницаемый взгляд на Чимина, который остался рядом с мужем. Младший брат солнечно улыбается, тянет за собой Чонгука.              — Ах, вы уже познакомились? Помнишь, когда ты позвонил, и вошёл омега, который подумал, что ты…              — Помню.              — Да!              Юнги прерывает посмеивающегося Чимина одновременно с восклицанием Мануэля, а затем, чтобы сменить скользкую тему, нервно выдаёт:              — Столько воды утекло, уже и вспоминать неловко. Такая красивая люстра, к слову.              — Это правда! Нам подарил её один из акционеров компании в благодарность и верность семье. Привезли из самой Андалусии, — тут же подхватывает Мануэль, наконец, отпустив руку Тэхёна. — Быть может, пройдём в столовую? Наверняка вы проголодались после перелёта, сеньор Юнги…              — Можно… Можно просто Юнги, — запинается альфа, когда Мануэль без задней мысли подстраивается под его бок и подхватывает под локоть.              В Корее не приняты тесные взаимодействия малознакомых людей, чего не скажешь об Испании.              — Как скажете, Юнги… У вас очень бледная кожа… Это от рождения?..              Чимин волнуется, что его старший брат может не слишком приятно отреагировать на такую вольность. Однако тот выдыхает и пытается вежливо улыбнуться, послушно направляется за Мануэлем, терпеливо поглощая его щебетание.              Они вдвоём кажутся парочкой из богемных пятидесятых: от омеги пахнет избалованной роскошью и сладкими духами, он в кружеве и с уложенными пшеничными волосами пробивается через трещины маски внешне холодного альфы с нежным лицом. Оба хрупкие и невысокие, деликатные, до поры до времени.              — Почему я один не понимаю, о чём вы говорите? — возмущённо ворчит Тэхён. Чонгук скалится и подходит к брату, обнимает его одной рукой за шею и принимается портить причёску, наводя на макушке золотистый беспорядок.              — Потому что нужно больше проводить времени со своей семьёй, а не вылизывая рот своего альфы.              — Эй, сучонок, убери руки сейчас же. Будто вы с Чимином не делаете то же самое…              Омега улыбается и качает головой, направляется в столовую, сцепив руки перед собой. Он обращает внимание на притихшего Исыль, который не отводит взгляда от беседующих Лукаса и Ушика.              Луноволосый омега невольно замедляет шаг.              В голове столько вопросов, на которые он никак не может найти ответы, что Чимин предпочитает даже не задумываться, чтобы не упасть в это болото с головой. Однако в подобные моменты становится особенно тяжело.              Откуда Исыль знает отца Чимина? Как они связаны? Почему он не разведётся с Лукасом? За что так яро ненавидел омегу? Или ненавидит до сих пор?              — Нино?              Голос жениха отвлекает его от самокопания. Он вскидывает голову и поднимает озабоченный взгляд, ощущает, как растрёпанные Тэхён и Чонгук берут его под руки с двух сторон.              — О чём задумался?              — Он понял, наконец, за кого выходит замуж завтра. Не переживай, родной, у тебя ещё есть шанс бросить Куклито прямо у венца, — Тэхён шутливо воркует по пути в столовую, не обращая внимания на прожигающий прищур, который кидает на него Чонгук.              — Да, у Джина, кстати, тоже…              В фойе остаются только старшие. Альфы переговариваются и делятся новостями, пока Лукас не отвлекается на трезвонящий мобильный. Он извиняется и выходит на террасу. Исыль переводит взгляд на Ушика.              Некоторое время они молчат. Тишина тяжёлая, она давит на плечи и голову, из-за чего силуэт омеги даже слегка подрагивает.              — Ну привет, Исыль-я? — старик щурится, тянет высохшие губы в насмешливой улыбке.              — Давно не виделись, Ушик-щи, — омега ощетинивается, смотрит с затаённой враждебностью, похожей на ту, что он каждый раз выказывал Чимину.                     

