И рухнут небеса

      

***

             Статуи всё ещё молчат.              В костёле пахнет миррой и воском, вечностью. Лучи восходящего солнца тускнеют, прорезая белёсый дым от свечей. Пламя горит ровно, спокойно.              Падре Фигаро в длинных одеждах бормочет священное писание, не позволяя тишине застояться. Он заканчивает молитву и медленно закрывает Библию, иссохшими пальцами поглаживая толстый корешок книги.              Злой сквозняк и последующее оглушающее хлопанье входных дверей руинят лад католического храма.              Звук набойки каблуков о каменный пол храма эхом отскакивает от стен. Шаги уверенные, воинственные, решительные — настрой гостя был ясен с первых секунд.              Священник подслеповато щурится, когда видит тонкий омежий силуэт; узнаёт луноволосую макушку, едва прикрытую полупрозрачной тёмной вуалью, которую обычно надевают, отдавая дань скорби.              Чимин Мерседес в чёрном брючном костюме и с платком на голове — это второй раз, когда он решительно отвергает светлый дресс-код церкви, — останавливается на входе, держа осанку идеально ровной, смотрит на фигуру распятия с бесстрастным выражением лица.              Омега замирает на несколько секунд, оглядывает костёл, будто убеждаясь, что с того раза, когда они с мужем здесь венчались, ничего не поменялось.              — Доброго дня, сеньор Чимин. Что привело вас сюда? — первым нарушает молчание папа Фигаро.              Его голос раздаётся на всё помещение, отвлекая омегу от собственных мыслей. Чимин вскидывает голову, не сразу заметив старика, а после неторопливо идёт меж молельных лавок.              — Доброго дня, — он присаживается на первую скамью в ряду, ровно напротив аналоя, где папа Фигаро внимательно следит за его действиями.              С каждой секундой ожидание всё больше окрашивается в напряжённые тона.              Чимин закидывает ногу на ногу, вытягивает носок острых туфель, принимаясь поигрывать с ним. Он осматривает потолок и витражное окно, скользит медовым взглядом по каменным святым и многочисленным картинам.              — Знаете, какую интересную вещь я узнал некоторое время назад? — вопрос омеги риторический, и падре лишь поджимает губы, — этот костёл был полностью отстроен на деньги семьи Мерседес. Ещё в прошлом веке, если я не ошибаюсь, в середине столетия, когда верующие подвергались гонениям из-за прихода к власти профашистских идеологов. Сеньоры Мерседес воздвигли храм с решительностью и смелостью, которым бы позавидовал любой проповедователь.              Чимин наклоняется вперёд и внятно произносит, не отрывая глаз от чужого побледневшего лица:              — С тех пор и по сей день содержание костёла полностью лежит на плечах семьи Мерседес, так?              — К чему вы клоните? — отзывается папа Фигаро, его напускное спокойствие трещит по швам. Нервозность выдают подрагивающие руки и трусливо бегающие глаза.              — К тому, что отказывать в помощи тем, кому вы должны своим хлебом и вином, — самое последнее дело, которое можно совершить в этой ситуации. — Омега каждым своим словом будто забивает гвозди, твёрдо и размашисто. — И будучи настоятелем при костёле сеньоров Мерседес, и будучи христианским католиком.              Священник глубоко вздыхает, видимо, догадавшись, о чём пойдёт речь.              В конце концов, уже почти вся Таррагона знала про трагедию, которая случилась в семье Гарсия.              На днях Чимину пришлось ещё раз заехать в особняк, чтобы забрать некоторые вещи Чонгука: его записные книжки, сигареты, портмоне. Торопливо спускаясь обратно в фойе, омега прикидывал, что им может понадобиться в новом доме на первое время.              Он планировал не задерживаться в чужой обители, однако как когда-то давно, его внимание привлёк тёплый библиотечный свет, рассеивающийся из-за высоких дверей.              Чимин подумал о Мануэле, который любил проводить там практически всё свободное время. Неслышно подобравшись к комнате, он понял, что прогадал — вместо молодого омеги в окружении высоких шкафов, набитых толстыми корешками книг, сидел сам хозяин особняка.              Сгорбившаяся фигура Исыль выглядела особенно маленькой и несчастной, из-за чего сердце Чимина невольно затопила глухая тоска.              Омега несколько раз постучал по дверному косяку, деликатно обозначая собственное присутствие.              — Исыль? Здравствуйте?              Старший вскинул голову, покрасневшие припухшие глаза тут же нашли постороннего.              — А, Чимин, — кротко улыбнулся он, устало вздохнув, — подойди сюда, дорогой, хочу поздороваться с тобой.              Омега тут же пересёк порог, оставив сумку с вещами Чонгука на входе.              Исыль похлопал по пустующему месту справа от него, на что Чимин с немой благодарностью устроился рядом. Они нерешительно потянулись к ладоням друг друга — младший аккуратно сжал сухую кожу и хрупкие пальцы сеньора, замечая, что тот уже держал что-то в руках.              — Как дела? Как там мой мальчик? — Исыль наклонился к плечу омеги, на мгновение прижимаясь к нему лбом, будто подпитываясь чужой силой.              С осторожностью они искали дорожки друг к другу. Они уже достигли взаимного понимания и тихого уважения, которые могли возникнуть только между людьми, которые бок о бок пережили по-настоящему тяжёлые, страшные события.              — Упрямится, — смешок Чимина наполнен одновременно любовью и горечью. — Вы же знаете, какой он.              — Да, — Исыль несколько раз понимающе кивает и опускает глаза на их переплетёные пальцы. — В конце концов, это ведь мой сын, — хмыкает он.              — Что вы тут делаете? О чём думаете? — младший омега пытается перевести тему, зная, что в последнее время свёкр и так испытывает хроническое чувство усталости вперемешку с виной.              Исыль замирает, а после нерешительно раскрывает подрагивающие ладони. Чимин опускает свои, чтобы рассмотреть поблескивающее в тёплом свете библиотеки кольцо.              Тяжёлое, оно дорого золотит и переливается выгравированными лозами винограда. Наверняка выполненное под заказ, пережившее многих своих хозяев, передающееся из поколение в поколение.              Омеге хватает несколько секунд, чтобы понять, кому принадлежало злосчастное кольцо, которое в своё время наделало немало шума.              — Это… Это та самая фамильная вещь? Давид вернул её? — Чимин поднимает веки, смотрит на бледное лицо Исыль. Чужие карие глаза становятся стеклянно-пустыми, словно в момент из них пропадают какие-либо эмоции.              — Его родители, — хрипит старший, заглатывая воздух, — его родители вернули.              Чимин хмурится и качает головой. Ему непонятна реакция старшего, она пугает и сеет тёмные всходы горьких подозрений внутри омеги.              — Почему же? — практически шепчет он, приподнимая брови.              Несколько секунд Исыль молчит, и тяжёлое ожидание давит на плечи. Это не сравнится с теми ужасными моментами, когда они всей семьёй ждали вердикта врачей, пока Чонгук находился за стенкой в состоянии между, но Чимина всё равно передёргивает.              — Гарсия нашли в себе совесть не хоронить Давида в этом кольце. В конце концов, неприлично лепить ценник на сам товар, правда? — глухо выговаривает Исыль.              — Чёрт их дери, — цедит Чимин и роняет голову на свои скрещенные запястье, жмурится до пульсирующей рези в висках.              Всё встало на свои места.              Он, наконец, понял, о чём на самом деле говорил Гарсия в их последний диалог, его робкие просьбы о молитвах и памяти.              Густое сожаление и скорбь охватывают омегу.              — Давид… Боже мой, Давид… Что произошло? — Чимин поднимает веки на Исыль, требовательно спрашивает, не давая и шанса на то, чтобы утаить от него хоть крупицу правды.              — Его нашли с перерезанными венами в собственной ванне, — с тяжестью выговаривает страший, беспомощно пожимает плечами: — врачи ничего не смогли сделать.              Чимин практически дрожит от осознания, что Лукас совершил ещё одно убийство, пусть и не своими руками.              Давид стал очередной невинной жертвой в руках опытного ублюдка, который своими манипуляциями и ложью разрушил жизнь не одного омеги. У каждого из них были планы на жизнь, маленькие радости, мечты, желания, цели.              Лукас остервенело оборвал эти невинные цветы, чтобы застелить ими могилу собственной морали.              Исыль с искренним беспокойством рассказал, что в добавок ко всему происходящему кошмару священники в Таррагоне друг за другом отказывались хоронить тело омеги как положено.              Оказалось, в католической церкви самоубийц не принято отпевать.              Чимин заметил: несмотря на плохой конец отношений Исыль и Давида, старший старался не держать обиды на Гарсия. В нём уже не ощущалось тех злости и ревности, пылающих в день неудавшейся свадьбы. Возможно, сеньор Мерседес понял, что все они находились в одной лодке, и обвинять пострадавшего от насилия — расшатывать её изнутри.              Никто не рождается без боли, а Исыль Мерседес прямо сейчас рождался заново.              Он учился понимать и принимать, просить прощение и прощать. С тяжестью в груди, на коленях перед псалтырём, перед теми, кого ураган его ненависти безжалостно снёс, оставив физические и душевные увечья.              Чимин верил, что со временем и Исыль найдёт в себе силы обрести душевный покой.              Он заслуживал этого, как и Чимин, Чонгук, как все они.              — Своими хлебом и вином я обязан только Господу Богу, сеньор Мерседес, — глухо выговаривает папа Фигаро, отворачиваясь к распятию и принимаясь перебирать тонкие листы Библии, посчитав, что их разговор закончен.              — Как бы не так. — Луноволосый качает головой и с досадой посмеивается, не собираясь сдаваться. — Вы ведь падре, так? Ну расскажите же, почему в стенах костёлов позволяется отпевать даже насильников и убийц, но не омег, чья участь — быть жертвами чужих интриг?              — Потому что самоубийство — это вызов Богу, — снисходительно цедит священник, не отрываясь от своего занятия. — Этому омеге не нужен обряд отпевания, потому что он всё равно не попадёт в руки к Всевышнему.              — Если ваш Бог действительно существует, то он сможет увидеть, что Давид любил его. Так, как, возможно, даже вы полюбить не в силах, — не выдерживает Чимин и поднимается на ноги с искрящим негодованием. — Не вам решать к кому попадёт Давид. Ваша задача — проводить Гарсия в последний путь.              Тишина становится единственным ответом для рассерженного омеги, побуждая того продолжить:              — Он хотел, чтобы за него помолились, слышите? — Чимин делает пару шагов вперёд и понижает голос: — какой же вы настоятель, если откажете ему в последней просьбе?              Падре качает головой и еле заметно пожимает плечами:              — Даже Бог отказывается от тех, кто отказался от него.              Уничижительный смешок вырывается из искривлённого рта омеги. Его лицо выражает одновременно неверие и разочарование.              — Как же, оказывается, легко обидеть. И вас, и Бога вашего.              Чимин медленно отступает назад, сцепляя руки перед собой. Он разворачивается назад в гробовой тишине и медленно ступает к выходу.              Отчуждённый взгляд омеги застревает на одном из киотов, а в следующую секунду он нерешительно останавливается.              Спустя мгновение он делает осторожный шаг к иконе, ощущает, как сердце пропускает удар.              В желании подобраться поближе его движения неторопливы и робки.              Икона Девы Марии, написанная масляными красками, будто светится изнутри. Страдалица, склонив голову, держит на руках ни то сына, ни то Бога. Мадонна с молочным лицом взирает на Чимина, и омега чувствует, что в её больших глазах всё милосердие мира.              Может, Бог не поймёт, но Дева Мария… Дева Мария поняла бы, Чимин уверен.              Луноволосый тянется к собственной шее и принимается искать застёжку на подвеске с луной, которую подарил ему отец; ту, что так любил Чонгук. Через несколько секунд тонкая змейка из золота оказывается в ладошке. Чимин аккуратно наклоняется к деревянной рамке, открывает киот с тихим скрипом несмазанных петель. Он кладёт украшение на подставку рядом с иконой, а затем указательным и средним дрожащими пальцами перекрещивает Мадонну.              — Помоги всем омегам мира, бесплодным и беременным, свободным и замужним, — Шёпот омеги растворяется почти сразу же, не позволяя напряжённо застывшему священнику расслышать тихую молитву. — Защити их.              Чимин делает то, о чём никогда не думал прежде.              Он опускается вниз с мягким шорохом одежды, опирается коленями о холодный каменный пол. Горящие сплавом из самых противоречивых эмоций светло-карие глаза неотрывно смотрят на застывшее лицо Мадонны.              В голове всплывает их разговор с Чонгуком, и омега решается на ещё одну просьбу.              — Помоги наречённому твоим именем, — Чимин прерывисто вздыхает, зная, что этот секрет уйдёт вместе с ним в могилу.              Он никогда не сможет признаться кому-либо, что стоял на коленях перед Девой Марией, моля её о благословении ещё одного Мария. Мужчины, которому сейчас не лишне отсыпать немного сил и уверенности в себе, потому что всего остального — храбрости, настойчивости, любви — у него в предостатке. Уж Чимин-то об этом знает.              — Помоги сыну твоему, Мадонна, — Чимин поднимается на ноги и тянется к деревянной рамке киота, оставляет на выкрашенной лаком дереве сухой, но долгий поцелуй.              Перед тем, как покинуть костёл, омега ещё раз оборачивается к падре Фигаро, который застывшим изваянием следил за действиями сеньора.              — Поцеловал Деву Марию — и Давида Гарсия поцелую. Несмотря на то, что вы запрещаете целовать самоубийц на похоронах. Не будет церковных песен — найму оркестр, понятно? — в тихих словах омеги ощущается тихая ярость и бесконечная уверенность, из-за чего священник не решается перебить его. Чимин в последний раз осматривает облаченного в лиловую рясу папу и презрительно сцеживает, чтобы секундой позже скрыться за тяжёлыми высокими дверьми: — а вас — к чёрту.              Несколько свечей вздрагивают и тухнут от уличного сквозняка.              Чимин Мерседес оставляет после себя сладкий запах и горькие раздумья.       

