И рухнут небеса

***

      Молочные облака краснеют, когда им в очередной раз приходится стать свидетелями долгого, тягучего поцелуя розовощёкого солнца и бледнолицей луны. Смущение цвета пыльцы и жёлтого гибискуса отражается в водной глади, растекаясь по беспокойному Средиземноморью.       Испанские рассветы зимой имеют то же очарование, что и в любой другой сезон. Разве что в небе больше серого и лилового, а светило, лишённое привычного энтузиазма, печёт лишь вполсилы, сонно, лениво, то и дело отлынивая — скрываясь за низкими тучами.       Волны шумят, отчаянно ударяясь о твёрдые скалы, будто в попытке растормошить вековые исполины.       Почва остывает. Трава слишком редка и пожухла, чтобы покрывать землю изумрудным одеялом, а деревья скидывают густые шевелюры. Лишь особенно упрямые и сильные листы цепляются за подсохшие ветви, решительно сопротивляясь порывистому холодному ветру, что дует с беснующегося берега.       Виноградные фермы бедны, как церковная мышь. По лозам больше не течёт жизненная сила, они не прогибаются под тяжёлыми сочными гроздьями. В особенно холодные дни виноделы укрывают кустарники прозрачным тентом и окучивают корни, неодобрительно цокая, а затем снова скрываются в амбарах, чтобы следить за бродящими пузатыми бочками, полными урожая.       Несмотря на хмурую погоду, время от времени вездесущие лучи пробиваются через слоистую вату, принимаясь деловито гулять по улочкам Барселоны.       Приготовления к Рождеству идут полным ходом: улицы украшены гирляндами с тёплым светом, подвесными колокольчиками и мишурой зелёно-красного цвета. Из небольших магазинчиков звучат знакомые с детства мелодии. Продавцы заманивают запахом алкогольного глинтвейна и имбирных тостов и подкрепляют особенно выгодные сделки искренним «¡Feliz navidad!» и поцелуями в красные от холода щёки.       Любопытные лучи задерживаются на чьём-то балконе и попадают в ловушку солнечного ловца. Они распадаются на мириады разноцветных бликов через кристаллы-бусы и спустя несколько секунд обиженно вырываются, скользя всё дальше от города.       Покатые гектары апельсиновых и оливковых рощ приветствуют уставшее светило.       В самой глубине диких ферм тут и там разбросаны частные коттеджи, тщательно спрятанные от посторонних глаз. Выкупить землю в этом месте определённо стоило немало сил и финансов, однако спокойствие и нежное умиротворение, которое испытывали хозяева, определённо стоили всех затрат.       Шоколадная кровельная крыша домика Мерседес поблёскивала, возвышаясь над макушками деревьев.       Некогда пышный сад потускнел, лишившись прежней красоты и величия. Подсохшие бутоны роз тянули шипастые ветки вниз, а земля была покрыта безжизненным ковром из лепестков.       Трёхцветная толстая кошка, наверняка принадлежащая кому-то из немногочисленных соседей, лениво вылизывалась, устроившись на коврике «Добро пожаловать!».       Для Чимина до сих пор оставалось загадкой, почему сеньора выбрала именно их дом в качестве своей резиденции отдыха, и он ничуть не удивился, если б однажды обнаружил за дверью пищащий приплод из нескольких котят.       Омега с глубоким выдохом прогнулся в спине, укладываясь щекой на коврик для йоги. Его светлые волосы растрепались, а кожа порозовела от прилившей к лицу крови.       Большая гостиная, где занимался Чимин, постепенно наполнялась запахом сладкой выпечки: в духовой печи на кухне доходил кекс с сахарной посыпкой.       Спокойное утро — благословение для омеги, который в последнее время нашёл необыкновенное утешение в простой, казалось бы, истине: хорошие дни — это дни, в которые не происходит ничего плохого.       Когда в доме раздаётся дверной звонок, предупреждая о прибытии гостя, луноволосый замирает на несколько мгновений. Он заканчивает с медитацией и только после этого неторопливо поднимается на ноги, аккуратно сворачивая коврик.       Босые ноги ныряют в домашние тапочки, и приглушённое шарканье раздаётся в коридоре ещё пока что сонного дома.       Витражная дверь собирает кучу бликов, когда Чимин приоткрывает её, чтобы впустить высокого крепкого юношу.       — Доброе утро, сеньор Мерседес! — он лучисто улыбается и тянется в приветственные объятия, похлопывая омегу по узкой спине.       — Доброе утро, Пабло, — с напевом отвечает тот, выставляя ногу вперёд, чтобы наглая кошка не смогла пробраться внутрь, внезапно тоже почувствовав себя важной гостей. — Нет, дорогая, имей совесть.       Чимин тихо рассмеялся, слыша недовольное кряхтение за дверью. Он прекрасно знал, что сеньора время от времени занимала их домик для садового инвентаря и бытовых припасов, прячась от слишком яркого солнца или, наоборот, непогоды. Об этом говорили клочки рыже-бело-чёрной шерсти, которые то и дело находил омега, а также испорченные острыми когтями ножки старого кресла-качалки.       Мысль приютить кошку не единожды приходила в голову омеги, но блестящий круглый кулон на шее и лоснящаяся, ухоженная шерсть были подтверждением того, что у животного уже были хозяева. Чимину оставалось лишь довольствоваться ролью запасного родителя.       — Чонгук ещё спит. Я разбужу его, а ты пока можешь пройти на кухню и вынуть кекс из духовки. Справишься? — непринуждённо спросил блондин, поднимая медовые глаза на Пабло.       — Конечно, — с готовностью кивнул юноша, принимаясь трясти крафтовым пакетом с парой стеклянных бутылок молока, — могу ли я подогреть? Я перехватил дону Марию с утренней дойки по дороге сюда.       — Конечно, малыш, — Чимин жестом показал в сторону кухни, несмотря на то, что Пабло и так прекрасно знал каждый угол и каждую половицу.       В конце концов, он был личным помощником Чонгука — его временными ногами.       Омега деликатно тормошит заспанный дом. Он начинает со второго этажа: распахивает окна в небольшой семейной библиотеке, разбавляя спёртый от книг воздух — мужья переместили в новый дом особенно полюбившиеся толмуды из особняка Мерседес; быстро наводит порядок в гардеробной, отмечая, что где-то между стопками нижнего белья должен находиться рождественский свитер, который Чимин купил специально для праздника; заглядывает в комнату для гостей, что однажды должна стать их с Чонгуком спальней — омеге до безумия нравился выход на просторный балкон, где уже весной снова можно будет любоваться цветущим садом.       Он спускается вниз по лестнице, чьи перила украшены золотистой мишурой, и подозрительно принюхивается.       Продавец на рынке уверял Чонгука и Чимина, что голубая ель как никакой другой сорт будет издавать тонкий шлейф праздника и свежести, но пока что омега не ощущал ничего, кроме запаха выпечки и парного молока. Конечно, красотка выглядела статусно и изящно, с макушкой под самый потолок и пушистыми ветвями, украшенными традиционными испанскими игрушками, но пахла всё ещё не на пятьсот евро, которые Чонгук спустил с такой лёгкостью, будто имел личный печатный денежный станок.       Чимин подозрительно прищурился и обошёл дерево, высматривая на карамельном паркете хоть одну иголку, но не найдя ничего, кроме засохшего паука ближе к плинтусу, поморщился и скользнул в длинный коридор, минуя светлую столовую, где супруги устраивали совместные посиделки, превращая обычные приёмы пищи и чтение утренней корреспонденции в дебаты по поводу и без.       Он раздвигает тяжёлые шторы в стороны, смахивает накопившуюся пыль, и проверяет, чтобы в каждом из многочисленных горшков с растениями была влажная и рыхлая почва.       В личном кабинете, смежным со спальней, Чимин уже торопливо раскладывает многочисленные черновики и книги с цветными закладками, а затем, наконец, спешит к своему Матадору.       Если бы кто-то раньше сказал Чимину, что он будет испытывать тихое и искреннее счастье из-за дежурного ухаживания за собственным домом, то омега, скорее всего, покрутил бы пальцем у виска.       Состояние «счастья» вообще раньше казалось для него чем-то недостижимым и далёким.       Гибель отца, переезд в Испанию, притирки к семье Мерседес, ссора с Намджуном, травма Чонгука… Как только омега, казалось бы, оказывался готов для пресловутого «быть счастливым», случался какой-то кризис.       Однако именно это дало ему понять, что подходящего момента может не наступить никогда. Чимин и только Чимин должен был создать «подходящий момент», позволить себе выдохнуть.       Иронично, но трагические события стали для него толчком к переосмыслению, смещению точек фокуса с «пытаться понять, как мне жить» на «пытаться жить».       Солнечные блики путаются в блондинистых прядях, когда он сдвигает плотные занавески в сторону, и омега невольно сравнивает поздний рассвет с розовым золотом, что наверняка до сих пор поблёскивает из киота Святой Марии.       Она приняла жертву омеги, Чимин уверен.       Крепко спящий Чонгук, который инстинктивно уткнулся в подушку супруга, где ещё оставался сладковатый запах благовоний и шампуня, — самое верное доказательство. Его отросшие мягкие волосы вились по кремовой наволочке, а красивое лицо было расслабленно в щемящей сердце уязвимости. Альфа тихо-тихо сопел, и этот звук странным образом сшивал изорванную душу омеги.       Омега нарочно оставил их с Чонгуком комнату напоследок. Он знал, что ему придётся приложить дополнительные усилия для того, чтобы разбудить Чонгука.       Чимин приближается к кровати и с хрустом свежего белья устраивается на свободной половине, ласковым взглядом оглаживая фигуру мужа. Подрагивающими пальцами он нежно проводит по профилю греческого носа, от переносицы и к бровям, выраженным скулам. Омега, кажется, делает это не только для того, чтобы мягко вытянуть Чонгука из мира грёз, но ещё и лишний раз убедиться в реальности происходящего.       Чонгук Мерседес здесь.       В их новом доме, который больше не кажется пустым или чуждым. Присутствие альфы вдохнуло в него новую жизнь: хрупкую и полную каждодневной борьбы, но Чимин уверен — им было за что.       — Доброе утро, — тихо воркует омега, посмеиваясь над заспанным выражением лица испанского сеньора. Тот всё никак не мог избавиться от коренной привычки, и утренние пробуждения для него походили на изощрённую пытку.       Чонгук с шипением вбирает воздух и растирает припухшие ото сна веки. Он приоткрывает глаза, щурясь из-за яркого света, и на ощупь сгребает Чимина в медвежьи объятия.       — Мне так хочется ворчать и быть недовольным, но как только я вижу твоё славное личико, в груди что-то переключается, и вот я уже благодарен несуществующему богу за то, что тот позволяет мне разделить жизнь рядом с его самым сильным и храбрым солдатом. — Хриплый горячий шёпот опаляет ухо омеги, на что луноволосый шумно вздыхает и прижимается губами к тёплой шее мужа. — Доброе утро. Я люблю тебя, Нино.       — Я люблю тебя, Матадор, — практически урчит Чимин, забираясь под одеяло и находя чужие голые лодыжки своими. Лежать, запутавшись в простынях и друг в друге; рвано бормотать нежности и планы на предстоящий день, всё это отныне казалось самым естественным процессом во Вселенной.       — Пабло, наверное, уже доедает кекс, — омега лениво дразнит, побуждая альфу к действию, чтобы самому не попасть под сонные чары мужа.       — Пусть только попробует, — Матадор недовольно хмурится и подтягивает тело к подушкам, опираясь ладонями о матрас и устраиваясь полусидя.       Чимин масляным взглядом мажет по обнажённому стану мужа, пока одеяло сминается где-то в районе ляжек.       Широкие от природы плечи и бицепсы кажутся ещё больше на фоне набора веса — Чонгук всеми силами старался поддерживать физическую форму, выполняя специальные упражнения в реабилитационном центре, но ничто не избавляло альфу от небольшой мягкой жировой прослойки на торсе, из-за которой, тем не менее, омега практически сходит с ума.       Он выпутывается и тянется навстречу мужу, вот уже некоторое время испытывая тлеющее тепло где-то внизу живота при виде такого Матадора: с довольным румянцем и блестящими любовью глазами, мягкими волосами, которые завитками ложились на загорелое лицо, пышущим здоровьем телом. Чимин без лишних прелюдий седлает бёдра альфы, а его проворные пальцы спускаются от грудной клетки к тёмной полоске густых волос, что скрывалась за нижним бельём Чонгука.       — Нино, — Мерседес предупреждающе рокочет, с лёгкостью перехватывая тонкие запястья, но эффект от низкого царапающего голоса совершенно иной — омега дует губы и прогибается в пояснице, будто инстинктивно желая подставиться мужу. Он обвивает сильную шею освободившимися ладонями и наклоняется к красным припухшим губам Матадора, а затем покрывает их ровно тремя короткими, но звучными поцелуями, словно мягко клеймя чужой рот.       — Если бы ты только видел себя, — мечтательно шепчет Чимин.       Альфа поглаживает макушку мужа, при этом не отрывая серьёзных каре-зелёных глаз от чужого лица. Дремучий лес прячет невысказанные страхи в самой глубине диких колодцев, но омега совсем не боится — он знает дно, он не единожды отталкивался от него наверх.       Путь к исцелению оказался нелёгок, но Мерседес переносили большинство испытаний с достоинством и терпением.       Труднее всего в первое время для Чонгука оказалось смириться, что он не всесильный.       Несмотря на упорную борьбу, Матадор признавал, что в какие-то моменты он нуждался в поддержке. И если с психологической и духовной точки зрения ему было на кого опереться, то интимно-бытовая сторона вопроса проваливалась под натиском стыда и волнения за омегу, который весил в полтора раза меньше Чонгука.       Вопреки исключительной самостоятельности, Мерседес ещё на стадии переезда решительно настоял на найме одного из сотрудников рехаба, предоставляющих услуги по дополнительному уходу за пациентами вне стен учреждения.       Чимин задумчиво накручивал тёмные пряди у шеи альфы на указательные пальцы. Он стоял позади мужа, оперевшись локтями о спинку коляски. Время от времени он принюхивался к мягким волосам и покрывал макушку невесомыми поцелуями, телом ощущая напряжение Чонгука.       