***

                    Когда распускаются пышные белые гортензии, чтобы стать декором к церемонии, олицетворяя чистоту помыслов; когда солнце поднимается над горизонтом, нежно целуя макушки спешащих на празднество людей; когда в сердце внезапное осознание, что ты хочешь видеть заспанное лицо на соседней половине кровати ближайшую вечность и не меньше, — наступает тот самый момент.              Свадьба.              Каждая секунда такого дня от рассвета и до самого заката ощущается особенно ярко.              Всё и все вокруг представляются настолько сказочными и возвышенными, что Чимин, кажется, не будет удивлён, если во время украшения усадьбы подлетят щебечущие воробьи и подхватят светлую гирлянду, чтобы развесить её по высоким балкам, а на самой церемонии толстый енот суетливо поднесёт кольца на подушечке.              Маленький Пак Чимин не мечтал о принце на белом коне, но получил Матадора на красной Линде. Порой импульсивного в словах, собственника до мозга костей, но искреннего в стремлениях, преданного семье даже в ущерб своим интересам. Со своими минусами и травмами, на пути к исцелению. Иногда Чимину казалось, что внутри Чонгука до сих пор в какие-то моменты просыпался не услышанный и обиженный на весь мир мальчишка, который слишком рано повзрослел.              Однако омега даже не думал жаловаться, потому что несмотря на все их распри, этот альфа — один из самых сильных людей, которых он только встречал.              Они друг друга стоили.              Они бы могли вырастить в сердцах друг друга самую крепкую любовь, семена которой — взаимоуважение и верность, общие, разделённые на двоих цели и приоритеты.              Когда время подходит ко второму завтраку, Чимин уже в усадьбе и уже полностью готов.              Светлые пряди уложены в крупный локон, касаются обнажённой шеи, над которой визажисты колдовали последние пару часов — неугомонный чёрный кот слишком любит кусаться.              Свадебный брючный костюм девственного цвета из гладкой атласной ткани приятно облегает все округлости и подчёркивает бронзовый загар бархатистой кожи.              Чимину был важен комфорт, потому что именно ему в ближайшие несколько часов следовало исполнять роль бодрого жениха. Впрочем, он оставался в полной уверенности, что сразу после подписания документов Чонгуку станет плевать на каждого, кто посмеет сделать хоть одно замечание в случае, если они с подачи омеги сбегут с собственной свадьбы. С другой же стороны, едва ли альфу волновали комментарии по поводу их пропажи на той же вечеринке пару дней назад.              Макияж на лице омеги был свежим, но в то же время неброским, как и планировал сам Чимин.              Он хотел, чтобы сегодня всё было чисто.              Чисто и легко, в утешение за грязный и тяжёлый путь, через который они с Чонгуком прошли, чтобы стоять друг напротив друга без тени неприязни в глазах.              Омега бросает взгляд на часы.              Альфа не опаздывает, скорее всего, уже выехал из особняка, но Чимин уже соскучился и желал взгляда ореховых глаз, колкого флирта и бархатистого голоса на ушко.              Пока что он может лишь баловаться лёгким шампанским и радоваться нескольким минутам одиночества, чтобы набраться сил перед следующей группой родственников.              В комнату жениха то и дело заглядывали близкие люди и персонал, с приоткрытого окна усадьбы слышался весёлый смех и тихая музыка.              Оно выходило прямо на просторную террасу с высокими деревянными колоннами и крытыми балками — под ней и будет проходить регистрация.              С потолка свисали декоративные миниатюрные лампы с тёплым светом и огромные кашпо, наполненные цветочными композициями. По дорожке к столу со всем необходимым для заключения брака расставлены белоснежные жасминовые свечи, вся мебель украшена сливочными чехлами.              В воздухе витал потрясающий сладкий запах гортензий.              Полупрозрачный тюль, которым была украшена свадебная арка, взволнованно трепетал от ласковых порывов тёплого ветерка.              Машины то и дело подъезжали к участку, высаживая бодрых гостей. Те в приветствии обнимали друг друга и целовали в щёки, чтобы после расположиться небольшими компаниями возле террасы и лёгкого фуршета. Они обсуждали погоду и женихов, благословляли и сокрушали новый союз.              — Какой представительный юноша, — омеги в возрасте восторженно делятся впечатлениями, то и дело бросая взгляды в сторону одного из альф.              Мануэль с интересом осматривает гостей, поправляет шляпку на светлых волосах и ненавязчиво присоединяется к суетливым старушкам. Он приобнимает их за плечи и заговорщически интересуется:              — Добрый день, сеньор Вентура, сеньор Лучиано. Про кого шепчетесь?              — Мануэль, сынок! — те сразу же переключают внимание на юного отпрыска Мерседес, кивают куда-то к усадьбе. — Ты знаешь этого молодого человека? Такой солидный… Если у него нет омеги, то очень хотелось бы рассказать ему о моём внуке…              Мануэль щурится, присматриваясь к указанному месту, а затем беззвучно ахает и прикрывает рот одетой в кружевную перчатку ладонь.              Если люди думают о том, что мафиози носят исключительно строгие футляры или, наоборот, бесформенную мешковатую одежду, то они глубоко ошибаются.              По крайней мере, у представителей клана Пак был вкус. У всех без исключения.              Юнги выглядел изящно и серьёзно одновременно. На него свободным кроем лёг чёрный костюм, который будто увеличивал разворот плеч и скрывал природную худобу. На шее и до самых колен виднелась белая шелковая лента, добавляя в образ свежую изюминку. Тёмные волосы были зачёсаны в маллет, открывая вид на красивое, утончённое лицо.              У них не было ни единой общей черты с Чимином, но в то же время семью Пак объединяла какая-то внеземная харизма, магнетизм, присущий только уверенным в своей самоценности людям.              До Мануэля начинает доходить смысл слов хватких на молодых альф сеньоров, и он быстро берёт себя в руки. Омега непринуждённо отвечает, растягивая губы в дежурной улыбке:              — Ах, это сеньор Юнги, брат о-жениха.              Настроение кашолок сразу же меняется и они настороженно переглядываются:              — Поговаривают, что они занимаются незаконными делами и крутятся в криминальных кругах…              — Мы тоже слышали об этом…              — Ох, нет-нет, упаси Святой Антоний от таких зятьёв…              Омега строит вежливое личико, а затем как можно незаметнее покидает их компанию. Он юркает между колоннами, задевая пышные букеты белоснежных цветов, делает вид, будто внимательно осматривает декор, пока с лёгким «ах!» не сталкивается плечом к плечу с Юнги.              Альфа по инерции хватает покачнувшегося омегу за запястье, притягивает к себе.              — Боже, Юнги… Извините… Я такой неуклюжий… — Мануэль поднимает лукавые голубые глаза на альфу, подмечая, как близко они сейчас стоят.              Юнги смущается и резко отпускает руку Мануэля, отходит на пару шагов, принимаясь лисьим взглядом бегать по терассе.              — Ничего страшного. Будьте аккуратнее, пожалуйста.              Касание альфы приятно пульсирует на тонкой кисти, когда Мануэль заправляет волосы за ушко. Он сжимает губы, чтобы на них не появилась коварная усмешка, а после смущённо воркует:              — С таким альфой как вы, кажется, можно ни о чём не беспокоиться.              Юнги внезапно морщится и иронично улыбается, обнажая дёсны, на что омега внутренне визжит от умиления:              — Если бы. На самом деле, Чимин рассказывал мне про вас…              — Юнги… — застенчиво перебивает Мануэль, смотрит на альфу осторожно: — извините за то, что прерываю, но… Можем мы перейти на «ты»?              Альфа приподнимает брови.              — Но вы… Младше меня.              — Да. Это проблема? — омега обеспокоенно переспрашивает.              — Нет, но… В Корее принято соблюдать субординацию между старшими и младшими при помощи вежливых обращений, — как можно деликатнее пытается объяснить Юнги.              — Как мне следует к вам обращаться? — с готовностью подхватывает Мануэль.              — Хён? — больше вопросительно предлагает альфа, а затем кивает и повторяет уже более уверенно: — ты можешь называть меня Юнги-хён.              — Значит… Юнги… — омега осматривает красивое лицо, задерживается на кошачьих тонких губах, а затем поднимает взгляд обратно, уже тише добавляет: –… хён?              Сердце пропускает удар, когда Юнги слышит невинное и очаровательное обращение, в который раз замечая явный интерес со стороны ангельского омеги.              — Да.              Мануэль замолкает на пару мгновений, а после наклоняет голову и подхватывает Юнги под локоть совсем как вчера, наигранно невинно уточняет:              — Так что про меня рассказывал Чимин, Юнги-хён?              Альфа поворачивается назад и кивает мужчине с драконьими глазами, который всё это время стоял позади. Тот понятливо исчезает среди остального персонала.              Намджун засовывает руки в карманы и направляется к фуршетным столам, ищет знакомые лица скорее на автопилоте.              Как и всё, что он делает в последнее время.              Жить или существовать? Эти понятия уже стали синонимами в его голове. Он просыпался, тренировался, а затем выполнял свою работу.              