***

      Мать-природа не смотрит в календарь, прежде чем разлить охру по густым лиственным лесам. Она действует согласно какому-то незримому расписанию, окрашивает деревья в жёлтый и красный. Облака с её лёгкой подачи становятся плотнее, небо ниже, а солнце ласкается иначе, чем летом, — более щадяще, с некоторой усталостью.              Недели летят одна за другой, пока толстопузые плоды клементинов и гранатов наливаются соками, падают с веток в корзины к фермерам.              Воздух становится свежее, разбавленный осенним холодом, но это не значит, что испанцы отказываются от пляжного сезона — на белых песчаных побережьях по-прежнему виднеются пёстрые зонты и купальники.              Подальше от туристической суеты, глубоко в апельсиновых рощах и оливковых плантациях, новый дом Мерседес только начинает жить.              Чимин распахивает высокие окна, позволяя лучам солнца свободно гулять по просторным помещениям. Те довольно прыгают по изумрудной плитке, которой выложен кухонный гарнитур, живым лозам домашнего винограда, застревают где-то на исшитых тонкой нитью занавесках.              Впервые за всю жизнь омега ощущает себя полноценным хозяином.              Его дом — там, где нет чужих людей; там, где он чувствует себя в полной безопасности; там, где они с Чонгуком могли бы разделить вечность на двоих.              Розарий на заднем дворике, с которого Чимин каждый раз собирал ароматнейшие розы, наполняя ими палату альфы, всё ещё благоухал и пах. Он напоминал омеге потрёпанное свадебное платье — пышный, испачканный розовым кремом, помятый от сильных порывов ветра, но всё такой же величественный в своей красоте.              Омега представлял, как привезёт сюда Чонгука, как вместе они будут готовить стейки и лазанью, чтобы ужинать на открытой терассе, наблюдая за садом. Он медленно оглаживал перила деревянной лестницы, и образ Матадора в одном полотенце на голое бронзовое тело, который спускался бы вниз после утреннего душа, тут же возникал перед глазами. Омега ходил по розарию, выбирая наиболее сочные бутоны, и рядом почти фантомно ощущалась сильная рука его мужа, слышался призрачный низкий смех.              Чимин знал, что дом ждал ещё одного хозяина, и всеми силами пытался донести это до альфы.              Однако перебороть Мерседес — дело не одного дня.              Омега появлялся в реабилитационном центре на рассвете и нехотя покидал его только на закате. Каждый день, в дождь или солнце, пока сердце гнало кровь по его венам.              Он целовал волевой подбородок своего мужчины, мягко выманивая того из лап Морфея, задирал жалюзи, разрешая свету полностью залить белоснежную палату, и принимался за завтрак. Деловито чистил манго, чтобы добавить кусочки в кашу из местного меню, помогал Чонгуку переместиться в положение полусидя — их маленькая победа, — и пока Чонгук продирал заспанные глаза, с усилием скрывая в них облегчение, успевал залить свежую воду в вазы с цветами.              — Рабочие приступили к отделке на втором этаже, и мне пришлось ночевать внизу, — омега негромко рассказывал, скидывая туфли и устраиваясь удобнее в кресле, что принесли в палату специально по требованию Чонгука.              Чимин кожей ощущал на себе пристальный, но в то же время беспокойный взгляд, которым Чонгук одаривал его изо дня в день. Альфа будто всё ещё не верил, что Чимин — это не больная иллюзия или галлюцинация, которая исчезнет, как только Мерседес отвлечётся на что-то.              — И теперь я раздумываю над тем, чтобы перенести спальню на первый этаж. Свежо, но в то же время не дует, больше света, можно будет наблюдать за садом…              Чонгук подозрительно молчит, и омега отказывается признавать, что за его собственной болтовнёй кроется что-то бо́льшее, чем просто желание заполнить тишину.              Физически альфе будет намного удобнее, если они обустроят общую комнату на нижнем этаже. Главным образом, Чонгуку не придётся каждый раз подниматься и спускаться по лестнице, а это уже решит множество проблем.              — Как ты считаешь? — Чимин наклоняет голову, устраивая подборок на коленях, обнимая их обеими руками.              Чонгук ограничивается пожатием плечами.              — Это ведь твой дом.              — Нет, это наш дом, — омега несогласно качает головой. — Ты знаешь, что я хочу видеть тебя рядом. Что я хочу видеть тебя своим мужем, таким же хозяином, как и я сам.              Палата погружается в тишину.              Несмотря на то, что Чимин понимает природу сомнений Чонгука, знает, что это не отвержение с его стороны, сердце всё равно больно щемит.              «Тебе понадобится всё твоё мужество,» — фраза, которую омеге сказал доктор Чон после очередного вечера, напоминавшего игру в одни ворота. «О, поверь, он не не любит тебя. Он не любит себя. Прояви терпение, сеньор Мерседес, и помни о том, что это твой выбор. Не милосердие и не жалость. Выбор принимать Чонгука таким, какой он есть.»              Каждый день для них — преодоление.              Массаж, занятия гимнастикой, попытки пересесть в кресло.              Моральная и физическая боль на завтрак, обед и ужин.              Присутствие Чимина во многом помогало. Альфа становился спокойнее, когда муж находился рядом. Медперсонал наконец-то с облегчением выдохнул, когда сеньор из тринадцатой палаты перестал требовать сигареты и сухо огрызаться, полностью сосредоточившись на своём омеге.              Они пытались заново искать общий язык: Чонгук в основном слушал мужа, который читал книги на каталанском, время от времени исправлял произношение и объяснял значение некоторых идиом.              Чимину было достаточно и этой крупицы общения.              Однако несмотря на старания по-прежнему оставались моменты, в которые омега ощущал себя беспомощным и бесполезным.              Альфа всё ещё избегал взгляда Чимина, когда доктор Вилмут и доктор Чон приходили на плановые осмотры. Щипцы, похожие на металлических жуков, вгрызались в ноги альфы, чтобы отследить малейшие импульсы. Чонгук стискивал зубы на очередное не больше, чем ничего, и по молчаливому кивку Хосока омега неслышно выходил из палаты.              Он подозревал, о чём говорили альфы.              О семье, мотивации, о людях, что находились в подобной Чонгуку ситуации. О людях, которые справлялись.              В эти минуты, а бывало, и часы, Чимин слышал и собственный треск.              Омега зарывался горящим лицом в холодные ладони, оттягивал корни волос, чтобы привести себя в чувство, позволял слезам оставлять разводы на мягких щеках.              После таких истерик он подолгу беседовал с доктором Чоном.              — Ты не сможешь помочь Чонгуку, если не будешь поддерживать собственный ментальный фон.              Они с психотерапевтом сидели на металлических больничных стульях, потягивая мерзкое дешёвое кофе из одноразовых стаканчиков.              Мимо то и дело суетливо проносились врачи и медработники, косились взглядами на двух молодых людей, которые вели беседу в каком-то своём смиренно-беззаботном пузыре.              