Супруги и вездесущий психотерапевт Чон заняли конференц-зал, чтобы вместе дождаться помощника, которого Хосок выбрал для альфы.       — Пабло тебе понравится, — уверенно кивает доктор, похлопывая Мерседес по плечу. — У него не так много опыта, но он хорошо сложен и по-детски искренен.       Тот ничего не отвечает, настукивая по подлокотнику незамысловатую мелодию и сосредоточенно пялясь на вход.       Совсем скоро за полупрозрачной дверью показывается силуэт.       Чонгук тут же выпрямляется, ровно как и Чимин.       Однако вопреки ожиданиям человек по ту сторону нерешительно замирает, сгорбившись и опустив голову.       Мужья недоумённо переглядываются, а затем не сговариваясь поворачиваются к психотерапевту, который старательно придушивает неуместный смех.       — Может быть, вы скажете ему?.. — пытается Чимин, приподнимая тонкие брови и стреляя взглядом в ту сторону.       — Чёрт возьми, малыш, как у тебя с ногами?! — Матадор повышает голос, на что юноша заметно вздрагивает, а затем хватается за ручку и решительно дёргает её. Он несмело заглядывает внутрь, и Чонгук продолжает, деловито осматривая помощника: — дело в том, что в нашем доме может быть только один альфа, который не пользуется конечностями.       Под конец фразы психотерапевт уже открыто смеётся, закидывая голову назад и стирая выступившие слёзы с уголков миндалевидных глаз.       — О, не могу поверить, что когда-нибудь семья Мерседес полностью уйдёт в ремиссию и лишит меня возможности быть свидетелем подобных сцен… — Хосок прокашливается и указывает смущённому юноше на свободный стул. — Присаживайся, думаю, у сеньоров будет к тебе несколько вопросов. Но прежде, пожалуйста, представься как следует.       Если бы не тёмный цвет кожи Пабло, граничащий с эспрессо, то Мерседес и доктор Чон наверняка бы смогли наблюдать приятный румянец на его щеках.       Чонгук думает, что Пабло выглядит очень молодо, быть может, даже младше Мануэля. Назвать того мужчиной или по субгендеру не поворачивается язык, однако радостная, хоть и приправленная стеснением улыбка юноши отчего-то находит отклик на лицах каждого. Подспудные мысли Мерседес о том, что Пабло недостаточно опытен, чтобы занять это место, исчезают под натиском чужого неподдельного восхищения и энтузиазма.       — Меня зовут Пабло Мартино, и я ваш будущий компаньон! — юноша коротко кланяется омеге, вызывая приятное удивление, а уже через секунду кидается к Чонгуку, чтобы пожать чужую руку.       — Да мы видим, что не Эскобар, — шутит Мерседес, на что Чимин незло закатывает глаза и укладывает ладони на грудь мужа, нежно потирая её.       Альфа тут же ловит одну и тянет тыльной стороной к губам, чтобы поцеловать нежную кожу.       — Я так много слышал о вас! — выдаёт Пабло, поглощая каждое движение Чонгука. На голове юноши красовалась россыпь тонких косичек, а большие карие глаза неотрывно следили за альфой.       — Обо мне? Уверен? — Чонгук выгибает бровь и вновь поворачивается к доктору, на что тот невозмутимо пожимает плечами.       — Да! — уверенно кивает юноша, перекатываясь с пятки на носок и чуть ли не пружиня от волнения, — вы — тот самый Чонгук де лос Мерседес! Владелец виноделен на юге Барселоны. Тот, кто наравне с рабочими выходит в самое пекло, чтобы позаботиться о виноградниках… Мои родители работали у вас, сеньор, пока им не пришлось переехать в Мадрид. Они всё ждут, когда вы расширите бизнес до столицы, чтобы снова вернуться под ваше крыло!       Альфа ощущает как узел, который затянулся вокруг темы виноградных ферм и возможности продолжать работать там, несмотря на мнимую неполноценность, медленно, но верно ослабевает. Его поражает то, как Пабло продолжает говорить о силе и стойкости духа, даже несмотря на то, что прекрасно видит положение Чонгука.       Он в инвалидной коляске.       И, чёрт его дери, у альфы всё больше и больше возникает ощущение, будто единственный человек, кого это действительно волнует, — сам Матадор.       — Нино?.. — он поднимает веки, тут же встречаясь с медовыми глазами мужа, в которых плещется, кажется, вся уверенность мира.       Чимин понимает супруга без слов и наклоняется, чтобы оставить нежный поцелуй на чужой переносице, а после тянется за сумкой:       — Я думаю, что вам о многом нужно поговорить, — луноволосый поворачивается к притихшему юноше, который смотрит на омегу с не меньшим благоговением, чем на Чонгука. — Я буду рад тому, кому рад мой муж. Держу за тебя кулачки.       Как только Чимин скрывается за дверью, альфа наконец отрывает взгляд от его бёдер и вновь пристально смотрит на Пабло.       — Итак. Ты действительно готов помогать мне подтирать задницу?       — Господь, за что я люблю Мерседес, так это за его прямоту и откровенность, — доктор Чон фырчит, но юноша лишь пожимает плечами.       — Я старший ребёнок в семье из четырёх детей. Я думаю, что у меня достаточно опыта в подтирании чьей-либо задницы.       Ухмылка расплывается на губах Чонгука.       Пабло кажется совершенно точно подходящим кандидатом в качестве личного помощника альфы.       Сессии с психотерапевтом шли на пользу. Это ощущалось и в поведении альфы — он стал намного умиротворённее и увереннее по сравнению с тем временем, когда мужья только познакомились. Чонгук Мерседес сейчас и Чонгук Мерседес в самом начале их непростого пути — два человека, которые, конечно же, имели что-то схожее: блеск ореховых глаз, прямую осанку и громкую фамилию, но в то же время сильно отличались.       Матадор вырос.       «Иногда болезнь не столько в теле, сколько в мыслях», — он постоянно думал про слова психотерапевта Чона на одной из лекций, которые исправно посещал. — «В воздухе, который мы вдыхаем, в идеях, о которых мы думаем, в наших собственных глазах. Многие люди думают, что болезнь всегда извне, но это не совсем так. Бороться с болезнью — бороться с собой в каком-то из смыслов».       Альфа борется изо всех сил.       Он сжимает желваки до сводящей челюсти, крепко жмурится и сдавленно чертыхается, пока на очередном занятии доктор Кастильо разминает его одеревеневшие мышцы спины.       — Твой сеньор хорошо себя чувствует? — будто невзначай спрашивает Хосок, поглядывая на Чонгука со своего привычного места.       — Мне очень хочется в это верить. — Чонгук шипит, набирает в лёгкие побольше воздуха и продолжает: — Я не прощу себе, если в конце концов он поймёт, что убил остаток собственной жизни на несчастного инвалида. И я не только про собственное тело. Я хочу стать для него таким же Эверестом, каким он есть и будет для меня.       На лицах врачей понимающие улыбки.       Безусловную любовь между мужьями Мерседес ощущал абсолютно каждый, кто хоть раз видел их вместе.       То, как Чонгук и Чимин смотрели друг на друга и проявляли заботу на самом телескопическом уровне, не могло остаться незамеченным.       Несмотря на все испытания судьбы, — а может, и благодаря, — их отношения стали ещё крепче, чувственнее. Наполненные уважением и сопереживанием, они превратились в безопасное место, куда Мерседес могли вернуться каждый раз, когда внутри дрожало афтершоком от пережитого стресса.       — Дело в том, что оптика действительно имеет значение, сеньор Матадор, — увещевал психотерапевт Чон в ответ на очередное ругательство альфы. — И конкретно в твоём случае боль — это привилегия, а не наказание.       — Блять, и всё-таки из всех привилегий мне хотелось бы иметь только любовь моего мужа и чёрную кредитку, — процедил в ответ Чонгук, откидывая голову на ортопедическую подушку.       Гулкий смех врачей заполнил реабилитационную палату, пока альфа нерешительно замер, ощущая странные вибрации в районе голеней.       Он выдыхает и пытается прислушаться к собственному телу, но непонятное гудение то нарастает, то убавляется, пока не исчезает вовсе.       Альфа не замечает, как переглядываются доктор Чон и доктор Вилмут, до последней клетки сосредоточенный на собственных ощущениях.       Это состояние настолько мимолетно и призрачно, похожее на мелкие электрические разряды по всему эпидермису, что спустя несколько минут Чонгук даже не может точно понять, было оно ли на самом деле.       В конце концов, Мерседес часто испытывал фантомные боли.       В большинстве случаев синдром преследовал его ближе к вечеру или глубокой ночью. Мерседес просыпался от тупых пульсаций, заглатывая воздух и выгибаясь в позвонках, часто моргал, стараясь приспособиться к темноте.       Чимин будто чувствовал своего супруга на каком-то ином уровне.       Как бы бесшумно ни вёл себя Чонгук — а он действительно старался, чтобы лишний раз не будить и не тревожить Нино, — омега всё равно сначала нерешительно приподнимался на локтях, сонно щурясь и дуя губы, а после взволнованно вздыхал.       — Где плохо, Матадор? — луноволосый оглаживал плечи альфы, всматриваясь в страдальческое выражение мужа. Омега нежно зачёсывал волнистые пряди назад, опускался ниже, чтобы покрыть каждый сантиметр лица утешающими поцелуями.       — Везде хорошо, — Мерседес нагло врал, но крепкая хватка на талии Чимина выдавала его с поличным. — Пока ты рядом — везде хорошо.       Свидетелями бессонных ночей, полных страдания и сострадания, были лишь бледные синяки на коже омеги от пальцев Чонгука и яркая луна, которая встревоженно заглядывала в окна их спальни.       Доктор Чон будто чувствовал состояние альфы после подобных мучений. Они подолгу сидели во дворе рехаба и раскуривали одну сигарету на двоих.       — Ты ведь далеко не глупый, м? — психотерапевт затягивался с довольным прищуром, игрался с дымом, пока гортань не начинала першить.       — Я так полагаю, — Матадор не задерживал ход, напротив, делая всё быстро и без лишних движений. Он не хотел, чтобы от пальцев и изо рта пахло горечью — Чимин до сих пор мог запросто отказать Чонгуку в самом коротком и жалком поцелуе, если у него не было настроения для табачного шоколада.       Хосок несколько раз кивнул, будто самому себе, а затем перевёл взгляд на Чонгука.       — Тогда должен понимать, что твои оправдания вроде «хочу, но не могу» могут снять с тебя ответственность, но в обмен на это они отберут у тебя самое важное, что ты можешь иметь. Потому что человек по-настоящему живёт только тогда, когда несёт ответственность. За себя, в первую очередь.       Между ними повисает тяжёлое молчание.       — Ты можешь встать, Чонгук. — Твёрдо произносит доктор, интонацией выделяя каждое слово.       — Как, — внезапно выплёвывает альфа, исподлобья уставившись на Хосока. — Чёрт, как?!       Лицо психотерапевта, которое до этого ничего не выражало, преображается за счёт ухмылки.       — Ну, раз ты уже построил башню, какой может быть выход? — Хосок тушит бычок сигареты с глухим шипением, не отрывая глаз от Мерседес. — Скинься с неё.       Чужие слова впились в Чонгука не хуже клещей. Только в отличие от паразитов, они скорее давали, а не высасывали — альфа мог часами размышлять, будь то прогулка или время перед сном.       Он долго пялился в потолок, прислушиваясь к шуршанию Чимина из приоткрытой двери кабинета. Звуки грифеля карандаша, пока омега делал заметки, и перелистывание страниц книг каким-то образом успокаивали сознание альфы.       Уже в полусне Мерседес слышал, как муж забирается на свою половину кровати, тут же прижимаясь к спине или боку Чонгука.       — Не ходи босиком, — хриплый шёпот альфы нарушает приятную тишину спальни. — У тебя лодыжки холодные.       — Откуда ты знаешь? — так же негромко посмеивается Чимин, потираясь пятками о чужие голени.       — Знаю, — ворчание затихает, когда омега просовывает ладони под пижаму Чонгука, принимаясь ласкать гладкую кожу спины, массируя поясницу и пересчитывая позвонки.       Они засыпали примерно в одинаковое время, однако Чимин всё равно умудрялся просыпаться раньше, чтобы успеть позаниматься йогой и встретить Пабло.       По утрам маленькая семья Мерседес всегда устраивала плотные завтраки, во время которых юноша рассказывал свежие сплетни и старательно набивал живот.       — Могу ли я рассчитывать на выходные в день Рождества и после него?       Супруги на секунду встречаются глазами, и этого хватает, чтобы Чимин посмотрел на встревоженного Пабло и успокаивающе ему улыбнулся.       — Конечно, малыш, развлекайся. Мы с Матадором справимся, — луноволосый наклоняет голову, вспомнив о ещё одной просьбе помощника: — Разве ты сегодня не отправишься домой пораньше?       — О, да! Мне нужно будет позаботиться о своей бабулите, — карие глаза юноши расцветают садом из нежности и лёгкой тоски.       Омега понимающе кивает, в порыве сочувствия тянется к Пабло и потирает его сцепленные в нервный замок ладони.       — Бабулита очень старенькая?       — Как сморщенный изюм, — чужой обречённый вздох выбивает из Чонгука громкое фырканье, на что Чимин резко поворачивается к мужу и смотрит на него страшными глазами.       Тот сразу же поднимает ладони в раскаянии и искренней капитуляции перед омегой.       — Нет, нет, это правда очень смешно, — практически скулит Пабло. — А ещё у неё есть черепаха Шарлотта, и бабулита любит целовать её в губы, — юноша морщится и суёт два пальца в рот, делая вид, что его тошнит. Это не мешает ему буквально через пару мгновений вернуться к дополнительной порции кекса, которую любезно доложил Чимин.       — Святая Мария, а бабулита та ещё штучка, — Чонгук играет бровями, — может мне стоит с ней познакомиться?       — Будете устраивать гонки на колясках? — невозмутимо интересуется омега, на что Пабло, привыкший к их полуподразниваниям-полуфлирту, неприлично громко хрюкает. Шоколадные крошки вылетают из набитого рта, как дробь, и Чимин не может сдержать собственного смешка.       — Очень грубо, сеньор Мерседес, — Чонгук отчитывает мужа, однако в его глазах отчётливо заметны искорки веселья и удовольствия от их словесных баталий.       Это напоминает о времени, когда супруги только-только притирались друг к другу, прощупывая границы дозволенного. Кажется, что тогда у них не было никаких забот, кроме зарождающихся чувств и столкновения двух философий. Тогда это казалось трагедией, достойной мирового масштаба.       — Сеньор Пак, если ты продолжишь напрашиваться на свидания с хорошенькими бабулитами, — омега подкрепляет наигранно учтивый голос невинным пожатием плечами.       — О, правда? — вкрадчивый голос альфы как по команде посылает табун мурашек по загривку Чимина. — Ревнуешь, Нино?       — Пока на твоём теле нет татуировки с моим именем — да, — блондин отправляет Чонгуку воздушный поцелуй и встаёт из-за стола, чтобы убрать остатки еды в холодильник. Он кусает губы, чтобы не рассмеяться, и не замечает чужого оценивающего прищура.       Пабло неловко прочищает горло, обращая на себя внимание, а затем с напускным энтузиазмом вскакивает из-за стола.       — Что ж, тогда мы с сеньором Чонгуком отправимся в рехаб!       — Вернёшь мне мужа после обеда? — тут же интересуется Чимин, окольцованными пальцами зачёсывая отросшие светлые пряди назад. На вопросительный взгляд альфы он объясняет: — Я хотел убраться в саду. Думаю, девочкам будет лучше, если я срежу остатки бутонов и укрою корни до весны.       — Неугомонный. Девочки могут постоять за себя остаток зимы, поверь, Нино, это не виноградники, — ворчливо предупреждает Матадор, тем не менее, не отказываясь от просьбы мужа.       — Я тебе не верю. Хочешь, чтобы девочки страдали? — категорично парирует омега, опираясь поясницей и ладонями о кухонный гарнитур.       Под очередную зарождающуюся перепалку Пабло бросает сиплое: «Я скоро» и пропадает в поисках уборной.       Чонгук откидывается на спинку коляски и укладывает предплечья на подлокотники, задирает упрямый подбородок. Он осматривает Чимина с ног до головы, отмечая, что омега, наконец, вновь начал набирать вес.       Короткие шорты не скрывали молочную кожу полных бёдер, которая так контрастно выглядела по сравнению с собственными, и во рту альфы буквально собиралась слюна. Он отметил и полоску мягкого живота омеги, пристально уставившись на него, когда Чимин потянулся к портативному радио, что стояло на верхней барной полке и тихим фоном играло что-то соблазнительно-блюзовое.       — Нет, хочу, чтобы мой омега лишний раз не подвергал себя опасности.       — А я хочу закончить уборку в этом году, чтобы не переживать о каких-либо делах. Рождество уже на следующей неделе, — Чимин недовольно фырчит, настраивая волну, но спустя несколько секунд отвлекается и между делом бросает Чонгуку: — кстати, Исыль сказал, что передаст в качестве подарка фирменную индейку на рождественский стол.       Чонгук вскидывает брови, а его пристальный взгляд темнеет.       — Фирменную индейку?       — Да, — Чимин кивает, хотя кажется, что он и сам не до конца понял мотивы старшего омеги, и неуверенно смотрит на альфу через плечо: — он сказал, что индейка фаршируется яблоками и апельсинами, а затем долго томится в духовке. Она имеет какое-то значение?       — О, Нино, — выдыхает альфа. Его глаза лукаво блестят, а язык толкается под нижнюю губу, — определённо имеет, — на вопросительный взгляд медовых глаз он продолжает, намеренно растягивая концы слов: — знаешь ли… Каждое Рождество сеньоры Мерседес запекают фаршированную индейку не только из-за изумительного вкуса, но ещё и потому, что она несёт в себе очень любопытный символизм и приятное пожелание.       — Правда? И какое же? — настороженно любопытничает Чимин.       Чонгук важно подзывает супруга поближе. Тот подозрительно щурится и отрицательно ведёт указательным пальцем из стороны в сторону, из-за чего альфа выдаёт мелкий смех и покачивание головой. Он пожимает плечами, мол, «ну как хочешь», а затем нарочито невозмутимо делится фамильным секретом:       — Считается, что омега, который съест самый большой кусок фаршированной индейки, — обязательно забеременеет в наступающем году.       Рваный вздох и поражённый смешок Чимина свидетельствуют о том, что Чонгук достиг своей цели.       Альфа внимательно следит за реакцией мужа, подмечая малейший дискомфорт в выражении лица или позе луноволосого. Он выучил прошлый горький урок, когда из-за собственных неосторожных слов в фундаменте их отношений возникла огромная трещина.       Матадор испытывал благоговение перед Чимином, его личностью и его телом. Он понимал, что беременность — огромный труд в первую очередь для омеги, а тот сейчас и так тратил слишком много сил на обустраивание их дома.       Для альфы была бы огромная честь, реши Нино иметь с ним общих детей. Неважно, через год или через пять лет, одного или троих. Чимин и только Чимин решал, готов ли он разделить отцовство с Чонгуком, и тот лишь покорно склонял голову перед тихой, но величественной силой своего мужа.       Чимин, несмотря на опасения, лишь растягивает губы в загадочной улыбке.       — Видимо, папа очень заинтересован во внуках… — полушутливо кидает омега и прежде, чем альфа находится с ответом, суетливо бормочет: — … подожди, Матадор, это же наша с тобой песня… — тянется к радио и прибавляет громкость, пока вся кухня не погружается в сладкий голос певицы.       Чимин тут же оборачивается к Чонгуку и принимается подпевать, прогибаясь в талии и кошачьей походкой приближаясь к мужу.       Мерседес не может скрыть довольной ухмылки, когда омега кружится вокруг, заключив его шею в кольцо своих рук. В какой-то момент он седлает альфу, покачиваясь на его бёдрах, заслуживая крепкую хватку на собственной талии и обжигающий взгляд. Луноволосый приближается к лицу супруга и шепчет практически в губы:       — Только ты… Можешь слышать мою душу… Только ты…       Чонгук не выдерживает и обхватывает челюсть омеги ладонью, крепко фиксируя её, а затем анималистично впивается в омежий рот. Чимин тихо стонет и приподнимается на цыпочках от поражающего удовольствия, которое растекается по венам. Он отвечает с не меньшим пылом и зарывается в волосы на затылке альфы.       Поцелуй на вкус как сахарный кекс, но по ощущениям — второе пришествие.       Возбуждение, так часто игнорируемое Матадором в последнее время, наконец высвободилось наружу.       Он посасывал и облизывал плюшевые губы мужа, словно большой чёрный кот, который любовно игрался с тупой жертвой перед тем, как выжрать её сердце. Только в отличие от животного, Чонгук не хотел жрать — он желал Чимина, как желают Бога или жизнь, счастливым и полным плодородия, здоровья, любви.       Шумный выдох омеги через нос и его осоловевшие глаза, как подтверждение полной потери ориентира на какое-то мгновение, вынуждают альфу отпрянуть с громким влажным звуком. Чимин тянется за ниточкой слюны, что связывает их рты, и ловит её языком. Он не позволяет мужу отстраниться дальше, чем на несколько сантиметров, и прижимается лбом к чужому, хрипло мурлыча:       — Очень хорошо.       — Я рад, что мои навыки остались на прежнем уровне, — хохочет Матадор, ослабляя хватку на лице Чимина.       — Мы могли бы практиковаться чаще, знаешь? — обольстительно предлагает омега, и Чонгук с готовностью кивает:       — Звучит потрясающе, но только если Пабло не будет прятаться за дверью, пока мы занимаемся своими делами.       — Эй!       Тут же слышится смущённое восклицание помощника, и Чимин звонко смеётся, уткнувшись в альфье плечо.       — Боже, малыш, извини!..

***

      — Всё ещё не могу смириться с тем, что ты не веришь мне, — Чонгук недовольно морщит нос и осматривает территорию сада, пока Чимин, подобно чересчур ретивой собаке, носится вокруг с секатором и мешком для мусора. — Как будто это ты полжизни провозился в земле, а не я.       — Дело не в опыте, Матадор, а в ощущениях, — поучительно выдаёт омега, трамбуя сухие ветки, — а вдруг придут морозы? Я буду чувствовать себя виноватым, что не сделал всё, чтобы позаботиться о своём хозяйстве.       — Если все будут вести хозяйство так, как они чувствуют, а не так, как нужно, то следующей весной мы будем сосать…       — Нет, замолчи, — Чимин практически рычит и несколько раз шлёпает альфу по бицепсу, на что тот выгибает бровь и принимается стряхивать всё, что налипло на одежду от пыльной перчатки мужа.       — Святая Мария, этот омега…       — Жалобы, пожелания, предложения? — учтиво интересуется луноволосый, хлопая ресницами. — Считаешь себя последней банкой Кока-Колы в пустыне?       Острый секатор в его руках выглядит особенно устрашающе, несмотря на смазливое выражение лица.       Матадор осматривает супруга с ног до головы и покачивает головой, старательно сдерживая весёлую ухмылку.       — Твоё хозяйство — твоё дело.       — Так-то.       Чимин продолжает заниматься своими делами, пока альфа опирается виском о пальцы и выдыхает вместе с неверящим смехом:       — Последняя банка Кока-Колы в пустыне?.. Нино… — омега в ответ лишь громко смеётся и подмигивает, на секунду отвлекаясь от сбора мусора.       Несмотря на то, что с виду мужья казались абсолютно разными, их темпераменты постепенно притёрлись и подходили друг к другу, как ноготь и мясо. Они оба имели лёгкую возбудимость, из-за чего окружающим их диалоги напоминали, скорее, горячие перепалки. Однако высокая гибкость ума и большое количество времени, которое они провели бок о бок, позволяли мужьям с лёгкостью читать настроение друг друга по жестам и интонации. Они тонко чувствовали точку невозврата и тушились прежде, чем костёр из эмоций становился неуправляемым.       — У меня закончились мешки, — Чимин проходит мимо Матадора и скрывается в сарайчике, который мужья использовали как склад для вещей, что оказались слишком громоздки для дома или требовались не так часто, чтобы занимать место в коттедже.       — Будь осторожен, Нино.       Чонгук откидывается на спинку коляски и принимается шариться по карманам пальто в поисках мятной жвачки. Она не могла в полной мере избавить альфу от вредной привычки курения, но неплохо справлялась с оральной фиксацией.       Первое, что отвлекает его от распаковывания пластинки, — глухой шум из садового домика и короткий вскрик омеги.       Сарай с самого начала не заслуживал доверия Чонгука. Мерседес был внутри несколько раз: когда только присматривался к покупке и риелтор деловито водил его везде, где было возможно, и уже после приобретения коттеджа. Альфа контролировал рабочих и самолично расставлял вещи по невысоким металлическим стеллажам, отмечая их неустойчивость из-за старого пола. Кое-где деревянный настил и вовсе прогнил, и Матадор не единожды думал о том, чтобы полностью переделать помещение, прежде чем полноценно использовать его.       — Блять… — он ругается и с усилием вытягивает шею, пытаясь высмотреть хоть что-то в небольшом окошке домика. — Чимин! Что случилось?       — Всё под контролем! — судя по дрожащему голосу, омега неумело врал, пытаясь успокоить мужа.       Последующий грохот, сдавленный визг и истошный вопль Чимина, от которого органы Чонгука холодеют, на мгновение выбивают альфу из колеи.       Его глаза стекленеют, а горло сжимается спазмом ужаса и беспокойства за жизнь мужа.       — Нино… — он сипит и как обезумевший бросается толкать коляску вперёд.       Ладони крупно дрожат и соскальзывают, из-за чего Чонгук несколько раз грязно матерится. Сердце бешено бьётся в груди, будто вот-вот выскочит. Оно на инстинктивном уровне требует убедиться, что с Чимином всё в порядке, что он живой и здоровый, что трескотня и крик — это всего лишь игры больного разума.       Рыхлая почва и ковёр из сухоцветов вовсе не облегчают задачу альфы. Колёса предательски застревают в колее, и Чонгук думает, что так беспомощно он ощущал себя разве что в самом начале.       Он издаёт гортанный стон и закидывает голову назад, ощущая, как в уголках глаз собираются злые слёзы.       Отчаянный.       Бесполезный.       Слабый.       Заслуживает ли он Чимина, если даже не может уберечь его от опасности?       Может ли он называть себя полноценным человеком, когда его тело — всего лишь физическая оболочка, кусок плоти, не имеющий воли?       — Блять, давай же… Молю, Святая Мария!       Чонгук упирается ладонями о подлокотники, сжимает их до побеления пальцев и тупой судороги.       По его венам течёт чистый адреналин, а всепоглощающий страх за омегу и понимание, что он нужен ему здесь и сейчас, вытесняют жалость к себе и всё рациональное.       Плед на его ногах соскальзывает вниз, когда стоическим усилием альфа разгибает колени и с мученическим хрипом тянет тело вперёд.       Он успевает сделать два широких шага по направлению к сарайчику, прежде чем ботинки цепляются за упавшее полотно.       Чонгук падает лицом вперёд, ощущая, как от столкновения с холодном землёй остаток воздуха разом вышибает из лёгких.       Он плачет.       Сжимает ладонями пожухлую траву, держась за неё, как пятилетка за штанину отца, и открывает рот в беззвучном крике, пачкаясь сырой землёй.       — Нино…       Его всего перекручивает, будто альфу кинули в огромную мясорубку. Мясо трещит и рвётся, а душевная боль становится почти невыносимой в приступе горько-солёной истерики.       — Боже, Матадор?       Чужой сдавленный выдох вынуждает Чонгука приложить последнее усилие и задрать голову так высоко, что шейные позвонки простреливают резким спазмом.       Пульсация в районе носа нарастает, отдавая глухой болью в затылок и виски, и альфа чувствует, как по губам и подбородку течёт тёплый ручей из крови.       Но, что гораздо важнее любой травмы…       Чимин.       В этот момент кажущийся таким маленьким и испуганным, что альфа буквально перестает дышать, хрипя от нахлынувшего облегчения.       Лицо омеги в пыли, щека и шея рассечены длинными царапинами, а тело дрожит от пережитого стресса.       В его руках не менее испуганные котята, которые время от времени протяжно мяучат.       Опешившими глазами, в которых Чонгук отчетливо видит каждую эмоцию, Чимин переводит с пустой коляски на альфу, растянувшегося в паре метрах от неё.       Он всё понимает.       Чонгук позорно всхлипывает и роняет голову обратно на землю.       Горькие рыдания сотрясают сильное тело, пока Чимин кидается к нему, рухнув на колени.