Его работа — делать вид, что он абсолютно не заинтересован в омеге, который раньше для него значил целую жизнь. Его работа — подчиняться человеку, который отнял у него всё и больше. Его работа — его наказание за оплошность в виде чувств.              У людей очень странные и однобокие представления для любви. Они делят её на «плохую» и «хорошую», одну возвышают до «судьбы», а другую клеймят «ошибкой». Но почему? Почему именно Намджун должен расплачиваться за то, что другим обычно даётся в дар?              Альфа не был готов расставаться с трепетом, который он испытывал к Чимину, даже если это больше напоминало тяжёлый балласт, что тянул его на самое дно.              Он не понимал, что судьба ударила его плетью всего лишь раз, а всё остальное время и по сей момент он сечёт себя сам.              — Намджун?              Тихий неуверенный голос отвлекает его от нескончаемых тяжёлых мыслей. Альфа поднимает веки и узнаёт перед собой неожиданного гостя.              — Давид? Привет, — он едва улыбается и осматривает омегу, который, кажется, был искренне рад их встрече.              Гарсия сжимает лямки небольшой сумочки, блестит глазами в сторону мужчины. Его нежно-персиковый наряд прекрасно гармонирует со светлыми глазами и каштановыми волосами.              — Как твои дела? Тебе очень идёт костюм, — омега тянется к груди альфы, чтобы пригладить борты пиджака.              — У меня всё в порядке, благодарю. А у тебя?              — У меня, — Гарсия поджимает губы и часто моргает, будто перебарывает себя, не отвлекаясь от рассматривания чужой одежды, а затем всё-таки выдавливает: — у меня хорошо.              Намджун задумывается, как это может выглядеть со стороны.              Появление бывшего любовника Мерседес на его свадьбе с новым омегой.              Он не имел ничего против Давида, потому что у омеги было очевидно мало прав в ситуации с семьёй виноделов. Но сами Мерседес… Они, видимо, не подумают дважды, когда появляется хоть малейшая возможность унизить Чимина.              Намджун аккуратно перехватывает чужое запястье, на что щёки Гарсия окрашиваются в бледно-розовый.              Омега понимает, что вторгся в чужое пространство, отстраняется на пару шагов, отводя взгляд тревожных глаз.              — Ох, извини.              На несколько секунд между ними повисает неловкая тишина, а затем альфа берёт всё в свои руки и показывает на стол с напитками:              — Хочешь что-нибудь? Шампанское? Вино?              — Нет, нет… Мне нельзя… Извини… — на лице омеги появляется сожалеющая улыбка, на что Намджун качает головой и мягко успокаивает:              — За что ты извиняешься? Всё в порядке. Как насчёт сока? — он получает воодушевлённый кивок и принимается ухаживать за Давидом, ненавязчиво интересуется: — принимаешь таблетки?              Бессознательное внутри альфы неожиданно цепляется за фразу Давида. Так бывает, когда мы заостряем своё внимание на какой-либо вещи, сами до конца не осознавая, для чего.              Это не только беспокойство за омегу, но и что-то фоном. Оно тыкает Намджуна в собственные воспоминания в поиске чего-то важного, словно тот провинившийся щенок.              — Да, можно и так сказать. Плохо себя чувствую в последнее время.              Давид с благодарностью принимает стакан с ярко-оранжевой жидкостью, отпивает немного, стараясь скрыть подрагивающие от волнения пальцы.              Намджун пытается забросить удочку в желании докопаться до истины. Он понимающе кивает и подхватывает:              — Сегодня ещё очень жарко.              — Душно, правда. Меня постоянно тянет спать из-за этого, — подхватывает омега, посмеиваясь.              Вот оно.              Намджун нарочито весело усмехается.              — У моего папы было такое, когда он вынашивал меня. Может быть поэтому я родился круглым и ленивым, как коала.              Его натренированный мозг тут же выхватывает расширенные зрачки у омеги и почти неслышный выдох, приоткрытый рот.              Намджун замирает, меняя выражение лица на более жёсткое, а затем смотрит на пока ещё плоский живот омеги, который Давид инстинктивно накрывает ладонью.              Напряжение между ними можно резать ножом. Маски трещат по швам, белые нитки, запятнанные враньём, рвутся об острый взгляд драконьих глаз.              — Что ты делал в аптеке в тот день, когда мы с тобой встретились и что ты держал в руках, когда я вернулся из примерочной? — вкрадчиво спрашивает альфа.              Перед Давидом уже не хороший друг, своим спокойствием и неторопливостью напоминающий сам Тихий океан. Перед ним Ким Намджун — мужчина, который долгое время охранял тело второго человека в клане и первого в своём сердце. И волны в попытке защитить своё могут поглотить с головой.              