Возможно, их переход на «ты» каким-то образом способствовал более откровенному, но в то же время лёгкому диалогу.              — Я понимаю, — Чимин морщится от вкуса горелых зёрен, с глухим стуком ставит пустой стаканчик рядом, закидывает ногу на ногу. — Думаешь, ты мог бы взять нас в свой «семейный» тариф?              — Я мог бы, — доктор практически зеркально кривит губы из-за паршивого напитка, отбивает какой-то незамысловатый ритм по картону. — И ещё…              Омега вопросительно мычит и мельком смотрит на доктора, вновь переводит взгляд вперёд.              –… Я бы посоветовал тебе пока что не увлекаться идеей забрать сеньора Матадора, — на этот раз Чимин полностью поворачивается к Хосоку, сосредотачивая на нём всё своё внимание.              — Почему? — недоумённо переспрашивает он.              — Возможно, в другой ситуации такое решение могло бы помочь, но не сейчас и не вам с Чонгуком, — доктор Чон пожимает худыми плечами, — нетрудно понять, что сеньор Матадор привык быть хозяином ситуации. А тут ты, подгоняешь его, хватаешь за руку и приглашаешь на танец, хотя тот всё ещё никак не выберется из своей тесной тёмной курилки.              — Но я не…              — Да, я понимаю. Ты хочешь как лучше, — психотерапевт аккуратно берёт разволновавшегося Чимина за запястье, аккуратно сжимает, чтобы тот сосредоточился на его словах, внятно произносит: — ты молодец. Ты обозначил свои планы, дал ему понять, что не оставишь. И этого пока достаточно. Сосредоточься на вашем «сейчас». Дай Чонгуку время. На примере тех же сигарет: знаешь, какая иной раз самая эффективная помощь курильщику?              Чимину хватает нескольких секунд на раздумья.              — Покурить вместе с ним, — практически на одном дыхании выдаёт он.       В голове омеги возникла сцена, когда Чимин и Чонгук вместе раскурили сигарету; прежде, чем соединиться в одно целое на балконе мерседовского особняка. Кажется, в ту ночь они стали ближе не только физически, разделив мысли и чувства на двоих.              — Так и есть, — немедленно подтверждает доктор Чон. — Покури вместе с ним. Если не в прямом, то в переносном смысле. Дай ему самому решить, когда идти дальше. Если вы не научитесь справляться друг с другом в реабилитационном центре, то не сделаете этого и дома. А всё остальное — просто побег от реальных проблем.              Чимин остаётся один в длинном коридоре, когда доктора Чона хватаются родственники одного из пациентов. Тот извиняется и со своейственной ему неторопливой грацией идёт за невысокой женщиной, выслушивая очередную трагедию.              Омега откидывает голову назад, несколько минут раздумывая над словами доктора.              — Хорошо… Хорошо, — шепчет Чимин, обнимая себя за плечи, прикрывает опухшие от слёз веки.              По возвращению в палату он практически на пороге ловит застывший в напряжении лес Чонгука.              Его болезненно-хмурое выражение лица каждый раз доводило омегу до внутренней дрожи. Сомнения альфы действовали на него не хуже плётки, и он сжимал ладони, впиваясь короткими ногтями до бледных лунок. В голове красным горело желание броситься к постели Чонгука, заключить мужчину в объятия, уткнуться носом в мягкие вьющиеся волосы.              Мерседес первым отводит глаза, отворачиваясь к окну, и Чимин замечает тёмную щетину на впалых щеках альфы. Он подходит ближе и нежно спрашивает, разглаживая складки на тонком пледе:              — Хочешь, я побрею тебя?              — Я могу сам, — тут же отвечает альфа, на что Чимин с пониманием кивает.              Ещё одна победа альфы — в первые две недели ему было трудно даже принимать пищу самостоятельно, но как только луноволосый вернулся в Испанию и обосновался в одноместной люксовой палате, Чонгук с упрямством мула отказывался от помощи работников центра. Он через сводящие спазмом пальцы заново научился пользоваться столовыми приборами, бритвой, расческой.              «Зажигалку и сигарету же ты держишь ровно, сеньор Матадор? Значит и всё остальное научишься», — хмыкал доктор Чон, несмотря на обеспокоенного Чимина, который наблюдал за тем, как альфа зажимает очередной порез на собственном лице.              — Я знаю, мой Матадор, — омега указательным пальцем ведёт по предплечью Чонгука, замечает мелкие мурашки на посветлевшей коже мужа, ловит его застрявший вздох.              Мерседес мог сколько угодно ворчать и артачиться, но вся его бравада исчезала, стоило Чимину приблизиться. Он, кажется, физически и духовно нуждался в присутствии омеги, замирал каждой клеткой, впитывая секунды и миллисекунды, пока они дышали одним кислородом на двоих, находились так близко друг к другу, как этого позволяла ситуация.              — Это не помощь с моей стороны. Это забота, — объясняет Чимин, с готовностью встречая шумный каре-зелёный лес в родных глазах.              Молча они проносят друг через друга больше, чем осмелились бы сказать вслух.              «Я так уязвлен,» — униженное, горькое, с учащённым сердцебиением и горящими щеками.              «Но для меня ты всё тот же Матадор», — с открытым взглядом и твёрдыми убеждениями.              Спустя несколько секунд немого диалога альфа расслабляет желваки и кивает, передавая вожжи в руки Чимина.              Омега тут же подрывается, словно опасаясь, что Чонгук способен в любой момент передумать о своём решении. Он порхает по палате, выуживая с полок необходимые вещи, находит бритвенные принадлежности и белоснежную тканевую салфетку.              Мерседес с внимательностью следит за его копошениями. Как и раньше, альфе, кажется, не хватает лишь длинного чёрного хвоста, который бы напряжённо хлестал по твёрдому ортопедическому матрасу.              Чимин кладёт немногочисленные уходовые средства на прикроватную тумбочку, двигает стул, который обычно занимал доктор Вилмут.              С шипением белая пена оказывается на спонже.              Он поднимает веки, пару мгновений всматривается в лицо мужа.              Чонгук Мерседес повзрослел.              В отросших чёрных прядях можно было с лёгкостью найти серебристые нити — слишком рано, чтобы это казалось нормальным, но едва ли госпожа Судьба отчитывалась; морщины возле уголков глаз и рта казались глубже, чем в последний раз.              — Я сильно изменился, Нино? — неожиданно хрипло спрашивает Чонгук, в первый раз за последнее время инициируя между ними диалог.              Омега проглатывает влажный комок, подаётся ближе, принимаясь распределять пену для бритья по широкой челюсти альфы.              — Что ты имеешь в виду? — робко шепчет Чимин, не отрываясь от своего дела.              Какая-то особенная интимность ощущалась в воздухе. До хныков чувственная, продирающая, похожая на последний секс и подступающие слёзы.              — Внешне, — голос альфы плешивит от долгого молчания.              — Да, конечно, — омега телом ощущает, как напрягается мужчина. — Когда я только приехал, в тебе временами будто ещё можно было высмотреть юнца. И я не про внутреннего мальчишку, который останется вместе с тобой даже в шестьдесят. Про другое. Сейчас ты выглядишь… Иначе.              