***

      Когда воздух становится теплее, а цветочные поля окрашиваются в жёлтый и лиловый, все знают, кто тому виной.       У весны по праву самые долгожданные объятия. Вдоволь отдохнувшее солнце заступает на смену, растягивая световой день до максимума, как будто понимая, что всё живое особенно сильно нуждается в витаминных лучах. Каждая мушка старается выползти на поверхность, чтобы вдоволь погреться.       По мере того, как дни сменяют ночи, мать-природа нежно будит заспанную Испанию. Под её щедрыми руками расцветают гектары лаванды, а кроны плодовых деревьев покрываются нежными лепестками цвета айвори.       Фермерский сезон открывается под звоны фужеров и громкие молитвы о хорошем урожае.       Повсюду пахнет костром, фруктовым пивом и счастьем.       Лёгкие порывы ветра то и дело треплют цветущую вишню во дворе реабилитационного центра, устраивая молочно-розовый дождь. Окно одной из палат открыто настежь, из-за чего горсть цветов умудряется попасть внутрь, рассыпаясь прямо на подоконник и пол. Чонгук внимательно наблюдает за ними.       Альфа сидит на кушетке, сложив руки перед собой и наклонившись корпусом вперёд.       Чёрная ткань рубашки плотно облегает напряжённые мышцы спины и трицепсов.       Прошло совсем немного времени с тех пор, как он вновь начал заниматься утренними тренировками во дворе, но результат уже несказанно радовал.       Это было не самым важным его достижением, однако Чонгук искренне гордился каждым своим шагом.       В буквальном смысле.       С того дня, когда перепуганный Чимин привёз альфу в реабилитационный центр, переполошив весь персонал на смене, прошло чуть больше трёх месяцев.       Пока травматолог накладывал гипсовую повязку на нос Чонгука, Чимин успел рассказать доктору Чон и доктору Кастильо, что именно произошло.       — … Я и не подозревал, что кошка вдруг решит занять садовый домик. Она отдыхала там время от времени, но сделать гнездо на самом верху и родить там котят… — омега тихо зашипел, когда ватная палочка с антисептиком коснулась его царапин. Хосок тщательно обрабатывал раны, в то же время внимательно слушая историю луноволосого.       — Возможно, она выбрала это место как самое безопасное. Наверняка в домике темно, и вы не так часто бываете там, чтобы это её беспокоило, — задумчиво говорит доктор Вилмут.       — Да, скорее всего, — Чимин устало вздыхает. Он скашивает взгляд на мужа, который неотрывно смотрит на него. — Я споткнулся о гнилую половицу и упал, инстинктивно схватившись за ближайший стеллаж. Он пошатнулся, но я не обратил внимания, и использовал его в качестве опоры, пока поднимался на ноги. В конце концов он свалился на меня вместе со всем её выводком. Хорошо, что там было не так много вещей и никого из нас не раздавило…       — Да, раздавило только нос Чонгука, — с фырканьем бросает Хосок. Он покачивает головой и с возмущённым взглядом поворачивается к альфе. — Знаешь, когда я говорил тебе скинуться, я имел ввиду не буквально.       Мерседес молчит.       На короткое мгновение он переглядывается с Чимином, и ему хватает нетерпеливого кивка, чтобы прочистить горло и пробормотать низким голосом:       — Я упал не с коляски.       Доктор Вилмут складывает руки на груди и хмурится.       — Что это значит?       В этот момент в глазах психотерапевта зажигаются искры понимания, и он приподнимает брови. Его губы растягиваются в торжествующей улыбке, и он кладет ладонь на плечо коллеги. Тот оборачивается с вопросительной миной.       — Так значит… В следующем году участвуешь в пешем марафоне?       На поддразнивание Хосока альфа издаёт громкий смешок. Если бы не предупреждение травматолога оставаться в одной позе, то Чонгук наверняка бы покачал головой.       — Насчёт марафона не уверен, но мысли о том, чтобы сесть за Линду, добраться до виноградников и как сумасшедший бегать от кустика к кустику, вдыхая полной грудью, присутствуют.       — О-о-о, что я слышу, сеньор Мерседес… — одобрительно тянет психотерапевт, поигрывая бровями.       В тот день из больной надежды родилась здоровая уверенность.       Пусть Чонгук совершенно очевидно был спровоцирован норадреналином и страхом за жизнь омеги, однако в его голове рухнул барьер «если не получалось раньше, значит не получится и сейчас».       — Не нужно сидеть сложа руки и ждать, пока полностью вернётся чувствительность, — доктор Вилмут назначил альфе новые занятия, в которых отныне преобладала физическая нагрузка, гимнастика и массажи. — Ходить — дело последнее, сеньор Мерседес. Прежде всего, нужно научиться падать.       И если с ногами Чонгук имел какие-то проблемы, то с руками и торсом — абсолютно никаких. Со временем он научился грамотно распределять нагрузку: рывками подтягивать собственное тело в любую позу, самостоятельно перебираться с кровати на коляску, подниматься, опираясь о поручни и чужие руки, пока, в конце концов, не перешёл на костыли.       Покалывания в районе голеней и пальцев, которые раньше альфа стоически игнорировал, стали наведываться гораздо чаще, вызывая ощущение парадоксального онемения.       Бывали дни, когда бороться было особенно сложно.       Чимин никогда не забудет, когда он услышал грохот падающего тела и побежал в сторону спальни, когда уже в коридоре его перехватили чужие руки. Он яростно дёрнулся, а лицо омеги исказил гнев вперемешку с болью.       — Пабло! — мелодичный голос осип, но в нём всё ещё отчётливо звучали требовательность и непримиримость.       Несмотря на молодой возраст и обычно дурашливое поведение, глаза Пабло светились глубокой мудростью.       — Нет, сеньор Мерседес. — Юноша слегка потряхивает омегу за плечи, чтобы тот попытался сосредоточиться на чужих словах:       — Ваша помощь важна, безусловно. Никто и никогда не станет отрицать. Но есть этапы, моменты, через которые сеньор Чонгук… Пабло морщится, пытаясь подобрать слова, пока Чимин тихо всхлипывает, прижимая сложенные в беззвучной молитве ладони к губам.       — … Через которые он должен пройти в одиночку. Чтобы двигаться дальше, понимаете? — омега отрывисто кивает, прислушиваясь к шёпоту.       Некоторое время они молчат, пока омега собирается с мыслями, всё ещё мелко вздрагивая.       — Я просто… Устал, — блондин горько сглатывает и поднимает опухшие веки на помощника, опасаясь увидеть в глазах напротив осуждение: — но это не значит, что я несчастлив или не люблю Чонгука. Только на небесах знают, как сильно я люблю этого мужчину, малыш.       — Конечно, — без единой секунды на размышления отвечает Пабло. Его речь сбивчивая и пылкая в искренней попытке утешить омегу: — я знаю, о чём вы, я видел много пар с похожей ситуацией. Вы с сеньором Чонгуком… Он готов целовать землю, по которой вы ходите. Он бы понял ваши чувства, я уверен. Любой бы понял. Не вините себя за то, что Вы — человек.       Чимин долго плакал.       Он ощущал, как вместе со слезами испарялась и непрожитая скорбь по их прежней жизни, освобождая огромное количество места для новых воспоминаний, которые им с альфой ещё предстояло создать.       В душе омеги не таилось сожалений и обид на мужа, он был абсолютно честен с собой и окружающими людьми. Если бы его вновь поставили перед выбором остаться с Чонгуком или вернуться в Корею, то он даже не стал бы думать.       В рождественский вечер Мерседес непривычно мало разговаривали. Вместо слов говорили почти непрерывные касания и ласки — Чимин сбился со счёта, сколько раз Чонгук целовал ладони омеги и как большой чёрный кот настойчиво потирался о тонкие запястья, преданно заглядывая в лицо мужа.       Вместе с тем, как усердно Чонгук подстраивался под реалии их новой жизни, его некогда поблёкшая любовь к музыке вновь окрасилась в насыщенные цвета.       Незадолго до переезда Чимин нанял рабочих и с тёплого разрешения Исыль велел перевезти пианино альфы из особняка Мерседес в их новый дом.       Поначалу Чонгук просто перебирал клавиши татуированными пальцами, будто заново знакомясь с музыкальным инструментом, однако спустя некоторое время стены нового дома уже наизусть выучили произведения золотой классики.       После праздничного ужина, во время которого омега съел два сытных куска фаршированной индейки, заслужив счастливую ухмылку мужа и глаза, полные довольного орехового блеска, они вдвоём устроились в гостиной.       Пабло, как и было оговорено, проводил время со своей семьёй, получив свой пакет с подарками от семьи Мерседес ещё за пару дней до праздника.       Чимин сидел на мягком, обшитом шоколадным вельветом кресле, подобрав под себя босые ноги, с любовью наблюдая за Матадором. Альфа то и дело неодобрительно сверкал глазами в сторону голых щиколоток мужа, поигрывая подушечками пальцев по клавишам настроенного инструмента.       В какой-то момент омега мягко поднимается и неслышно подходит к мужу. Он обвивает по-прежнему сильную шею ладонями и низко наклоняется, роняя светлые пряди на смуглое лицо Чонгука.       — Сыграешь мне?       — Что сыграть, Нино? — с готовностью подхватывает Чонгук, усаживая супруга к себе на колени и мягко целуя чужое обнажённое плечо.       — Что угодно, — бормочет омега.       Чонгук тянется к глянцевой красотке с заминкой в несколько секунд. Он нерешительно замирает, а затем принимается за игру.       Пока первые ноты танцуют в воздухе, гонимые рукой Матадора, луноволосый откидывается на грудь мужа. Он ощущает чужое спокойное сердцебиение и прячет нос в воротнике тёплого свитера — один из подарков мужу на Рождество.       Веки омеги трепещут, а затем лениво опускаются, откидывая тени длинных ресниц на розоватые щёки.       Тёплые огни гирлянд росой переливаются на высоких окнах и пушистой ели, горделиво расположившейся прямо посередине просторной гостиной.       — Есть легенда, рассказывающая о Луне, которая очень сильно хотела стать матерью, и цыганке, до безумия влюблённой в мужчину. Женщина чувствовала себя настолько несчастной, что согласилась на предложение Луны: та обещала свести её с любовником, но взамен цыганка должна была отдать своего первенца. Всё получилось, и когда цыганка родила сына, он оказался совершенно белокурым и светлокожим, в отличие от своего отца-цыгана. Тогда он убил супругу, посчитав, что она ему изменила, а ребёнка оставил на вершине одной из скал, обрекая на голодную смерть. Луна забрала сына себе, и отныне, когда малыш был доволен и сыт, на небе виднелась полная молочная Луна, а когда мальчик плакал, то она превращалась в месяц, чтобы успокоить и укачать его…       — Hijo de la Luna, — выдыхает Чимин.       Мерседес улыбается и продолжает играть, наполняя пространство нежной мелодией.       Когда последние ноты растворяются в воздухе, омега задумчиво смотрит куда-то в сторону и аккуратно поглаживает затылок мужа, прочёсывая отросшие мягкие пряди.       — Чонгук?       — Да? — нетвёрдым голосом отзывается альфа.       Чимин молчит, как будто внутри него слишком много всего и сразу. Он находит татуированную ладонь Чонгука и несмело сплетает их пальцы.       — С тех пор, как папа умер и я приехал в Испанию, я почти что каждый день думал о том, где же на самом деле мой дом, — омега практически шепчет, не в силах говорить в полный голос. — Сначала мне казалось, что ты и твоя семья лишили меня его, и я так сильно ненавидел вас за это.       Мерседес виновато кривит губы, с болью вглядываясь в лицо Чимина.       Затихшие голоса в голове альфы просыпаются, принимаясь нашёптывать его темнейшие страхи. Они уже знают о самых уязвимых местах и безжалостными пираньями впиваются в только-только зажившие раны.       Не жалеет ли Чимин о том, что оставил родину и брата?       Действительно ли он так счастлив, каким кажется со стороны?       Не тяготит ли омегу забота о Чонгуке?       — Но когда я вернулся в Корею, — Чимин сглатывает и переводит акварельные глаза на мужа: — я почувствовал себя ещё более чужим.       Чонгук раскалывается напополам от того, что ему одновременно бесконечно горько за Чимина, а с другой стороны он испытывает облегчение.       — И я понял, что на самом деле мой дом там, где моё сердце.       Мужья неотрывно смотрят друг на друга.       — Раньше мой дом был рядом с отцом, потому что моё сердце не знало любви сильнее, чем ребёнка к родителю. Но теперь…       Чимин шмыгает носом и пожимает дрожащие плечи.       — Теперь я понял, что есть и другая любовь. Не хуже и не лучше, просто другая. Я люблю тебя, Матадор. И раз моё сердце принадлежит тебе, то теперь ты — мой дом. Куда бы мы ни спрятались и с чем бы нам ни пришлось столкнуться, если однажды эти стены рухнут, даже если рухнут небеса, то я не лишусь своего дома.       Чонгук наклоняет голову и свободной подрагивающей ладонью аккуратно стирает влажные дорожки слёз с щёк омеги.       — Я люблю тебя, Нино. И это значит, что я сделаю всё, чтобы в твоём доме тебе было безопасно и спокойно, — он прижимает их переплетённые руки к губам, пока Чимин укладывается на груди мужа, тихо всхлипывая.       — Я верю тебе.       С принятием собственных слабостей к Чимину пришло озарение, что на самом деле он может использовать их как огромную силу и мотивацию для альфы.       В одну из бессонных ночей, когда Чонгук ощущал себя особенно паршиво, омега шёпотом делился о самом сокровенном:       — Мой отец говорил, что тот, кто не умеет держать удары судьбы — ничего не стоит.       Венчальное кольцо блестело в лунном свете, пока хрупкий сеньор водил по гладко выбритому подбородку и напряжённым мышцам альфьей шеи.       В глазах Мерседес от боли бушевал лес и трещали корни, но альфа всё равно упрямо вслушивался в неторопливую тихую речь омеги.       — Он был самым сильным альфой в моей жизни. Не столько физически, сколько духом, — Чимин аккуратно зачёсывает чужие кудрявые пряди. По пустому взгляду омеги можно понять, что тот сейчас где-то глубоко в воспоминаниях. Спустя полминуты он возвращается обратно, но лишь для того, чтобы прижаться к Чонгуку как можно крепче. — Этим вы похожи.       — Вряд ли, — горько сглатывает альфа, обнимая Чимина так, словно тот вот-вот растает.       — Я ведь знаю, — омега мягко его журит и наклоняется к чужому лицу, чтобы оставить на смуглой коже воздушные, едва ощутимые поцелуи. — Я навещал родителей, пока был в Сеуле. Немного убрался на могилах и просил здоровья, а ещё рассказывал про то, как сложилась моя жизнь и какой достойный у меня муж. Я пообещал, что когда-нибудь мы с тобой привезём много внуков, чтобы всей семьёй почтить память моих предков.       — Нино-о-о… — тяжёлый вздох Чонгука наполнен искренним сожалением. Он утыкается носом в мягкую омежью ладонь и негромко спрашивает: — Ты говорил, что совсем не помнишь своего папу?       Жест альфы кажется луноволосому настолько трогательным и уязвимым, что он жмурится на пару мгновений, усмиряя внутреннюю бурю из эмоций.       — Нет, — он качает головой, — беременность была незапланированной, а роды тяжёлыми и долгими. После них у омеги открылось кровотечение, и он умер на следующие сутки. Я часто думаю о том, что он провёл меня в этот мир ценой собственной жизни, и я благодарен ему за это каждый день.       — Я тоже, — едва слышный шёпот Чонгука трогает самые глубины необъятной души Чимина.       Лицо луноволосого светится от искренней улыбки, пока тот продолжает ласкать альфу.       — Но Кихо любил меня за двоих. Несмотря ни на что, я никогда не чувствовал себя обделённым, — Чимин глубоко вздыхает, ощущая от мужа запах шоколадных сигарет.       Они оба молчат некоторое время, пока Мерседес не вспарывает тишину острым вопросом:       — Чем занимается клан Пак?       