Солнце оставляет блики на хрустальной посуде, заглядывает через витражные окна в усадьбу, где, словно принц в заточении, в одной из комнат находится задумчивый жених.              Чимин рассматривает бутоньерку из белой розы, которую состригли с личного сада омеги, и гипсофил. Он осторожно примеряет её к костюму, смотрит в зеркало с затаённой грустью.              Обычно мини-букет прикрепляет папа жениха, проговаривая пожелания для брака молодых людей. Но в случае с Чимином это невозможно, а потому омеге предстоит сделать это самому, надеясь на то, что его родители смотрят с небес и гордятся им.              Несколько неуверенных стуков в дверь отвлекают жениха, и он откладывает цветы, поворачиваясь ко входу.              — Да? Входите, пожалуйста.              Он в удивлении приподнимает брови, когда в комнату юркает невысокий омега. Чимин встречает Исыль настороженным взглядом.              Тот неловко сцепляет руки перед собой и смотрит на омегу. Спустя несколько мгновений тишины он прочищает горло и подходит ближе, осматривает комнату.              — Как ты себя чувствуешь?              Чимин отводит взгляд и поворачивается обратно к окну. Он проверяет часы и удостоверяется в том, что Чонгук уже должен подъезжать к усадьбе.              — Вам что-то нужно? — прерывает он старшего.              Напускная вежливость сейчас ни к чему. Омега был взволнован, у него просто не осталось сил на то, чтобы поддерживать светский диалог с тем, кто всё это время издевался над ним.              Исыль выдыхает. Он качает головой, но спохватывается, что Чимин не видит, а потому посаженным голосом проговаривает:              — Нет. Мне ничего не нужно. Я подумал… — он прикусывает тонкие губы, похожие на чонгуковы, а затем всё-таки решается: — я подумал, что могу помочь тебе с бутоньеркой.              Чимин замирает.              Он думал, что болит недостаточно сильно для того, чтобы до сих пор скорбеть по смерти папы и отца. Он думал, что Юнги поможет ему пережить это — и хён, конечно, помог. Всё то время, пока Чимин не остался наедине с собой, альфа был рядом, утешал и смешил его. Однако сейчас…              Это напоминало бегство от самого себя.              Будто Чимин никак не может перегоревать, переплакать, закрыть этот гештальт.              Одно только напоминание безжалостно выбивает почву из-под ног, когда он, вроде бы, ощущает себя более менее готовым к тому, чтобы идти вперёд.              — Нет, — он шепчет, стирает слёзы с щёк и качает головой, — я сам.              Грудь часто вздымается, когда он принимается выдыхать через рот, чтобы воздух размеренно проникал в лёгкие. Он пытается отвлечься на счёт секунд, пока Исыль подходит ближе и встаёт рядом.              Старший омега осматривает бутоньерку остекленевшим взглядом, а затем касается её подрагивающими тонкими пальцами с узловатыми суставами и тонкой кожей.              — Ты… — он запинается, будто бы говорить для него сейчас не легче, чем разгружать вагоны с булыжниками собственных мыслей, которые он копил всю жизнь, –… я рад, что ты есть у Чонгука. И что Чонгук есть у тебя. Ты сделал правильный выбор. Мой сын подарит тебе Луну, будь уверен.              — Я знаю, — Чимин нерешительно кивает, чувствует, как бешено колотится сердце.              Это первый раз, когда они разговаривают так. Без хтони в каждой фразе, без предубеждений и скрытого желания уколоть.              В Исыль будто что-то надломилось. Он не стал в миг добрым и понимающим, но, возможно, осознал, что Чимин никуда не уедет. Что его сын счастлив с этим омегой. Что в его войне нет выигравших, только покалеченные.              — В своё время я очень ошибся. Я выбрал не того. — В надрывном дрожащем голосе слышится отчаяние и застарелая тупая боль.              Чимин вскидывает голову и смотрит на опущенное лицо Исыль.              По впалым щекам текут слёзы, а сам омега напряжён каждой клеточкой, каждым нервом.              В его откровениях будто что-то бесконечно важное, хотя с первого взгляда кажется, что Исыль — мастер манипуляций, который пытается вызвать к себе жалость. Его переживания не должны касаться Чимина, но внезапно омега вспоминает, как старший несколько дней назад спрашивал про Кихо.              — Не того? — сипло переспрашивает жених. — Что это значит?              — Мы с Лукасом Мерседес сбежали с моей свадьбы. Я бросил жениха прямо под венцом, потому что тогда мне казалось, что Лукас — предел моих мечтаний, — голос Исыль срывается на шёпот, — он красиво ухаживал, красиво говорил, красиво себя вёл. Кроме того, он был уважаемым сеньором, наследником виноделен, частью элиты. Я думал, что это главное. Быть с человеком, которого уважают и любят в обществе, который может предложить мне больше, чем постоянные опасения. Опасения за свою жизнь, за жизнь наших будущих детей.              