Чимин прерывается, чтобы костяшкой указательного пальца стереть запачканную пеной шею.              — Как… Как мужчина, — тихо признаётся он, наклоняясь ещё ниже, — как отец наших будущих детей. Как господин Мерседес. Настоящий сеньор Матадор. С сединой, сигарой, утомлённым взглядом. Красиво.              Горящее от искренних комплиментов ухо Чонгука опаляет тёплое омежье дыхание, пуская мелкие разряды по всему телу:              — Ты выглядишь ещё красивее.              — Нино-о-о… — рвано произносит альфа, с жадностью втягивая уже родной запах благовоний. Он протягивает ладонь, чтобы пятёрней зарыться в светлые мягкие волосы, сухими губами прижимается к виску Чимина, безнадёжно пачкая обоих.              — Люблю. Так сильно люблю тебя, — не выдержав, на грани слышимости шепчет омега.              — Не могу… Не могу заставить себя отпустить тебя, — будто щипцами выдирает из себя Чонгук, — даже понимая, что тебе будет легче с кем-то другим…              — Прекрати это, — резко обрывает его омега, хмурится и отстраняется.              Альфья рука послушно разжимается, плетью падает на постель.              — Слышишь? Прекрати это.              — Что? — сипит Чонгук.              Собственное горло ощущается как тиски, Чимин понимает мужа. Однако замолчать сейчас его бы не заставили даже рухнувшие небеса.              — Прекрати решать за меня. Прекрати лезть в мой выбор.              — Нино… — горько выдыхает Чонгук. Он вновь нерешительно тянется к щекам омеги, стирает слёзы, которые тот даже не ощущал.              — Я выбрал тебя, Чонгук, — не «Матадор» или «Мерседес».              Чонгук.              — Я принимаю тебя. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Сейчас, до этого, и потом. Что бы ни произошло. Это мой выбор. Со всеми последствиями, — Чимин срывается с каждой фразой, одновременно молит и угрожает. — Прошу, уважай мой выбор?              Молчание Чонгука уже как своего рода ответ.              Чимин со вздохом тянется за бритвой, шмыгает носом.              — Просто хочу быть с тобой, просто хочу быть с тобой… — голос омеги дрожит от подступающих рыданий.              — О, чёрт, Нино… — цыкает альфа, берёт Чимина за тонкую кисть, на что получает твёрдый злой шлепок.              В контраст этому нежными движениями он проводит станком по коже, собирая короткие жёсткие волоски и обильное количество пены, вытирает о салфетку.              Заботиться в подобном плане ощущается иначе.              Глубже, деликатнее.              Худые из-за стресса щёки Чонгука ранят омегу, пока он тщательно выбривает каждый миллиметр.              Заботиться в подобном плане ощущается как жизнь, на протяжение которой они друг перед другом и босые, и в брендовых сапогах; всемогущие и беспомощные.              Острая линия альфьей челюсти в его глазах соперничает с лезвием бритвы. Зубы омеги фантомно чешутся в желании впиться куда-нибудь рядом, оставить тёмно-бордовый след.              Местечки возле чужих чётко очерченных губ особенно трудны, потому что омеге приходится сойтись с собой в мысленном рукопашном, только чтобы не прижаться своими хотя бы на мгновение.              Принятие друг друга такими, какие они есть, без лишних иллюзий и игры в спасателя и жертву; выбирать друг друга здесь и сейчас, кажется, и есть любовь.              Осознание последней истины в один миг вышибает из Чимина всё раздражение.              Омега любит.              Это действительно любовь.              Он устало и судорожно вздыхает, вытирая влажный нос, откладывает использованные принадлежности, а после ополаскивает уже гладкую кожу ментоловым тоником.              — Вот так, — бормочет омега, и когда приходит время отстраниться, ощущает осторожные касания уже к обоим кистям.              Ладони Матадора сухие и тёплые, родные.              Альфа переплетает пальцы, тихо просит, вынуждая Чимина поднять веки:              — Нино? Иди ко мне, м?              — М, — неуверенно отзывается омега, одновременно подбираясь ближе к Чонгуку, который расстроен, кажется, не меньше него, — что?              Мерседес приглаживает блондинистые пряди, когда Чимин осторожно укладывается щекой на чужой груди, принимаясь вырисовывать что-то на внутренней стороне крупной мозолистой ладони.              — Ты винишь меня? — омега знает, что ступает на очень опасную территорию. Он отдаёт себе отчёт, но в то же время не может по-другому. Недосказанность гниет внутри, и Чимин боится однажды уподобиться ей.              Чонгук замирает, пугая этим и так встревоженного мужа.              — Виню тебя? Святая Мария, Нино, — Чонгук в недоумении качает головой, поддевает чужой подбородок, чтобы разговаривать глаза в глаза: — думаю, что я поступил бы так снова и снова, во всех вероятностях, — признаётся он, топит себя в омежьих медовых омутах.              — Не говори так, — жалобно просит Чимин, ощущает, как учащается сердцебиение альфы.              — Но это правда. Ты ведь хочешь правды? — с неожиданной нарастающей злостью настаивает Мерседес. — Так вот правда в том, что я люблю тебя до самой смерти. Что я люблю так сильно, что предать тебя, подписав те чёртовы бумаги, и остаться с живыми ногами ощущалось бы в бесконечность раз хуже, чем сейчас.              Чонгук берёт паузу, чтобы перевести дыхание, разжимает пальцы на омежьей челюсти.              — Я жил только с тобой, понимаешь, Нино? Мне хреново сейчас, конечно хреново. И я прекрасно понимаю, что нынешний я ужасен как муж или альфа, даже не столько из-за ног, сколько из-за собственных страхов и сомнений, дрянного характера, — Чимин подаётся вперёд, мажет осоловевшим взглядом с лица альфы на его губы, быстро переводит обратно. — Но ты… И наши совместные поездки… Даже наши перепирания… Наш… Наш секс… Лучшее, что когда-либо происходило со мной. Я бы никогда, Нино, блять, никогда бы не отказался от тебя, никогда бы не отпустил тебя.              Чонгук ведёт по мягкому подбородку омеги татуированными костяшками, вдыхает сквозь сжатые зубы, когда тот подаётся под ласку, словно мартовский кот.              — Ты мой, Нино. Я бы никогда не отпустил тебя, если бы того не потребовала жизнь.              — Она и не требует, — шепчет омега, тянется, чтобы оставить невинный, но в то же время проникновенный поцелуй под нижней губой мужчины, намеренно касаясь контура. — Иначе бы меня сейчас здесь не было, разве нет? Однако я тут, по уши в тебе, и плевать, способен ли ты пробежать марафон. Может быть, жизнь, наоборот дала нам время на то, чтобы привыкнуть друг к другу? Иногда остаться на месте — это не проиграть, Матадор.              Альфа заворожённо пялится, пока Чимин не тянет его ближе, зарываясь в густые волосы обоими ладонями.              — Мы будем здесь столько, сколько понадобится. Возьми для себя час, месяц, год. Я буду рядом.              — Я люблю тебя, — Хрипло и горячо выдыхает Чонгук в мягкий омежий рот. — Я люблю тебя, клянусь. Я бы умер ради тебя, Нино.              — Живи ради меня, Матадор, — отчаянная просьба, перед тем как их губы соединяются в поцелуе, полном невысказанного отчаяния, в одно тело сплетённого со светлой надеждой.       