В интонации альфы нет презрения, лишь чистый, ничем не обременённый интерес, но несмотря на это Чимин отвечает далеко не сразу. Он аккуратно накручивает чёрную прядь волос на указательный палец, не отвлекаясь при этом от диалога.       — Через пункты, которые курируются нашими наёмниками, отмываются огромные деньги, настолько большие и грязные, что иногда даже страшно думать, — омега поднимает глаза, всматриваясь в нечитаемое выражение лица Чонгука, — мы называем их «точки чистоты» или «точки Ноль».       — Поэтому ты решил получить именно экономическое образование? — осеняет Мерседес, когда он складывает пазлы воедино.       — У Кихо не было предубеждений касательно субгендера, — подтверждает Чимин. — При благоприятном развитии событий я должен был бы взять управление кланом в свои руки. Иметь академические знания в сфере финансов при таком раскладе — необходимость.       Матадор раздумывает некоторое время, а затем снова спрашивает:       — Легализация происходила через «торговлю»?       — Если суммы не превышали определённое значение, то да.       — Определённое значение?       Чимин задумчиво мычит.       — Быть может, не больше уставного капитала Mercedes&Vins.       Изумлённый смешок альфы заставляет блондина растянуть губы в незлой ухмылке.       — А что же с суммами, которые превышали наш уставной капитал? — с задиристыми нотками интересуется Чонгук, на что получает наигранно невинное пожатие плечами.       — Оффшоры, — Чимин наклоняется к альфе и почти шепчет ему на ухо: — но все вокруг и дальше могут думать, что я выучил испанский из-за мысли, что когда-нибудь богатый сеньор возьмёт меня на капоте красной Феррари, а не потому что на моё имя оформлена компания в Коста-Рике.       — Чёрт возьми, Нино, — сокрушительно ругается Чонгук, жмурясь одновременно и от обжигающих образов их секса, и от внезапных догадок. — Тебе на самом деле никогда не нужны были деньги… Ты мог купить контрольный пакет акций Мерседес за собственную наличку.       Омега тихо фыркает и сплетает их ладони, по привычке ищёт кольцо на безымянном, чтобы в успокаивающем жесте потереть металл между пальцев.        — Ну, не то чтобы за наличку, — Чимин глубоко вздыхает, его взгляд становится тяжелее, наполненный осознанием всей серьёзности: — мы чистим деньги преступников, Матадор. Наркодилеров, коррупционеров, держателей борделей и казино. Ты был прав, говоря, что у всего нашего клана руки по локоть в крови. Заслуживаем ли мы наказания? — он вскидывает бровь, мелко покачивая головой. Его глаза светятся мёдом и горечью, голос плешивит: — Мы уже наказаны. Мы все уже наказаны.       Чонгук не выдерживает и пятёрней обхватывает затылок омеги, зарывается в мягкие волосы, притягивая его в защитном жесте.       Холодный нос Чимина тут же находит чужую бьющуюся жилку на шее и утыкается в неё, наверняка пуская табун мурашек по телу мужа. Он громко сопит и оставляет жадные клюющие поцелуи, ощущая, как быстро бьётся сердце альфы.       — Скоро, Чимин. Обещаю, скоро я встану на ноги, но только чтобы опуститься перед тобой на колени. — Чонгук практически задыхается, вжимаясь в хрупкое тело: — Мне так бесконечно жаль за свой язык. Я ничего не знал ни о твоей семье, ни о жизни, в которой ты вырос. Что бы там ни было, я не имел права судить тебя и твоего отца…       — … Мой Матадор, — горячо шепчет луноволосый. Он пытается отпрянуть, ощущая влажные дорожки слёз на сжатых мышцах альфьей челюсти, но тот лишь крепче обнимает омегу, не готовый встретиться лицом к лицу в уязвимом состоянии. — Я знаю, что ты изменился, и я вижу, чего стоит эта каждодневная война. Ты — мой альфа, мой мужчина, мой сеньор. Достойный, храбрый и сильный… Господи, только подумай о том, какие мы сильные…       Сбивчивый шёпот перемежается шорохом светлых простыней и неровным дыханием Чонгука.       Тяжёлые шторы этим вечером оказались обделены вниманием Чимина, а потому свободно пропускали яркий лунный свет через прозрачную тюль.       Создавалось ощущение, будто мужья Мерседес купались в ванной из парного молока: обнажённые бронзовые тела сплелись между собой, как в иллюстрациях эротических книг. Хотя эротики в этом было мало — сплошная чувственность, обжигающей спиралью закрученная где-то в паху.       Чимин рассказывал всё, о чём не успел до свадьбы, отныне не опасаясь встретиться с осуждением или презрением, в то время как альфа внимал каждому слову. Омега не мог видеть шелестящий лес, но телом ощущал каждый импульс: длинные пальцы, что аккуратно массировали скальп, тёплый воздух и короткие поцелуи, учащённое сердцебиение.       Многочисленные истории, с некоторых пор задвинутые омегой на дальние и пыльные полки сознания, оказались доверху наполнены яркими и искренними эмоциями. Детские страхи и судьбоносная встреча с Юнги, подростковый бунт и взращивание любви к себе, щедро сдобренное лелеянием Кихо, старшим братом и телохранителем, первый поцелуй назло и юношество.       Многое зависело от положения дел клана. Иногда Чимин неделями не выходил из резиденции, ведь появиться на публике означало собственноручно направить на себя дуло враждебной группировки. В другом же случае Намджун будил его в два часа ночи, практически стаскивая с кровати и волоча по коврам и лестнице, только чтобы успеть спрятать в подвале до того, как в дом нагрянут оперативные службы. Омегу увозили на другой конец страны, настолько далеко, что он сам не сразу понимал, где находится, а затем привозили обратно; учили стрелять, а потом завязывали глаза, лишь бы он не видел посиневшие трупы и море крови.       Пак Чимин — оранжерейный цветок, выращенный в окопе.       Чонгук Мерседес — солдат с сердцем льва, который взял на себя обязательство беречь цветок до конца своей жизни.       — Ты скучаешь по виноградникам? — когда они оба уже находятся на грани сна, осторожно спрашивает Чимин.       Он наклоняет голову набок, чтобы увидеть выражение лица альфы, осознавая, насколько опасен его вопрос.       Тот ничего не отвечает и даже не приоткрывает глаза.       Чимин думает, что муж уже уснул, и поворачивается обратно.       Только спустя несколько минут в спальне раздаётся хриплый шёпот:       — Безумно сильно.       Омега вновь вскидывается, осторожно переплетая собственную ладонь с татуированной.       — Хочешь… Хочешь я отвезу тебя туда?       Тяжёлые мысли Чонгука ощущаются практически физически.       — Нет. Пока что нет.       — Когда ты окажешься готов — я буду рядом, Матадор. — Обещание луноволосого звучит твёрдо и уверенно.       Мерседес улыбается уголками губ и кладёт свободную ладонь на низ мягкого омежьего живота, аккуратно притягивает мужа как можно теснее к собственному телу.       — Я знаю, Нино. Спасибо.       Тёплые воспоминания заставляют альфу погрузиться в приятную ностальгию, пока всё больше розовых цветов юркает в комнату под влиянием несильного сквозняка.       Когда несколько штук падают прямо на вычищенные до блеска ботинки Чонгука, в коридоре слышатся отдалённые голоса и приглушенный смех.       Мерседес сразу же отвлекается и вскидывает голову.       Его сердце начинает биться как бешеное, потому что альфа с первой же секунды узнаёт шумную компанию за дверью.       Когда быстрый стук нарушает тишину реабилитационной палаты, Чонгук прочищает горло и громко говорит:       — Войдите.       Говор по ту сторону стихает.       Сначала в помещение нерешительно заглядывает блондинистая макушка.       Чимин внимательно осматривает альфу с ног до головы, и только после чужого кивка проходит внутрь. Он кидает быстрый взгляд назад и сцепляет дрожащие от волнения ладони в замок перед собой.       Чонгук копирует его жест, сжимая мышцы челюсти до желваков.       Его жадный взгляд впивается в приоткрытую входную дверь, и только когда первый из посетителей, исключая Чимина, осторожно проходит внутрь, Мерседес шумно выдыхает.       Голубые глаза Мануэля суетливо поглощают брата, бегая от макушки и вниз. Омега прижимает ладонь к лицу, чтобы не дать сдавленным рыданиям вырваться наружу.       — Малявка совсем вырос. — Хриплый шёпот царапает горло альфы, но он не может не отметить, как всего за полгода младший стал ещё краше.       Мануэль цветёт, как вишнёвое дерево за окном, нежной и юношеской красотой. Она ещё не знает морщин и жестокости времени.       Старший много думал об их отношениях. Обстоятельства, при которых был рождён омега, и тот факт, что он всегда держался особняком, испытывая иррациональную вину за само своё существование, не позволили им как следует сблизиться. Чонгук только сейчас понял: на самом деле, у Мануэля существовало много причин для ненависти к каждому из семьи Мерседес, но каким-то образом омега оказался сильнее этого.       По рассказам Чимина альфа знал, что Мануэль нашёл в себе силы простить Исыль. И он надеялся, что однажды тоже заслужит доверие младшего брата, каких бы усилий это ни стоило.       Прилагая почти непреодолимые усилия, Матадор переводит изучающий взгляд дальше.       Тэхён плачет.       Чонгук почти уверен, что пару минут назад отчётливо слышал смех брата, но сейчас он видит, как крупные слёзы текут по лицу золотоволосого альфы.       Выгоревшие кудри стали ещё пышнее, а спина и плечи окрепли до такой степени, что могли соперничать с телом Мерседес-старшего.       За бицепс Тэлито до побелевших пальцев крепко держится Сокджин.       Матадор замечает поблёскивающее кольцо на безымянном пальце и ухмыляется уголками губ, поднимая веки на Диониса.       Тот почти сразу же понимает в чём дело и прикусывает толстые губы. Его глаза припухли от слёз, но непослушная улыбка расползается в ответ на чужую.       Чонгуку приходится вытянуть шею, чтобы как можно внимательнее осмотреть последнего гостя.       В родных карих глазах, которые он не видел почти что полгода, светится счастье в тесном переплетении с тоской.       Противоречивых эмоций настолько много, что Чонгук даже не сразу их различает — неужели когда-то он думал, что омега не способен на что-то столь глубокое, как искренняя любовь? Неужели он верил, что Исыль не любит его?       Мерседес-старший нащупывает трость, которая всё это время лежала рядом, и с усилием опирается о неё.       Движение, выработанное до автоматизма упорным трудом, не занимает дольше двух секунд и со стороны кажется сущим пустяком.       Чонгук боролся за него слезами, кровью и потом.       Когда он полностью разгибается, вставая с поскрипывающей кушетки, в палате слышатся несколько громких вздохов.       Альфа немного заваливается на левый бок, но в целом ощущает себя достаточно устойчиво благодаря дополнительной опоре.       Он замечает, как Чимин, который всё это время стоял в стороне, сжимает ладони в кулаки, напряжённо наблюдая за каждым действием мужа. Омега готов сорваться к Чонгуку в ту же секунду, как только тому понадобится помощь, но пока Мерседес чувствует себя достаточно комфортно. Сердце альфы переполняет любовь к омеге, который держит на своих плечах целый мир.       Каждый неровный шаг даётся ему с огромным трудом.       Доктор Вилмут сказал, что хромота может остаться с Чонгуком до конца жизни.       Альфа вспоминал, как в первые дни после травмы он даже не знал, сможет ли отныне есть и бриться самостоятельно.       Боль и неудобство не имели значения, пока на кону стояла такая награда, как жизнь.       Мерседес сразу же понимают, к кому так спешит старший сын.       Только когда Чонгук, наконец, оказывается рядом с подрагивающим омегой, тот торопливо смахивает слёзы и шмыгает носом, не в силах оторвать карие глаза от родного лица.       Исыль кажется ещё меньше, чем когда они виделись в последний раз.       Или он всегда был таким маленьким?       Дети привыкают смотреть на родителей снизу вверх, несмотря на момент, когда им приходится поменяться ростом.       Паутинки морщин стали ещё глубже, а лицо омеги сильно осунулось. Седина тронула тёмные волосы, напоминая о собственных серебристых прядях, которые альфа не собирался ни от кого прятать.       Чонгук протягивает свободную ладонь и ласково поглаживает худую щёку папы, на что тот всхлипывает и прикрывает красные веки.       — Я очень скучал, — искреннее признание даётся с удивительной лёгкостью.       Исыль вновь распахивает измученные глаза и приподнимает тонкие брови в изумлении.       Раньше Чонгук никогда не выражал привязанность так открыто.       — Я тоже скучал, Гуклито, — невооружённым взглядом можно было заметить, как омега борется с самим собой, чтобы не прильнуть к телу сына, не зная, как на это отреагирует сам Мерседес.       — Иди сюда, пап, м? — с влажным комком в горле бормочет альфа, поглаживая родителя по костлявому плечу и несмело предлагая свои объятия.       Исыль тут же крепко цепляется за сына, сжимая чёрную ткань в кулаках. Он рыдает, спрятав лицо на сильной грудине, пока Чонгук опускает голову и целует макушку омеги, вдыхая запах родителя.       Тот пах чем-то родным и в то же время абсолютно незнакомым. Он пах как дым из церковного кадила и пыльные страницы давно прочитанных книг; как спустя долгое время навестить место, которое подарило много воспоминаний.       Альфа ощущает нерешительные объятия со спины и тут же оборачивается.       Мануэль юркает куда-то в подмышку старшему брату, обвивая крепкий торс ладонями.       В это же мгновение Тэхён вместе с Сокджином обнимают омег, образуя небольшой кокон вокруг Чонгука.       Их маленькая Вселенная, тоже в какой-то степени возникшая после взрыва, выглядит до дрожи хрупко. Им нужно больше времени, чтобы превратиться в полноценные планеты, но начало уже положено.       Чимин смотрит на Мерседес акварельными глазами и на несколько секунд беспомощно обхватывает себя руками. Он делает бесшумный шаг назад и нащупывает ручку двери, чтобы выйти в коридор, однако негромкий, но твёрдый оклик рушит все планы.       — Нино.       Чонгук будто чувствует состояние мужа даже через разделяющее их расстояние. Он пристально и даже немного осуждающе наблюдает за омегой, который застыл трусливой косулей.       Семья расступилась, но только чтобы крайний из них притянул Чимина в самое сердце объятий, выбивая из луноволосого рваный вздох.       Альфа тут же ловит мужа, приподнимая чужой мягкий подбородок указательным пальцем.       — Если ты решил сбежать, то слишком поздно. Ты уже съел индейку и пообещал свозить меня на виноградники, — Чонгук бормочет это практически в губы омеги, на что тот качает головой и встаёт на цыпочки, чтобы оставить короткий поцелуй.       — Не хотел вам мешать.       Чужая ладонь отвлекает Чимина от лица альфы. Он наклоняет голову и принимает ласку, пока Исыль зачёсывает лунные пряди за ушко.       — Мешать, Чимин? — голос омеги пропитан недоумением и скрытым обожанием.       Чимин нерешительно смотрит на него, пока Исыль не наклоняет голову, опираясь лбом о чужой и заключая младшего в кольцо собственных рук.       — Ты — наша семья, — блондин прикрывает веки и уязвимо ссутулится, — ты никогда не будешь мешать, детка.       Мануэль первым решительно обнимает Чимина, укладывая подбородок на чужое плечо.       Омега ощущает уникальные духи младшего и запах Исыль вперемешку с шоколадными сигаретами. Кудряшки Тэхёна лезут ему в нос, отчего он почти что чихает, но солнечно-винный аромат Диониса успокаивает взбунтовавшиеся рецепторы.       Куда он собирался уйти?       Его дом прямо здесь, в объятиях родных людей и размеренным сердцебиением под щекой.