Чимин слушает, затаив дыхание.              — Но, оказывается, общество любит подонков. Тех, кто не уважает своих омег, тех, кто приводит домой детей от своих любовников, тех, кто ночует в чужой спальне, на чужих простынях. И разве это простительно? Альфам — вполне, — Исыль поворачивается к омеге рядом, смотрит на него воспалённым взглядом, в котором впервые вихрь из эмоций, — «терпи, Исыль», «это природа, Исыль», «когда любишь — можно пережить и не такое, Исыль», «все так живут, Исыль», «мы должны принимать их такими, какие они есть, Исыль», — он пародирует чужие голоса, корча гримасы.              Все эти фразы знакомые. На них воспитывают омег, они вписаны в негласный кодекс каждого успешного брака.              Быть счастливым – означает закрыть глаза. Но возможно ли построить настоящее счастье на лживых отношениях?              — Он дал мне всё, Чимин, всё дал… — Исыль выдыхает, пытается справиться с внезапным спазмом.              В памяти Чимин всплывает та самая фраза, которую он однажды сказал старшему. В нынешнем ключе, от лица Исыль она кажется ещё горче, ещё больнее.              –… Ах, если бы он дал мне ещё и собственное сердце.              В комнате повисает поглощающая тишина.              Чимин поражённо смотрит на старшего, а затем тихо, словно и сам боится ответа на вопрос, который хочет задать, говорит:              — Кто был вашим женихом на свадьбе, с которой вы сбежали?              Исыль поджимает губы и наклоняет голову. Он со странным блеском в глазах, словно в первый раз осматривает лицо омеги. Он поднимает руку, не решается коснуться, но дрожаще обводит овал лица Чимина, убирая светлые волосы назад, зачарованно произносит:              — Ты так сильно похож на него. Словно две капли воды.              Этой фразы достаточно для того, чтобы тело младшего пронзила судорога от рыданий, которые он не в силах сдержать. Он жмурится и отворачивается, упирается ладонями о подоконник, чтобы была хоть какая-то опора, задушенно всхлипывает.              Исыль обнимает себя и прикрывает мокрые глаза, в которых вечное сожаление плещется.              Уже ненавистный стук в дверь Чимин воспринимает одновременно с раздражением и надеждой.              Омега искренне желает, чтобы ему сообщили о приезде Чонгука, потому что до начала церемонии оставалось не больше десяти минут.              Он вытирает глаза и нос, пытается привести себя в порядок, отвечает тонко:              — Да?              — Чимин, это мы! — голос Тэхёна вызывает у омеги некоторое разочарование.              Он мельком смотрит на Исыль, который подтирает макияж бумажной салфеткой, дожидается его кивка и громко разрешает войти.              — Мы с Джином кое-что тебе принесли… О, папа́, — альфа с повадками полосатого кота приподнимает брови, когда видит Исыль. Джин здоровается со старшим, но заметно, что ему разом становится менее комфортно. Взгляд Тэхёна из весёлого превращается в подозрительный. Он переводит глаза на Чимина, обеспокоенно спрашивает: — у вас всё хорошо?              — Да. Да, всё хорошо, — Чимин улыбается сквозь силу, спрашивает с наигранным нетерпением: — так что вы мне приготовили?              — Что ж… — всё ещё неуверенно продолжает Тэхён, а затем поворачивается к Дионису: — mi amor, ты передашь мне коробочку?              Щёки Сокджина вспыхивают, он тут же бросает взгляд на Исыль, который, кажется, вовсе не удивлён. Альфа передаёт возлюбленному квадратный бархатный футляр, похожий на тот, в котором обычно хранятся ювелирные драгоценности, а после заламывает уже свободные ладони в нервном жесте.              — Ах, что же это?              Чимин одобряюще тянет уголки губ вверх и принимает подарок, аккуратно открывает крышку.              Улыбка медленно сползает с его лица, когда он видит украшение внутри.              — На самом деле, это не совсем подарок. Точнее, совсем не подарок. Основной мы вручим, когда приедет Чонгук, а этот решили вернуть сейчас. Я помню, что ты носил такой браслет, когда только приехал к нам. Мы нашли его на виноградниках и подумали, что ты потерял, когда приезжал в последний раз, — Тэхён принимается гордо рассказывать, не замечая застывшего омегу.              — Тэлито… — голос Исыль звучит как будто из-под толщи воды. Чимин не может ни на чём сосредоточиться, сглатывает, чтобы смочить пересохшее горло, –… помолчи.              — Что такое?              Лунный браслет, который Чимин подарил Давиду, поблёскивает серебром будто издевательски. Он сейчас кажется змеёй, которую альфы пригрели в футляре по незнанию.              — Что случилось, Чимин? — Джин подходит к омеге и приобнимает его за плечи, пытается мягко достучаться.              — Этот браслет, — Чимин неторопливо отвечает, будто голосовые связки в миг перестали его слушаться, — он действительно был моим.              Омега медленно поднимает голову.       — До того момента, пока я не решил подарить его Давиду.              Все в комнате поражённо молчат.              Так тихо, что слышен, кажется, голос каждого гостя с веранды.              Исыль изумлённо смотрит то на браслет, то на Чимина, а после обращается к альфам, на чьих лицах отражается недоумение.              — На виноградниках? Вы нашли его на виноградниках? — нервно переспрашивает старший.              — Да… В винодельне, — заторможенно подтверждает Дионис.              Чимин и Исыль переглядываются.              Кажется, что у омег одновременно в мыслях всплывает тот скандал, невольным свидетелем которого стал Чимин.              У Лукаса есть постоянный любовник. Любовник, которого он приводил на виноградники. Любовник, который случайно оставил там свой-чужой браслет.              Однако… Чонгук тоже был там, якобы по работе. И Чонгук тоже был связан с человеком, который носил лунное украшение.              — Что происходит? — Тэхён начинает злиться, настойчиво переспрашивая и влезая в безмолвный диалог Исыль и Чимина. — Что Давид делал там?              Из коридора слышатся истеричные крики.              Они привлекают к себе внимание, пока дверь с грохотом не открывается.              Намджун держит вырывающегося омегу за запястье и практически втаскивает его в комнату, оглушительно хлопает замком.              — Говори! — он отталкивает покрасневшую кисть будто в брезгливости, сжимает челюсти и повторяет низким угрожающим голосом: — говори.              Чимин смотрит на испуганного и заплаканного Давида, главного героя их драмы.              Как Гарсия вообще оказался в списке гостей?              Он поворачивает голову к телохранителю и поражённо спрашивает:              — Намджун?              — Пусть расскажет. Пусть расскажет, или это сделаю я. Пусть расскажет прежде, чем ты скажешь «да» ублюдку Мерседес.              — Что ты наделал? — Исыль реагирует быстрее. Он подходит к дрожащему Давиду, смотрит с подозрением и затаённой злостью. — Что?              Гарсия судорожно вздыхает. На его лице размазана косметика, щёки бледные от стресса, а в глазах практически животный ужас. Он смотрит на Чимина.              Чимин поджимает губы, а затем замученно шепчет:              — Пожалуйста?              В ответ задушенный хнык, после которого плачущий омега будто кидается в пропасть, утаскивая всех присутствующих за собой:              — Я… Я беременный.              — Святая Мария, — выдох Джина сплетается с выдохом Тэхёна:              — Бля-я-ять.              И небеса рушатся?              Мир рассыпается как карточный домик, который Чимин только-только собрал и берёг за стеклянной полкой, словно самое дорогое.              Из прострации его за шкирку вытаскивает твёрдый голос Исыль.              Его спасителем становится его насильник.              — Не от Чонгука, так? — с нажимом произносит омега. Он берёт Давида за мокрый подбородок, сжимает до красных следов: — не от Чонгука?              — Нет, — вместе с рыданиями подтверждает омега, корчится от боли.              — Что значит не от Чонгука? — яростно переспрашивает Намджун.              Исыль смотрит исключительно на Давида, а затем цедит сквозь сжатые зубы:              — Ты трахаешься с моим мужем.                     

***

                    Чонгук смотрит в зеркало, затягивается шоколадным дымом и опускает сигарету, сбивая кончик в пепельницу. Он улыбается своему отражению и зачёсывает влажные волосы назад, тянется к шее, чтобы распустить две верхние пуговицы на девственно-белой сорочке.              — Сеньор Чонгук? — со стороны двери слышится настойчивый стук.              — Да, я уже выхожу, — альфа тушит сигарету, опуская взгляд.              Чонгук знает, что они не опаздывают, но мандраж перед свадьбой всё равно щекочет нервы. Никотин уже не помогает, лишь ощущается горьким на корне языка, а в мыслях по-прежнему рой из мелких мушек. Он не думает ни о чём конкретном, но одновременно с этим кажется, будто обо всём и сразу.              Уже сегодня он сможет назвать Чимина своим мужем. Они займутся любовью здесь, в комнате альфы, и не столько в физическом смысле, а через пару дней отправятся в романтическое путешествие по Европе.              Уже сегодня компания окончательно перейдёт в их руки. Молодые люди станут сеньорами Мерседес, владельцами огромной, величественной империи. Кто знает, сколько всего им предстоит сделать? Омега, скорее всего, продолжит расширять творческую нишу и займётся разработкой более лёгких, игристых сортов, которые бы не вызывали похмелья и пользовались популярностью в более интеллигентных кругах. А сам Чонгук, наконец, откроет ещё одну винодельню ближе к Таррагоне; своими руками заложит фундамент для нового погреба; высадит сотни кустов под палящим средиземноморским солнцем.              