***

      Мерседес откидывает голову на подушки и переводит дыхание. В его дрожащих руках очередная книга, а перед глазами плывущие строчки.              — Чёрт возьми… — в висках пульсировало, к горлу подступала прогорклая тошнота.              Альфа и его организм всё ещё боролись по разные стороны баррикад, друг против друга, и пока что побеждал последний.              Это уже не так разрушительно давило на психику, как в первые пару недель, но бесило до стиснутых желваков и тихих чертыханий.              Привычный распорядок жизни не поддавался контролю, из-за чего сохранялось ощущение беспомощности. Он старался занимать себя хоть чем-то полезным, однако собственное тело отказывало, незамедлительно реагируя головной болью или простреливающими судорогами.              Нахождение Чимина рядом в такие моменты ощущалось волшебной пилюлей.              Омега будто дурил больное сознание Чонгука вокруг пальца, уводя тревоги с изящностью крысолова-дудочника.              Своей незамысловатой заботой он заново выстраивал фундамент их здоровых взаимоотношений, поддерживал в альфе уверенность в завтрашнем дне, разделенном на двоих.              В отражении медовых глаз он ни разу не увидел жалости или отвращения.              Внезапно выяснилось, что самые глубокие, размером с Тихий океан, страхи Чонгука оказались несчастной лужей под каблуками его мужа.              И тем сильнее ощущались инсайты альфы, когда он обсуждал эту тему с психотерапевтом.              «Ты явно переоцениваешь благородные намерения Чимина, при всём моём уважении к нему», — посмеивался доктор Чон на одной из сессий. «Либо ты плохо знаешь своего мужа, что очень маловероятно, либо просто проецируешь на него свою искажённую оптику. Одного взгляда хватит для того, чтобы понять, что Чимин Мерседес — омега, который точно знает, чего он хочет, и точно знает, чего он достоин. Это любимый и единственный ребёнок, это молодой человек, искушённый ухаживаниями от альф. Он выбрал тебя тогда и выбирает тебя сейчас, потому что уверен. Уверен в том, что ты — лучший альфа, самый конкурентоспособный, если так будет понятнее. О какой жалости может вообще идти речь, Чонгук? О, сеньор Матадор, я не удивлюсь, если Чимину не терпится залететь от тебя тройней, чтобы хвастливо красоваться огромным животом и вытягивать карточку беременности каждый раз, когда что-то пойдёт не так, как он посчитает нужным… »              Слова доктора Чона неожиданно даже для самого альфы потеснили сомнения, грызущие его изнутри. В частности потому, что Мерседес оказался абсолютно согласен с каждой фразой. Он не нашёл никаких противоречий даже при желании, вызванном всё теми же отвратительными голосами, которые нашёптывали о собственной никчёмности.              Чонгук победил, потому что нашёл в себе силы не слушать. На этот раз, и, как он надеялся, отныне.              Несколько коротких стуков в дверь отвлекли альфу от круговорота мыслей.              Он вскинул голову, до побеления пальцев сжимая твёрдый форзац книги.              Чимин предупредил, что отлучится на пару часов, а время процедур ещё не наступило.              Встреча с кем-то извне маленького пузыря Чонгука по прежнему вызывала у него иррациональную тревогу.              И когда в палату вошёл ещё один альфа, напряжение оголённым проводом заискрило в воздухе.              Драконьи глаза заскользили по телу Чонгука с головы до ног, что ощущалось почти что физически. Они на несколько секунд задержались на ногах мужчины, накрытых тонким пледом, и Мерседес вопреки собственной нервозности вызывающе вскинул голову, встречаясь с чужим оценивающим взглядом.              — Прохлаждаешься? — Намджун растянул губы в горькой усмешке.              Бывший телохранитель Чимина — последний человек, которого бы сейчас желал видеть Мерседес. Слишком много стояло между ними, чтобы иметь доверительные отношения, но и Намджун, кажется, не особо считал Чонгука другом или даже хорошим знакомым.              Что он тогда тут забыл? Чонгук без понятия.              От беспардонного вопроса Мерседес толкает языком щёку, наклоняет голову, хлёстко парируя:              — А ты? Пришёл позлорадствовать?              Альфа напротив приподнимает брови. Он явно в недоумении от вопроса Чонгука и даже порывается ответить что-то подстать ядовитому тону, но в последний момент захлопывает рот. В его задумчивом взгляде появляются отблески понимания.              — Чимин не рассказывал тебе, — больше утвердительно, чем с вопросом, произносит Намджун.              — Не рассказывал что? — тут же ощетинивается Мерседес.              Злость снова закипает в его жилах то ли от недосказанности альфы, то ли от подозрений.              Догоняющая хвостом рациональность берёт верх через несколько секунд: конечно, Чимин не сделал бы ничего, что навредило бы альфе.              Сейчас у них было много тем-триггеров, табу, которые они старались не обсуждать, пока психика Чонгука не оправится от полученных увечий. Они с доктором Чоном уже разговаривали об этом, и альфа принял осознанное решение в пользу блаженного неведения до определённого момента. Чимин ничего не скрывал от Чонгука, наоборот, он был готов рассказать всё и больше как только альфа посчитает, что пора.              — К чёрту, — бросает Мерседес прежде, чем Намджун набирает воздух, чтобы выпалить всю правду. — Что бы там ни было, могу поспорить, что это не оправдывает твоё нахождение в моей палате.              Фырканье вырывается из чужих полных губ.              — Ты остался таким же засранцем, каким я видел тебя в последний раз.              — Чимину нравится, — не может не уколоть Чонгук.              Присутствие Намджуна на удивление будит в Чонгуке не только дискомфорт. Оно поджигает фитиль забытого азарта, который альфа не испытывал Бог знает сколько; ему нравится, что бывший телохранитель совершенно не берёт во внимание болезнь Чонгука, лупит его словами, как совершенно здорового. Как раньше.              — Да, о нём-то я и хотел поговорить.              Весь энтузиазм альфы потухает.              Он вновь напрягается всем телом, словно готовый к атаке, неотрывно следит за каждым действием Намджуна.              А что, если тот скажет, что собирается бороться за омегу?              Что, если один из самых больших страхов Чонгука исполнится?              Нет.              Внезапное, громкое и отчётливое «нет» бьёт по Чонгуку, как молот по наковальне.              Чимин уже сказал, что не оставит его. Омега сказал, что выбирает быть мужем Мерседес, что выбирает иметь с ним детей и дом.              Чёрта с два Чонгук отступит.              Блять, поползёт за ними, если будет нужно.              Решительность и уверенность искрят на кончиках пальцев, впервые за всё время, пока альфа лежит в реабилитационном центре, ему хочется вскочить с кровати, понестись по коридорам в поисках мужа, прижать его к себе до выбитого из лёгких кислорода, поцеловать со всей дури.              Впервые это желание, продиктованное верой в себя.              В них.              Самодисциплина, которую он вырабатывал с самого детства, идёт на руку, когда через усилия и дыхательную гимнастику Чонгук берёт паническую атаку под контроль.              Он откидывается на подушки и щурит глаза, окончательно откладывает книгу.              — И что же расскажешь?              Намджун молча смотрит на мужчину ещё пару минут. Когда тишина становится настолько густой, что забивается в лёгкие при каждом вдохе, он медленно засовывает руки в карманы и проникновенно начинает:              — Я любил Чимина дольше, чем ты можешь себе представить. И эта любовь — то, что ты никогда не сможешь у меня отобрать. Ты не выбьёшь её у меня из головы, не заставишь меня думать по-другому, — Мерседес стоически выдерживает взгляд драконьих глаз.              Только сейчас, сосредоточившись на альфе, Чонгук замечает, как сильно тот изменился. Подбородок Намджуна усыпала колючая щетина, добавляя ему возраст, а некогда могучее тело растеряло часть мышечной массы.              Они оба казались более изнурёнными, с острыми скулами, посеревшими лицами, на которых залегли морщины.              Чонгука осеняет.              — Ты тоже лежал в больнице, — уверенно произносит Мерседес.              Рот Намджуна кривится в ухмылке.              — Ради этого омеги хочется совершать подвиги, да?              Сдавленный смех наполняет палату.              — Как жаль, что в жизни совсем не так, как в кино. Я — супергерой, ты — злодей. Или наоборот. Получается, что в какой-то момент мы все наделали кучу ошибок, а затем стали жертвами чужих, — Альфа пожимает плечами. — Наверное, это и есть «жизнь». Кто-то так и останется второстепенным персонажем, как бы ни старался добиться милости главного героя, а кто-то доберётся вместе с ним до «долго и счастливо». И тут нет виноватых. Нужно научиться отпускать, да?              Противоречивые эмоции тянули Чонгука в разные стороны, пока он пристально смотрел на телохранителя.              С одной стороны он всю жизнь боролся: за свою свободу, за право называться достойным наследником виноградных лоз, за признание в лице родителей. Мерседес презирал людей, которые пасовали перед трудностями, мирились с судьбой, когда та втаптывала в землю.              Однако сейчас он и сам оказался в той ситуации, когда одна из необходимых ступеней на пути к выздоровлению — это принятие.              Принятие того, что он не сверхчеловек, что он может быть слабым и уязвим, что есть люди, которые принимают его таким, какой он есть. Что главный человек, которому следует полюбить его таким, какой он есть, — это сам Чонгук.              Намджун лишь хмыкает на молчание альфы, засовывает руки в карманы.              — Я не стану докучать вам. Тебе или Чимину. Он довольно ясно дал понять, что у меня нет шансов, — с каждой фразой Намджуна тугой узел в животе Чонгука расслабляется. — Я должен уважать его решение, так? Его чувства. Или их отсутствие.              Взяв ещё немного времени на раздумья, альфа морщится:              — Так бесит.              — Что? — наконец отвечает Чонгук, разжав напряжённые челюсти.              — Ты остался с хреновыми ногами, но заполучил благословление такого омеги, как Чимин, — с недовольством тянет Намджун, и прежде, чем развернуться и направиться на выход, добавляет: — получается, даже прикованным к кровати обошёл всех нас.              Удовлетворение вперемешку с изумлением, которые в этот момент затапливают Чонгука, несравнимы ни с чем.              До того, как альфа касается ручки двери, Мерседес спешит кинуть вдогонку:              — Намджун, слышишь.              Тот останавливается. Он приподнимает голову, показывая, что слушает мужчину, но не оборачивается.              — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, то ты всегда можешь рассчитывать на меня, — с паузами выговаривает Чонгук, подгоняемый каким-то неизвестным внутренним порывом.              Он искренне ждёт чужой реакции и изумлённо приподнимает брови, когда ему с неверящим, но добрым смешком летит хриплое:              — Да пошёл ты, Мерседес.              Тихий хлопок двери как последняя точка в многотомном романе, который в одинаковой степени надоел как читателям, так и писателю.              Ненавистный шёпот схлопнулся; а буря в лице Намджуна вместо того, чтобы добить Чонгука, забрала вместе с собой всё деструктивное начало его мыслей.              Мерседес прикрывает глаза, с благоговением наслаждаясь долгожданной тишиной в собственной голове.              Через несколько минут в больничной палате слышится тихое, с нотками веселья:              — Vete a la mierda, bastardo.       