***

      — Наш сад уже почти расцвёл, хотя кажется, будто мы с Чонгуком убрали его всего пару дней назад.       Он был прав, когда сказал, что кустовые розы не нуждаются в суете.       Чимин раскладывает свечи в соломенные корзинки, то и дело отвлекаясь на беседу с Юнги. С некоторых пор омега не переносил канделябры и, украшая пасхальный стол, решил обойтись искусственными светильниками.       Хён согласно мычит и двигает камеру в сторону окна, показывая ливневой дождь, который накрыл вечерний Сеул, в отличие от солнечного утра Таррагоны.       — У нас всё ещё холодно. Большинство ходят в куртках, — Юнги пожимает плечами, когда фокус вновь переходит на него.       Омега с удовлетворением отмечает, что за последние месяцы брат набрал в весе и окреп. Вместо острых бледных скул на пиксельном лице можно было высмотреть розоватые щёки и мягкий подбородок; одежда больше не висела на худом скелете.       — О, я думаю, в Барселоне скоро откроют купальный сезон. В этот раз я обязан доехать до моря, — Чимин кивком головы откидывает пряди назад, осматривая украшенную к Пасхе столовую, и недовольно бормочет: — Это позор. Скоро будет год, как я живу в Испании, и за всё это время я ни разу не был на пляже.       Тёплый свет заливает просторную комнату.       Сладкий весенний воздух проникает внутрь через узкую форточку, нежно тормоша кружевной тюль.       На широком подоконнике омега собрал небольшой алтарь в честь Святой Марии: несколько тонких веток пушистой вербы устроились в керамической вазе, на серебряном подносе красовалась изящная фигурка Девы — в ярких лучах её слёзы сверкали, как драгоценности, — а в прозрачном подстаканнике томилась свеча с запахом жасмина.       Обед, который должен был состояться всего через пару часов, посвящался не столько католическому празднику, сколько воссоединению сеньоров.       Чонгук, трепетно обсудив вопрос с супругом, пригласил на священную трапезу и членов семьи Мерседес, и своих давних друзей. В конце концов, он не виделся с ними столько времени, что Испания успела выспаться в объятиях зимы, а затем снова расцвести.       Специально для такого случая мужья даже съездили на рынок Святого Антония, чтобы выбрать красивую скатерть и самые вкусные угощения.       Выход в свет давался альфе куда легче, чем раньше, и он чувствовал себя гораздо увереннее среди толпы.       Тем более, когда за его бицепс держался такой омега, как Чимин. Окольцованные пальцы обвивали крепкое альфье плечо, пока они вместе неторопливо прогуливались по узким улочкам.       Мимо то и дело суетливо сновали раскрасневшиеся от тепла сеньоры и сеньориты; хозяева торговых лавок громко смеялись и зазывали покупателей, соблазняя запахами свежих фруктов и выпечки.       Светлые волосы омеги были убраны шёлковым платком, а глаза скрыты за брендовыми солнцезащитными очками.       Несмотря на то, что Чимин много щебетал, Чонгук то и дело застывал, теряя нить беседы: лицо мужа буквально светилось от довольства и счастья, обретая ещё большую привлекательность.       — Пабло говорил, что его дядя держит палатку с мясными нарезками где-то в южных рядах…       Альфа приостанавливается возле лавки с цветами и внимательно осматривает букеты в крафтовой обёртке. Он чувствует потерянное тепло, когда муж отстраняется и юркает по своим делам, и лишь мельком кидает ровный взгляд, на всякий случай запоминая, куда тот отправился.       Трость ощущается дополнительной конечностью, и Чонгук аккуратно опирается на неё.       Ноги ещё время от времени немели, несмотря на ежедневную гимнастику и умеренные нагрузки. Иронично, что первой вернулась хроническая боль, уже совсем не фантомная, и затем только частично осязание. Альфа мог почувствовать перепады температур и компрессионный массаж, но для полного выздоровления требовались месяцы и годы.       Сейчас он передвигался медленно и аккуратно, прихрамывал, время от времени прерываясь на отдых, но в целом чувствуя себя достаточно устойчиво.       — Вам помочь с выбором? — учтивый женский голос отвлекает альфу.       Он поднимает веки, встречаясь с очаровательным лицом продавщицы. Загорелая девушка с явным интересом осматривает альфу с ног до головы, её большие тёмные глаза пытливо блестят.       Чонгук не слишком удивлён: сейчас альфа знает, как он выглядит.       Его тело за последние полгода претерпело множество изменений. Он терял вес и набирал его, рельефность мышц то исчезала, то прорисовывалась вновь. Сейчас под мониторингом врачей Мерседес возобновил тренировки по утрам, и ткань полностью чёрной рубашки опять опасно затрещала, не скрывая широкие от природы плечи и твёрдый торс.       Невысокая тонкая трость с золотистым наконечником и кожаной ручкой и серебристая проседь в чёрных лоснящихся волосах ничуть не портили образ альфы. Скорее, наоборот, придавали альфе возрастной солидности и статности.       Матадор Мерседес оставался настоящим сеньором, и дело не только во внешности, но и в сверкающих воистину кошачьей невозмутимостью каре-зелёных глазах, широких, но неторопливых движениях.       Его аура накрывала, но не подавляла, как раньше.       — Благодарю, сеньора, — Чонгук качает головой, улыбаясь уголком губ.       — О, вы знаете… — она приближается, обрадованная тем, что альфа пошёл на контакт, и аккуратно притирается сбоку. Продавщица неделикатно прогибается в спине и тянется к одному из букетов: — … эти — самые свежие. Вы ищете композиции для алтаря на Пасху?       Мысленно посмеиваясь, Мерседес отрицательно щёлкает языком.       — Нет. Хочу купить цветы для мужа.       Перемена в лице девушки настолько явная, что альфа почти фыркает.       — Ола, сеньора, — учтивый голос Чимина звучит как кульминация комедии. — Я люблю пионы и ранункулюсы, у вас есть в кремовом цвете?       Луноволосый вновь обвивает предплечье мужа, и Чонгук сразу же переплетает их пальцы, чтобы притянуть к себе омежью ладонь и нежно поцеловать.       — Я нашёл палатку с мясом. Дядя Пабло сказал, что сделает нам скидку, потому что мы дружим с его любимым племянником, — гордо делится Чимин. Он внимательно следит за тем, как продавщица торопливо упаковывает цветы, и дожидается, пока Мерседес оплатит покупку.       Омега громко благодарит оконфуженную девушку и прижимает цветы к груди свободной рукой.       Они неторопливо выходят из лавки, и Чимин невинно напевает:       — Я не могу винить людей в том, что они пускают на тебя слюни, знаешь? — Правда? — Чонгук ухмыляется, приподнимая брови. В его словах была незлое поддразнивание и слепое обожание: — я так и подумал. Я так и подумал, особенно, когда ты прильнул ко мне, как кошка к пузырьку с валерьянкой.       Чонгук наклоняется к ушку омеги и тихо шепчет, едва касаясь губами шёлкового платка:       — Я думал, что в нашей паре я — самый большой собственник.       — Так и есть, — омега хлопает ресницами и насмешливо парирует: — я ещё ни разу не выбрасывал твои цветы с балкона только потому, что их подарил кто-то чужой, а ещё не придерживаю тебя за талию каждый раз, когда мы выходим в люди.       — Да, ты предпочитаешь сразу целовать.       Пухлые губы Чимин складываются в наигранно оскорблённое «хах?», а вспыхнувшее лицо прячется в букете пышных цветов.       Мерседес уверен, что в голове омеги пронеслось то самое воспоминание о волейбольной площадке и его первом откровенном жесте по отношению к мужу на всеобщее обозрение.       Оставшаяся часть пути прошла спокойнее, и супруги даже купили статуэтку Святой Марии, которая сейчас красовалась на самодельном алтаре.       Тихий смех Юнги находит отражение в нежной улыбке на лице омеги.       — Возьми своего сеньоришку и обязательно съездите на пляж вместе. Как он, кстати?       Чимин садится за стул, копируя позу хёна, и кивает.       — Он боец. Как и вы с отцом.       — Ты выглядишь счастливым. — Альфа с лисьим прищуром внимательно вглядывается в чужое лицо.       От проницательных глаз не может укрыться ни одна эмоция, и луноволосый не в силах злиться или осуждать подозрительность Юнги. Старший брат всегда будет опекать омегу, сколько бы лет им ни было. Это его язык любви: бескорыстная забота, которая громче любых фраз.       — Я счастлив. — Искренность в словах Чимина чиста, как родниковый ручей. На мгновение он меняется в лице и наклоняет голову, приподнимает плечи: — А ты, хён?       Столовую накрывает тишина.       Чимин слышит визги и щебетание птиц из приоткрытого окна, слышит, как два подросших котёнка копошатся в обувной полке в прихожей, слышит закипающий чайник и тиканье настенных часов.       Но он не слышит самого главного.       — Юнги-хён.       Старший ковыряет заусенцы на пальцах и исподлобья смотрит на омегу.       Этот момент напоминает Чимину сцену, когда Юнги только-только появился в доме Пак. Тогда маленький мальчишка точно таким же испуганным лисом наблюдал за Кихо, думая, что его накажут за сорванные яблоки.       Учитывая, как похожи Чимин и его отец внешне…       — Юнги-хён. Легализуй точки Ноль. Для начала — частично.       Изумление осторожным заявлением не коснулось выражения лица старшего, однако омега уверен, что в чужой голове параллельно суетливым размышлениям копилась приличная гора вопросов.       Как отреагируют люди, которые пользовались услугами клана Пак долгое время? Куда перебросить наёмников и чем им платить? Куда деть многочисленные помещения? Как реорганизовать систему, чтобы частичный уход с арены не воспринимался как отказ от обязательств перед клиентами?       То, о чём говорил Чимин, — шаг к сжатию их большой империи и серьёзное решение, воплощение которого в жизнь потребует немало моральных и физических сил.       — Ты устал. — Напрямую говорит Чимин, его внимание полностью занимает человек по ту сторону экрана.       — Я… — Юнги глубоко вздыхает и массирует виски. — Я не знаю. Я боюсь… Боюсь зачерстветь. Боюсь стать как Ушик.       Напряжённая мина омеги говорит сама за себя.       — Ты — никогда. — Обычно мелодичный голос твёрд, как бетон.       — Чимин… — вздыхает Юнги, потирая виски.       — Почему ты оттолкнул Мануэля? — неожиданно переводит тему омега.       Хён на мгновение опешил, но спустя пару секунд взял себя в руки и нахмурился.       — При всём моём уважении к тебе, как к брату, не думаю, что это твоё дело.       — О, ещё какое, — тянет Чимин, щурясь и приподнимая мягкий подбородок, — даже не знаю, что с тобой сделает Чонгук, когда узнает, что его младший брат-омега страдает уже несколько месяцев, пытаясь дозвониться до альфы, который оборвал с ним все контакты. И если в конце концов мой муж тебе вмажет — то я без раздумий встану на его сторону. Учитывая, что перед отъездом из Испании кое-кто научил Мануэля целоваться по-французски, но по-английски промолчал на вопрос о следующей встрече. Не знал, что ты такой сердцеед, хён, — ядовито подмечает он.       — Я не хотел давать ему ложную надежду и питать привязанность... — щёки и уши старшего краснеют в одинаковой степени, он не повышает голос, но поднимается с кресла и опирается руками о подлокотники.       — Об этом нужно было думать раньше! — ладонь луноволосого с глухим хлопком опускается на стол. — Ах, иногда альфы такие… — он сдерживает рвущееся с языка ругательство. — Вы думаете, что ваша опека — это проявление любви, но не спрашиваете, нужна ли она нам на самом деле. Мануэль не маленький избалованный мальчишка, каким его считали всю жизнь. Твоё нежелание связываться с ним сейчас выглядит больше как избегание, а не как забота.       — Что приказываешь сделать? — хрипит Юнги. — Испортить ему жизнь? Думаешь, это то, о чём он мечтает? Ждать меня по ночам, не зная, жив ли я вообще? Прятаться вместе со мной? Бояться каждую секунду вне дома? Что я могу ему дать, а?       Чимин наклоняется к экрану и вкрадчиво произносит:       — А ты спрашивал Мануэля о его мечтах, чтобы так уверенно об этом говорить?       — Об этом не нужно спра…       — Правда? — омега перебивает старшего, шипя рассерженным котом. — Где-то я уже слышал похожие слова.       Он делает глубокий вдох и выдох, сжимает виски пальцами, чтобы унять пульсирующую боль, и продолжает уже спокойнее:       — Ты хочешь счастья для меня, да? Так вот, того же я хочу для тебя.       Юнги прикрывает веки и опускает голову.       — Я никогда не прощу себя, если ты завянешь там, в огромной пустой резиденции, потому что в итоге именно я тот, кто оставил на тебе такой груз.       — Это справедливо, — глухо бормочет альфа. — Я ведь ничего не сделал, когда тебя насильно отправили в Испанию. Ты пожертвовал собой ради клана.       — Нет. В итоге я — нет, иначе ты бы не пытался справиться один, — Чимин горько смеётся и покачивает головой. — Я выбрал Чонгука, и это значит, что я выбрал своё сердце. По-настоящему справедливо, если ты сделаешь так же — выберешь своё сердце.       Плечи старшего брата дрожат, и Чимин не видит разницы между ножом в сердце и осознанием, что это первый раз за всю жизнь, когда он становится свидетелем слёз Юнги.       — Я подвёл его? Я подвёл. Отца? — сдавленный шёпот пропитан тоской и страхом.       — Нет, — тут же выдыхает омега, с любовью глядя на брата. — Нет, хён. Он бы никогда не подумал так о тебе.       — Но если я действительно приму решение сократить точки, то Ушик окажется прав, — старший брат вскидывает голову. — Насчёт того, что я слишком слаб, что я не достоин быть частью Пак…       В его заплаканных глаз столько душевной боли, что омега и сам виновато всхлипывает.       Сколько времени Юнги держал в себе эти переживания? Как долго они грызли альфу изнутри, пока Чимин был сосредоточен на себе?       — Кихо растил тебя не для того, чтобы забить. И он никогда не поддерживал тоталитарные идеи Ушика, помнишь? — интонация омеги ласковая, как будто он разговаривает с ребёнком. — Наш клан держался на дисциплине, а не на жестокости. А пожертвовать собственным ребёнком — это жестокость. Ты сам говорил, что в последние годы жизни отец планировал отказаться от предложения Лукаса. Ему не нужны были гектары, если их цена — мой шанс на счастье.       — Но гектары — это не целый клан.       — Насколько я помню, я и не предлагал тебе бросать клан, — Чимин пожимает плечами. — Я предложил тебе легализовать лишь часть точек Немо.       Юнги нерешительно пялится в экран, вслушиваясь в неторопливый голос брата.       — Конечно, тебе придётся оставить резиденцию и переехать в укромный уголок Чеджу, а ещё отправить письмо с извинениями, которое ты задолжал одному испанскому сеньору. И, в конце концов, принять, что тебе ничего не нужно делать, чтобы стать Пак Юнги. Ты Пак Юнги с того момента, когда Кихо прижал тебя к своему сердцу, вместо того, чтобы отругать, и представил надоедливой шестилетке как старшего брата.       Прогорклый смех альфы отзывается теплом в душе омеги и его собственным фырком.       Некоторое время они оба молчат.       — Мне нужно подумать, — Юнги принимает решение, которое Чимин прекрасно понимает.       Омега потирает кисти и прочищает горло.       — Хорошо. Позвони мне, ладно?       — Я позвоню. — Альфа тихо бормочет, явно смущённый своим внезапным всплеском эмоций: — Я люблю тебя. Пока.       Быстрое прощание старшего брата вызывает смех, но тот отключает камеру быстрее, чем луноволосый успевает сказать что-то в ответ.       Чимин устало сутулится и потирает припухшие от слёз глаза.       — Я тоже тебя люблю.       Он сидит так некоторое время, пока звук дверного замка и дребезжание витражного стекла не отвлекает от водоворота мыслей.       — Нино, я дома.       Сильный голос мужа раздаётся по всему этажу, и Чимин торопится навстречу, суетливо вытирая мокрый нос и зачёсывая светлые волосы назад.       Чонгук держит небольшой пакет в одной руке, и опирается на трость другой. Альфа пытается обойти котят, но озорники так и норовят требовательно запрыгнуть на его брюки, пронзительно при этом мяуча.       — Святая Мария, можно подумать, что мы кормим вас раз в неделю ботвой от редисок…       Омега тихо смеётся и сцепляет руки сзади, прислоняясь спиной к стене прихожей.       — Всё прошло хорошо?       — Да, инструктор подтвердил, что я могу водить автомобиль без сопровождающего, — Мерседес, как только слышит голос мужа, тут же вскидывает голову и улыбается шире, наклоняя тело вперёд.       Выражение лица альфы меняется, когда он замечает покрасневшие глаза Чимина и разводы на щеках, которые тот не успел скрыть. Глаза цвета бури в лесу темнеют, чёрные брови хмурятся, а скулы становятся острее.       — Ты плакал, детка?       Чимин задерживает дыхание, отчего-то ощущая себя меньше и хрупче, чем он есть на самом деле. Он неотрывно следит за тем, как Чонгук делает несколько шагов, пока фактически не прижимается к телу омеги.       Длинные татуированные пальцы хватаются за мягкий подбородок, приподнимая его.       — Я… Нет, я… — омега начинает дрожать и вытягивает подрагивающие ладони по швам, часто-часто моргает.       — Нино, — предупреждение слышится в голосе Чонгука. Он шумно вдыхает, раздувая крылья носа, явно стараясь держать себя в руках, а затем нежно спрашивает, подушечками пальцев поглаживает пухлую щеку: — кто тебя обидел, м?       Плотина прорывается.       Блондин всхлипывает, а затем закрывает глаза и падает в объятия мужа, крепко обхватывая сильный торс.       Чонгук гладит его затылок, зарывшись пятёрней в мягкие волосы. Он прижимает омегу как можно крепче и даёт тому прореветься, не задавая никаких вопросов.       Чимин плачет и плачет, навёрстывая все моменты, когда ему очень хотелось, но он должен был оставаться хладнокровным для блага окружающих.       Он плачет по старому себе и по смерти отца, по Юнги и Намджуну, по Давиду, по Исыль. Он плачет по Чонгуку, который в этот момент возвышается над ним, как каменная крепость.       В руках альфы он ощущает себя парадоксально самым сильным и самым слабым.       Когда истерика утихает, а судорожные вздохи омеги становятся реже, Чонгук подхватывает его за талию и ведёт в столовую.       Мерседес замечает открытый ноутбук и завершённый звонок с Юнги, но ничего не говорит. Он оставляет Чимина буквально на несколько мгновений, чтобы положить пакет с вином на стойку и налить чистую воду из графина.       — Выпей.       Омега жадно глотает из протянутого мужем стакана, а затем снова прерывисто вздыхает и громко икает.       — Ой?       На смешок Чонгука он наигранно хмурится и несильно шлёпает мужа по плечу.       Альфа перехватывает тонкие кисти и прижимает к собственной груди. Он наклоняется к Чимину и принимается покрывать заплаканное лицо невесомыми поцелуями. Тот с удовольствием подставляется под нежную ласку, и в какой-то момент ловит чужие губы своими.       Невинный поцелуй быстро переходит в томный и тягучий. Чонгук покусывает пухлые омежьи губы, наклоняя голову вбок, пока луноволосый привстаёт на цыпочки и укладывает ладони на широкие плечи. Собственнический язык альфы вторгается в мокрое тепло, а музыкальные пальцы скользят под резинку тонких шорт Чимина, надавливают на ямочки Венеры, заставляя того выгнуться дугой и выдохнуть в чужой проворный рот.       — Стоп, Матадор, стоп…       Чимин отстраняется с видимым усилием и расфокусированными глазами. У него кружится голова, и он цепляется за мужа, как утопающий за соломинку.       — Мне нужно закончить накрывать на стол. Гости скоро приедут, а у нас ещё ничего не готово…       Юркий язык альфы слизывает с тонких губ вкус любимого, и омега мученически стонет, а затем выскальзывает из рук супруга и спешит на кухню, чтобы не искушать себя.       — Распечатай вино и зажги свечи на алтаре, если хочешь помочь, — с запозданием кричит он.       Чонгук глубоко вздыхает и качает головой с любовной улыбкой, а затем хромает к статуэтке Святой Марии.       Зажигалка находится на том же подносе, рядом с перламутровыми бусами Чимина, которые переливаются всеми цветами радуги.       Альфа аккуратно отставляет трость в сторону, и подпаливает тонкий фитиль, пока язычок пламени не облизывает его пальцы. Чонгук кладёт свечу на своё место и обводит алтарь ровным взглядом.       Когда его глаза оказываются наравне с плачущими глазами Девы, он нерешительно замирает, и только спустя несколько мгновений поднимает правую руку.       Мерседес крестится.       Еле слышный шёпот молитвы срывается с его языка, как и имя омеги.

***

      Чимин проверяет замок на двери и удовлетворённо выдыхает, опуская голову на витражное стекло.       Мерседес так долго не собирались вместе, что из-за накопившихся тем для разговоров и свежих сплетен Пасхальный обед мерно перетёк в ужин.       В итоге омега проводил гостей только когда солнце полностью скрылось за горизонтом, отправив мужа в растопленный заранее хаммам. Они ещё ни разу не использовали его – с тех пор, когда польские рабочие сдали довольному омеге отделанную камнем комнату, и по сей день.       Мягкий усталый напев слышится в спальне, пока луноволосый переодевается в тонкий халатик. Он берёт с собой полотенец и обувает тапочки, а затем неторопливо спускается на нулевой этаж дома.       Перед входом Чимин делает неглубокий вздох, ощущая необъяснимое волнение.       Как только он юркает внутрь, в лёгкие сразу же ударяет влажный горячий запах. Насыщенные корица и мёд с непривычки кружат голову и забиваются в распаренные поры.       Одежда неприятно липнет к телу, из-за чего омеге хочется как можно скорее стянуть её.       Он кладёт полотенце на керамическую раковину и оборачивается к большому углублению, доверху заполненному водой, находу развязывая шёлковый пояс.       Дыхание застревает в горле, когда Чимин поднимает веки и напарывается на мрачный взгляд Чонгука.       Тот не отводит каре-зелёных глаз ни на секунду и даже не моргает, будто хоть на пару мгновений упустить омегу из виду – значит лишиться его навсегда.       Чимин сразу же распознаёт чужое выражение.       Вожделение.       Альфа смотрит на него, как голодающий на кусок пирога, и блондин не испытывает ни единого переживания по этому поводу. Грязные мысли Матадора подпитаны самой чистой любовью, омега знает, как никто другой. Он не против, потому что у самого иной раз в голове не остаётся ничего, кроме умоляющего «подставьсяподставьсяподставься» из самых диких глубин бессознательного.       Мерседес полностью обнажён.       Он стоит посередине бассейна, словно Аид, соизволивший подняться из своего царства плодородия. Бронзовая кожа сияет изнутри, а тёплый свет ещё больше подчёркивает смуглый тон. Пар, который поднимается едва заметными клубами, создаёт ощущение, что Чонгук вырвался из самого Ада, чтобы выдолбить из Чимина остатки мнимой святости.       Широкий стан переходит в узкую талию, и омега почти фыркает от разочарования, что остальная часть тела, самая интересная и интригующая, скрыта под водной гладью.       Мускулы зазывающе перекатываются, когда Матадор поднимает руки, чтобы зачесать влажные чёрные волосы назад, открывая вид на красивый ровный лоб.       На внешней стороне предплечья показывается витиеватый шрифт, который складывается в испанское «Niño». Надпись навсегда вбита в гладкую кожу и на сердце альфы, и если Чимин почти сошёл с ума, когда несколько недель назад Чонгук уехал по своим делам вместе с Пабло, а вернулся уже один и с заживляющей плёнкой, то его никто не может осуждать.       – Любуешься?       Хриплые нотки в альфьем голосе подтверждают догадки Чимина о том, что Мерседес не так спокоен, каким хочет казаться.       – Да, – пухлые губы растягиваются в лукавой улыбке, медовые глаза застелены поволокой желания и восхищения.       – Несправедливо, – Чонгук недовольно цыкает и складывает руки перед собой, раздувая мышцы бицепсов. Омега чувствует фантомную нехватку воздуха от сцен, где супруг этими же руками сжимает чужое тонкое горло до лёгкого удушья и ошеломляюще-больного оргазма.       Чимин не сразу понимает, о чём сокрушается супруг, и только спустя несколько секунд выгибает бровь, потерянно щурясь.       Судя по ухмылке Матадора, тот прекрасно понимает, почему луноволосому сеньору нужно больше времени на ответную реакцию, чем обычно.       – Я тоже хочу маленькое шоу для себя, – смело бросает Чонгук, на что омега мысленно хохочет, а после наигранно смущённо дует губы и разворачивается к мужу спиной.       Он слышит тихий всплеск воды: Мерседес явно собрался отправиться вслед за мужем, полагая, что обидел того слишком откровенным и требовательным тоном.       Однако когда шёлковый халатик соскальзывает с плеч Чимина, растекаясь у его ног и демонстрируя нагое омежье тело, хруст воды снова стихает. Его сменяет рваный вздох и сдавленное ругательство.       – Деньги насчёт раз, шоу насчёт два, – мурчит омега и закидывает голову набок, чтобы отследить реакцию Чонгука. – Но сегодня и специально для тебя сделаю исключение.       Матадор жадно осматривает цветастые татуировки, несмотря на то, что округлые ягодицы и пухлые бёдра магнитом влекут блуждающий взгляд.       – Только для меня? – низко переспрашивает альфа, подбираясь к мужу, словно пантера на водопой к антилопам.       Когда между ними остаётся расстояние вытянутой руки, Чонгук просто некоторое время пялится на тело мужа. Он заводится, как подросток, от сочной фигуры омеги, и подрагивающими от благоговения руками проводит между лопатками, повторяя узоры набитых чернил.       Чимин громко шипит и выгибается в позвонках – он тетива в руках яростного стрельца.       Подушечки пальцев с чёрными лозами пересчитывают цветастые татуировки: Ханню, который уже не пылает бешенством, как это кажется на первый взгляд, а лишь хитро подмигивает, скаля клыки; тигр с выпученными глазами в тандеме с длинноусым драконом.       – Только для тебя… – шепчет лунный омега, прикрывая глаза и вытягивая шею.       Мерседес понимает намёк и вплотную прижимается обнажённым горячим телом к омежьему.       Контакт кожи о кожу даёт ошеломительный эффект, учитывая, как долго супруги не наслаждались друг другом в интимном плане. Они целовались и ласкали друг друга касаниями, но ещё ни разу не доходили до секса с той самой ночи на пляже.       Звук влажных поцелуев раздаётся в помещении приглушённым эхом. Губы Чонгука любовно жалят точёные плечи, прослеживают дорожку к острой линии челюсти. Его ладони поглаживают полные бока и накрывают мягкий низ живота, нежно сминая, отчего Чимин вздрагивает и судорожно выпускает воздух.       Омегу почти что потряхивает. Он ощущает нарастающую твёрдость меж собственных ягодиц и привстаёт на цыпочки, словно не зная, куда себя деть от распирающих изнутри эмоций.       – Я так боялся, Нино… – пылающий шёпот альфы гонит табун мурашек по предплечьям Чимина, выцветшие волоски встают по стойке «смирно». Чонгук перемежает поцелуи рокотом, уделяя внимание каждому сантиметру голой кожи: – … боялся, что не смогу доставить тебе удовольствие. Быть рядом и не иметь возможности позаботиться о тебе как следует – просто грёбаная мука.       – Нет, ты… Прекрасный муж, – омега задыхается и разворачивается в кольце сильных рук, чтобы поймать горящий взгляд альфы.       