В голове сотня планов и сладкое ожидание, потому что в груди всё более уверенным зреет: пока Чимин рядом и поддерживает, они вместе способны справиться с любыми трудностями.              Альфа снимает гладко выглаженный пиджак со спинки кресла, аккуратно натягивает его на плечи. Одежда ложится идеально по фигуре.              Кажется, будто ничто сегодня не сможет подвести настроение мужчины.              Он выходит из комнаты, в то время как персонал тут же юркает внутрь и принимается наводить порядок. Им ещё нужно было подготовить спальню для приезда молодожёнов.              Чонгук тщательно продумал их с Чимином вечер, чтобы муж смог отдохнуть от шумных гостей и получить максимум удовольствия с альфой.              Мерседес действительно хотел, чтобы всё прошло как следует.              Чимин заслуживал всего самого лучшего.              — Сеньор Лукас желает вас видеть. — Шин кланяется господину, на что Чонгук отрывисто кивает.              В особняке непривычная уху тишина. За то время, пока Чимин жил здесь, разговоры и шутливые переругивания не утихали ни на минуту, но сейчас вся чета Мерседес, исключая отца и старшего сына, отправилась в охотничью усадьбу.              Эта традиция существовала уже долгое время, и Чонгук согласился на неё со скрипом сердца. Что-то внутри ворчало от идеи, что им с омегой придётся расстаться прямо перед свадьбой.              Как альфа и предполагал, внутри уже неприятно скреблось, потому что он не видел Чимина со вчерашнего вечера. Когда он проснулся, вторая половина кровати уже пустовала, а на подушке остался едва ощутимый шлейф мирры и жасмина. Этого хватило, чтобы заполнить лёгкие и побыть в мягкой неге ещё несколько утренних мгновений, но — Чонгук согнул запястье и кинул взгляд на наручные часы — сейчас маленькая стрелка неумолимо близилась к двенадцати.              — Он уже внизу? — Мерседес направляется в сторону лестницы, но Шин качает головой и приглашает его в другую сторону.              — Он ожидает вас в своём кабинете.              — Что он там делает? — непонимающе вскидывает брови Чонгук, но отступает от перил.              Альфа широким шагом пересекает длинный коридор и толкает указанную дверь, чтобы глазами тут же наткнуться на широкую спину своего отца.              Лукас уже одет, как и Чонгук, торжественно, дорого, с присущим для их семьи лоском.              Он стоит возле окна, сцепив ладони перед перед собой. Что-то в его неподвижном силуэте вынуждает Чонгука нахмуриться. Невысказанное напряжение передаётся и наследнику виноградных лоз.              — Лукас? Что случилось? Почему ты ещё не в фойе? Думаю, нам следует выехать пораньше, не хочу опоздать.              Отец, услышав громкий, уверенный голос Чонгука, оборачивается. На его лице задумчивая мина, которая тут же сменяется на более сложную эмоцию.              Сыну трудно прочитать, что сейчас происходит в голове этого человека.              — Чонгук. — Лукас пытается сделать тон как можно более непринуждённым, но альфа напротив живёт с ним достаточно долго, чтобы понять, насколько хорошо отец способен притворяться.              Всё труднее удаётся сдерживать неприязнь к этому человеку, участвовать в спектакле под названием «хороший родитель, плохой родитель». Чонгук считает, что если Исыль должен получить по заслугам, то и Лукас тоже.              Сейчас не время для подобного разговора, но после свадьбы он обязательно поставит старшему Мерседес ультиматум: либо отец найдёт в себе клочки совести и возьмётся за голову, либо семья перестанет покрывать его перед всем остальным миром — родственниками, прессой, компанией.              Лукасу придётся ответить за свои поступки, а Чонгук, наконец, будет обладать достаточной властью, чтобы разговаривать с альфой на равных, как мужчина с мужчиной.              — В чём дело? — Чонгук наклоняет голову, засовывает руки в карманы.              Родитель молчит.              Его холодный лес в глазах встречается с чужим, но одновременно с этим до мурашек родным.              Лукас поднимает тяжёлый подбородок, покрытый тёмной щетиной, и говорит до ошеломительного спокойно:              — Я думаю, что нам следует разорвать все договорённости с семьёй Пак. Пока ты не совершил непоправимую ошибку.              — Что? — Чонгук хмурится и поражённо выдыхает.              Что-то хтонное, опасное в своей неизвестности и неизбежности сгущается в воздухе.              — Ты откажешься от замужества. Сегодня. Свадьбы не будет.