***

      Намджун сразу замечает тонкий омежий силуэт.              Издалека походка Чимина всегда напоминала кошачью: неторопливая, с мелким, но уверенным шагом, идельно прямой осанкой.              Луноволосый омега в полностью чёрном костюме, с тёмным платком на голове. Он легко обнимает себя, смотрит куда-то под ноги, словно мысленно не в этом мире.              Было заметно, что его голову в этот момент заполняют тяжёлые, хмурые мысли.              Когда Чимин наконец поднимает покрасневшие глаза, чтобы найти тринадцатую палату, альфа наклоняет голову, уверенно встречая чужой взгляд.              Луноволосый замирает.              Как же так вышло?              Альфа задавался этим вопросом почти каждый день, но так и не нашёл исчерпывающего ответа.              У него было много времени, пока он лежал с перевязанным брюхом. Он много думал и размышлял, пытался понять, что ему делать дальше и куда двигаться. Где взять силы?              Намджун смотрел в светло-карие глаза, которые некогда значили для него целый мир, и понимал, что иногда «я люблю тебя» – это чертовски мало.              Иногда «я люблю тебя» не значит ничего.              Иногда всё, что остаётся океану, — любоваться полной молочной луной издалека. Отражать, но не касаться, любить, но не быть любимым в ответ.              Так происходит.              — Привет, — басит он, делая несколько шагов навстречу омеге.              Тот задирает голову, неотрывно наблюдает за лицом человека, который раньше был для него самым близким другом.              — Привет. — Раздаётся осторожный полушёпот.              Они молчат.              Нужные слова теряются под натиском эмоций, и Намджун, несмотря на свою физическую силу, ощущает себя самым маленьким, беспомощным человеком на планете. Он столько хотел сказать, но сейчас не может вымолвить ни слова.              До него наконец доходит та самая истина: альфы, быть может, и имеют превосходство в плане мышц, но им никогда не одолеть омег.              Ударь — а потом посмотри в глаза, полные презрения и злого страха, осознай, что эти глаза до боли напоминают другие. Те, что принадлежат человеку, который носил тебя под сердцем девять месяцев. Прими, что слабый здесь только ты. Упади на колени и моли о прощении. Проси отрубить руку, которой ты ударил.              В сознании вспыхивает беззащитное выражение лица Давида, когда Намджун слишком грубо схватил его за кисть, насильно поволок за собой, словно скот на убой.              Альфа знает, откуда возвращался Чимин.              Альфы знают, что не заслуживают той священной, всепоглощающей любви, которую способны испытывать только омеги.              Может потому они так озлоблены?              — Ты не навещал меня, — всё, что может выдохнуть Намджун, стискивая дрожащие ладони в кулаки.              — Мне было стыдно, — почти сразу же отвечает Чимин, вот так просто выдавая все свои секреты. — Прости меня.              Омега опускает глаза, поджимает губы.              Намджун прокашливается, заламывает брови.              — Я понимаю, да.              Они снова замолкают, но не потому, что нечего сказать.              Альфа запускает руки в отросшие волосы и с шипением выдыхает, останавливается, когда Чимин начинает тихо говорить:              — Так странно, да? Раньше мы с тобой понимали друг друга без слов, а теперь даже тысяча слов не смогут передать то, что мы на самом деле чувствуем. Испания отобрала нас у нас, да?              — Не Испания, — отрицательно мотает головой Намджун, — мы сами.              — Прости? — шепчет омега.              — Слишком много «прости» для ситуации, которую оно никак не исправит, — альфа набирается смелости и протягивает ладонь к Чимину, с осторожностью обхватывает чужое плечо, привлекая к себе внимание: — хочу, чтобы ты послушал меня. Послушаешь?              Для человека, который слишком много пережил за последнее время, омега слишком твёрдо стоит на ногах. Он отрывисто кивает, внимая альфе.              — Я знаю, что ты любишь Чонгука. Заслуживает он этого или нет, наверное, я не в праве судить. Я знаю, что ты не посмотришь на меня так, как смотришь на него; что твои чувства к кому-либо никогда не будут такими, какие чувства ты испытываешь к Чонгуку. Я уже сказал ему всё, что хотел сказать, — омега обеспокоенно распахивает глаза, стреляет ими за широкую спину, туда, где находится палата Мерседес, нерешительно переводит обратно, пока Намджун горько фыркает. — Не переживай, ничего криминального. Просто немного моей честной чёрной зависти.              Альфа медленно расжимает ладонь, протягивает её наверх в желании заправить выбившуюся светлую прядь обратно в платок.              Чимин предупреждающе отстраняется.              — Извини, — сглатывает Намджун, тут же полностью убирая руку, заводит её за спину.              — Продолжай, пожалуйста, — просит омега, принимаясь вовсе стягивать головной убор с волос.              Альфа кивает.              — Как я уже сказал, я заходил, чтобы поговорить с ним наедине. Сейчас я говорю тебе практически то же самое: я уважаю твой отказ и не стану бороться за то, на что не имею права притязать. Я уже взял билет в Корею, и… — Намджун делает два шага назад и неожиданно сгибается в идеально ровном поклоне, несмотря на то, что швы на боку начинает несильно жечь, — … я прошу тебя как сына моего крёстного отца и как главу клана Пак освободить меня от обязанностей твоего личного телохранителя.              Сердце альфы стучит как бешенное. Оно против слов, которые диктует разум, но бессильно перед решимостью освободиться от оков невзаимной любви.              — Это не значит, что я отказываюсь от обещания беречь тебя, — торопливо добавляет он. — Просто на расстоянии. Просто…              — Поднимись, Намджун, — прерывает его Чимин твёрдым приказом.              До сих пор поразительно, как из нежного омеги он превращался в строгого и властного, в сына своего отца, который всю свою жизнь руководил целым мафиозным картелем.              Альфа послушно выпрямляется.              Омега смотрит на него с решимостью и уверенностью в собственных действиях.              — Я никогда не желал тебе зла, знаешь? С того момента, как мы встретились, будучи детьми, и до сих пор. Я обязан тебе своим спокойствием. Правда, с некоторых пор и беспокойством тоже, но… — Чимин неожиданно для них обоих растягивает губы в смущённой улыбке, — … тут ничего не поделаешь, да?              Он глубоко вздыхает, ощущая постепенно рассеивающееся напряжение.              — Конечно, я отпускаю тебя. Именем своего отца в том числе. Он бы тобой гордился, знаешь? Он бы поступил так же, я надеюсь. Если ты считаешь, что вернуться в Корею, в клан, будет для тебя лучшим вариантом, то так тому и быть.              Намджун поправляет омегу.              — Не в клан.              Тонкие светлые брови взлетают вверх.              — Что? — переспрашивает Чимин, будто не расслышал тихую фразу Намджуна.              — Я хочу покинуть клан, — всё так же негромко, но уверенно произносит альфа.              На некоторое время Чимин застывает. По его выражению лица нельзя понять, о чём он думает, однако Намджун отчего-то уверен, что в омеге достаточно милосердия, чтобы выполнить чужую просьбу.              — Вот как. — Бормочет тот, а затем добавляет: — хорошо. Я поговорю об этом с Юнги. Ты ведь знаешь, что не всё так просто? Нужна будет подготовка. Новые документы, деньги, прописка, запрос в органы для формирования личного дела. Скорее всего, тебе придётся уехать из страны, оборвав все связи.              — Да, я понимаю, — кивает Намджун. — Я готов к этому.              Чимин качает головой, а после усмехается.              — Я неожиданно вспомнил, как ты грезил о том, чтобы стать буддийским монахом, когда был подростком.              Тихий смех альфы звучит как первый шаг к взаимному прощению.              — Это правда. Может быть, самое время?              Между ними уже нет той неловкости и недоговоренности, но они по-прежнему осторожны друг с другом.              — Прощай, Чимин? — в конце концов хрипит альфа, сжимая челюсть.              — До встречи, — омега пытается скрыть подступающие слёзы и тянется вперед, крепко обнимает неподвижного Намджуна.              Каким-то образом они оба понимают, что следующей встречи не будет.              Альфа утешительно улыбается, несмотря на влагу на собственных щеках, на секунду позволяет себе обвить тонкую талию своими ладонями.              Он отстраняется первым.              Заглядывает в мокрое лицо Чимина, морщит нос и щёлкает по чужому, заслуживая мягкий влажный смех.              Швы всё ещё ноют.              Намджун не может понять, какие именно.              Альфа отпускает своего луноволосого господина, с трудом отводит драконьи глаза и через силу устремляется вперёд, по длинному больничному коридору, оставляя хрупкие силуэт в одиночестве.              Он попытается быть сильнее своей любви.              Если это возможно.       

***

      Мужчина неторопливо ступает между могильных плит.              Идёт на запах сырой земли к самой свежей, кровоточащей, как открытая рана.              Находит.              Смотрит несколько мгновений, пересчитывая дату рождения и смерти, будто в упрёк Госпоже Судьбе.              В упрёк Богу наклоняется к холодному камню, прижимается толстыми бледными губами в долгом поцелуе.              «Прости».