От мимолётной стимуляции он сжимает нижнюю губу в зубах и проглатывает короткий, но неприличный стон. Луноволосый оглаживает крепкие бицепсы и грудь альфы, наклоняется, поддаваясь внезапному желанию оставить на косточке ключиц небольшой фиолетово-синий след. Бронзовая кожа отдаёт солью на кончике языка и едва ощутимым запахом дорогого одеколона.       – Иной раз я размышлял о каких-то совершенно отчаянных идеях, – признание Чонгука звучит горько, каре-зелёные глаза блестят сожалением.       Чимин с трудом сосредотачивается на чужих словах, хмурится и мотает подбородком.       – О чём ты?       Кажется, что Матадору физически больно говорить вслух, но в то же время он больше не в силах сдерживать жрущие изнутри сомнения.       – Вдруг в голову пришла мысль, что если я не могу удовлетворить тебя в сексе, то… – он морщится, окончание фразы непослушно застревает в сжатом тисками горле.       Возбуждение мигом выветривается из распалённого сознания омеги.       Чимин деревенеет.       – Нет… Нет, Матадор… – он неверяще качает головой, сдвигая брови к переносице.              Разочарование поглощает его, отражаясь в потухших медовых глазах.       – … То, быть может, сможет кто-то другой, – плешиво заканчивает Чонгук, беспомощно пожимая плечами.       – Боже, не могу это слушать, – омега глубоко дышит и выпутывается из ослабшей хватки, на пару секунд прижимает ладони к ушам.       Он оборачивается в поисках одежды, подхватывает халат и суетливо оборачивается в ткань, почти что поскальзывается на выходе.       – Нино… Чимин!       Эмоции охватывают омегу, и он напрягает челюсть, чтобы в порыве не наговорить лишнего.       Чимин фурией залетает в спальню, стирая с красных щёк злые слёзы. Он мечется по комнате, как птица, пойманная в клетку.       Когда в дверном проёме показывается сгорбленный силуэт Чонгука, он замирает, буравя мужа обвиняющим взглядом.       – Пока я был рядом каждую секунду, не допуская ни единой мысли о поражении, ты был готов подложить меня под какого-то альфу? Так, Матадор? – тон отрывистый, резкий. – Отвечай, блять.       Мерседес держит руки по швам, то сжимая их в кулак, то вновь судорожно заламывая длинные пальцы.       Он не привык к такому поведению омеги.       – Кому бы от этого было лучше, скажи? – вкрадчиво спрашивает Чимин, подбираясь вплотную к альфе. Тот всё ещё обнажён, но это совершенно не мешает омеге отчитывать супруга. – Ты считаешь, что ты был бы счастливее, встречая меня, воняющим сексом с другим мужчиной?       – Чимин. – Предупреждающе ворчит Чонгук.       – Ах, вот как? – Чимин наигранно невинно хлопает ресницами. – Не можешь даже слышать об этом? А как тогда собирался терпеть?       Мягкий подбородок начинает дрожать.       – Или ты думаешь, будто я настолько слаб, что не смог бы перебороть собственное либидо? – омега шмыгает, вытягивая указательный палец: – Единственный мужчина, которого я хотел и хочу по сей день, с тех пор, как познакомился с тобой, – стоит прямо передо мной. И мне так ужасно подозревать, что это не взаимно; что в похожей ситуации ты поступил бы иначе…       – Не говори так, блять, – Чонгук перехватывает тонкую кисть и настойчиво её сжимает, желая, чтобы омега его выслушал. – Я не вижу никого, кроме тебя, Нино, и ты прекрасно это знаешь. Я люблю тебя. Я молюсь за тебя. Я бы сделал всё, чтобы ты был счастлив, и если я сам – причина твоего счастья, то… Это благословение.       Альфа аккуратно обхватывает чужой затылок, поглаживая скальп.       Они не отрывают пылающих глаз друг от друга, и в конце концов луноволосый тягостно выдыхает и прижимается к мужу. Он утыкается лицом в место под челюстью и обнимает нагое тело. Гнев и обида потухают так же быстро, как и вспыхнули.       – Щупальца этих сомнений – часть моей болезни, – с сожалением шепчет Чонгук, щекой упираясь в мягкую макушку.       – Я понимаю, Матадор, – Чимин поднимает веки и оглядывает лицо мужа. – Я люблю тебя и твоё тело. Вчера, сегодня и завтра, когда мы, возможно, будем уже не такими молодыми и прекрасными. Меня не отталкивают твои шрамы или хромота, потому что всё это – часть твоей истории. Нашей истории.       Мерседес покачивает головой и открывает рот, однако омега накрывает тонкие губы пальцами прежде, чем тот успевает что-то сказать.       – Позволь мне показать? – Чимин берётся за чужие широкие плечи и разворачивает их, так, чтобы Чонгук оказался напротив кровати. Он подталкивает супруга назад, пока чужие голени не упираются в каркас кровати. – Позволь мне показать…       Каре-зелёные глаза пристально всматриваются в медовые, ища там ответы на невысказанные вопросы. Чимин замирает, желая получить определённую реакцию.       На нерешительный кивок он тянет уголки губ в ласковой улыбке, а затем укладывает руки на напряжённую грудину.       Матрас прогибается под весом альфы.       Теперь омега смотрит сверху вниз, кончиками пальцев проходится по смуглому лицу, а затем зарывается в чёрные волнистые волосы, оттягивая у корней. Он наклоняется ниже и целует переносицу, проходится по ровному носу, подрагивающим ресницам, пока, наконец, не оказывается возле чётко очерченных губ.       – Красивый… Какой же ты красивый… – хриплый выдох опаляет щеку альфы.       Чонгук откидывается назад и упирается ладонью о матрас, широко расставляя собственные ноги; Чимин тут же покровительски устраивается сверху.       – Я набрасываюсь как нимфоман, едва заметив твоё обнажённое тело, а ты предлагаешь мне думать о ком-то ещё, – омега глубоко вздыхает, наполняя лёгкие запахом шоколадного дыма и испанского солнца. – Мы созданы, чтобы служить друг другу, Матадор.       Терпкое возбуждение вновь ощущается в воздухе спальни.       – Скажи, что ты мой, блять, умоляю, – хрипит Мерседес, сжимая ягодицы Чимина до белых пятен, что спустя время наверняка нальются бледно-фиолетовым.       Низ омежьего живота ошпаривает кипятком.       – Я твой. – Вкрадчиво говорит он, а затем опускает веки, встречаясь с горящими глазами мужа. – А ты мой, помнишь? Лучше бы тебе не выводить меня на ревность, сеньор, понятно?       Голова Чонгука покорно опускается, его лицо утыкается в чужое обнажённое декольте. Не обращая внимания на крупную дрожь, которая проходится по телу омеги, он ведёт носом от ключиц и ниже, к мягкому шёлку.       Чимин тут же отстраняется и сбрасывает халат, привставая с коленей альфы.       Громкий стон вырывается из его горла, когда Мерседес потирается щетинистой щекой о чувствительную грудь и затвердевшие соски, а после прижимается к ним долгими влажными поцелуями.       Совсем скоро они сминают белые простыни, суетливо подбираясь ближе к подушкам.       Щёки омеги пылают от жара, а горло сведено спазмом от рвущихся наружу бесстыдных хныков.       Он ощущает затвердевший член Чонгука, пока собственный жалко плачет, ровно как и жадная до внимания дырочка.       Супруги слишком давно не были друг с другом, чтобы уделить много времени прелюдии. Возможно, следующий раунд будет более тягучим и томным, но в этот раз страсть полностью захватывает обнажённые тела, подталкивая плоть к плоти в первобытном инстинкте.       – Я сделаю это, – канючит Чимин. Он ощущает, как влажные волосы облепили его скулы, но руки слишком заняты, чтобы убрать мешающие блондинистые пряди.       Чонгук ловит чужой осоловевший взгляд.       Грудь омеги тяжело вздымается, и он выглядит так, будто пробежал марафон.       – Сделаешь что, детка?       – Буду сверху. Хорошо? – омега приподнимает плечи и смотрит блестящими то ли от слёз, то ли от возбуждения глазами.       На мгновение Мерседес замирает. Он наклоняет голову, а затем приподнимает бровь и почти что по-дьявольски ухмыляется.       – И всё-таки ты одержим идеей оседлать Матадора, разве не так? – большая ладонь тянется к лицу мужа, чтобы убрать светлые волосы назад, а сам Чонгук устраивается полусидя, подтягивая тело одним рывком. – Давай, Нино.       Чимин облизывает припухшие от покусываний губы, тут же притягивая к ним мрачный взгляд, и всхлипывает, когда рот альфы врезается в собственный.       Не разрывая упоительного поцелуя, омега с трудом забирается на мужа – голова предательски кружится, а ориентир отныне не линия горизонта, а черноволосый сеньор напротив.       – Святая Мария, – Чонгук с громким мокрым звуком отстраняется, яростно хрипя.       Он откидывает голову назад, осматривая супруга с ног до головы и придерживая его за талию. Чимин выглядит греховно: его голые ляжки растеклись по бокам альфы, грудь в едва налившихся засосах, которые оставил Матадор, а губы блестят от их общей слюны.       – Осанка как у короля… – бормочет Мерседес, замолкая на окончании, только чтобы омега невинным шёпотом подхватил, опуская ладонь на чужой горячий член, собирая жидкость и туго втирая её по всему стволу:       – … Бёдра как у шлюшки?       – Блять, Нино.       – Приму тебя как следует, договорились? – проникновенный лепет Чимина доводит альфу до точки кипения.       Он зажмуривается и вскидывает таз навстречу тёплой руке, не в силах бороться с самим собой.       Сколько ночей он провёл в размышлениях о том, сможет ли он вновь попасть под милость омеги, почувствовать его касания, поцелуи, ласки?       – Если хочешь, чтобы я кончил внутрь, то советую тебе…       Чимин сразу же догадывается, о чём предупреждает Чонгук.       Ладонь сменяется пульсирующей дырочкой, и они оба разочарованно стонут, когда омега несколько раз промахивается, а набухшая красная головка проезжается мимо толстых ягодиц, пачкая поясницу.       – Не торопись так сильно, детка. Ты?.. – альфа сжимает чужие бока и фиксирует их на месте, пока судорожное дыхание омеги не утихомиривается.       – Да, я растянут, – с готовностью кивает тот, а затем пробует ещё раз, на этот раз с большим терпением приподнимая дрожащие бёдра, а затем опуская их на твёрдый ствол.       – О, блять…       Узкая влажность буквально засасывает член альфы, будто изголодавшись по экстремальной наполненности.       Чимин рыдает.       Его голова повисает плетью, а ладони обхватывают шею Чонгука.       Он берёт перерыв буквально в несколько секунд, запоминая этот момент, кажется, на всю оставшуюся жизнь: плотная тишина повисает в спальне, до краёв заполненной лунным светом, а глаза Матадора сверкают, как все звёзды неба, собранные в одном месте.       Голос омеги звенит одновременно с его первым толчком:       – Я люблю тебя.       Рот Чонгука складывается в беззвучный стон, брови сжимаются в страдальческой мине.       Чимин приподнимается и снова опускается, с каждым разом всё ниже и быстрее, пока влажные шлепки кожи о кожу не начинают перемежать хриплые признания, которые звучат, словно мантра:       – Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя.       Поясница омеги прогибается до простреливающего спазма, а мокрая головка течёт, как сломанный кран.       Он трахает член Матадора как чемпион, с таким усердием, будто от этого зависит вся его жизнь.       Когда усталость берёт своё, Чонгук одним сильным движением переворачивает их набок и подхватывает свободную ногу омеги, приподнимая её наверх. Он утыкается носом в мокрый затылок Чимина и принимается размашисто вбиваться в жирную плоть, нахваливая мужа:       – Вот так, дорогая детка, вот так… Нино, так хорошо справляешься…       Омега плачет и хватается за простыни, как утопающий за соломинку.       – Ты дашь мне своих детей, Матадор? – полубезумно сцеживает он, ощущая, как от этого вопроса Матадор сбивается с ритма и яростно чертыхается. Толчки становятся более короткими и нескоординированными, головка больше не показывается снаружи, истекая прямо внутрь. – Сделаешь меня беременным? Прошу, прошу, прошу…       – Дам тебе всё, что только попросишь. – Низкий рокот альфы вызывает мурашки. – Ты был таким хорошим омегой, кто я, блять, такой, чтобы отказывать?       Абсолютное повиновение Чонгука, как и его судорожный темп, доводят до пика. Чимин выдыхает дрожащее «ах», когда Матадор обхватывает небольшой омежий член и принимается массировать аккуратную дырочку, и спустя несколько секунд белёсая жидкость пачкает чужую ладонь.       Пульсирующая дырочка практически доит венистый ствол, и Мерседес зарывается в неё по самые яйца, издавая нетипично громкий для альфы стон.       Его зубы впиваются в шею Чимина, на что тот шипит и хватается за сильное предплечье, царапая его практически до крови.       Луноволосый ощущает, как чужая сперма окрашивает его изнутри, оставаясь там похороненной до следующего визита в хаммам или нетерпеливого римминга, который, как подозревает омега, является одним из главных фетишей Чонгука.       – Если ты не имел ввиду то, о чём просил… – осторожно начинает Матадор, когда занавеса возбуждения ненадолго приспускается.       – Я знаю то, о чём просил, – Чимин прерывает его и поворачивает голову назад, чтобы встретиться с утомлённым, но внимательным каре-зелёным взглядом.       Некоторое время они просто смотрят друг на друга, пока Мерседес не тянется вперёд, целуя скулы и щёки мужа.       – Я люблю тебя. Я клянусь, я люблю тебя.       Что-то хтонное, что сжимало альфу в тиски и копилось в его голове, наконец разжало свои тиски. Думать и дышать стало, кажется, в бесконечность раз легче, и Чонгук в который раз убедился в том, что несмотря на все перепетии жизни отныне их с Чимином связь ощущалась целебно, а не поражающе.       Учиться любить – как строить дом. Чтобы фундамент не размыло, а крыша осталась целой даже если на них рухнут небеса, нужно приложить много усилий. Это не всегда пот, кровь и слёзы, но если Чимину и Чонгуку досталась именно такая судьба, то они достойно перенесут её испытания.