Навеки твой

*** — Ненавижу! Ненавижу тебя! Ублюдок! — выкрикнутые в пустоту слова разрывают собственное сердце, сбивают и так нестабильное дыхание. Специальное мягкое покрытие стен поглощает звуки, наполненные болью. Приглушает кровоточащие гласные, растворяет ранящие острыми краями согласные. Солнечный свет сквозь зарешёченные окна слепит зрачок, и когда омега в изнеможении закрывает глаза, под веками на ярком фоне плавают тёмные пятна. «Не-на-ви-жу». Четыре слога, рвущие душу на четыре части. Восемь букв, отпечатывающиеся в сознании красным туманом, заполоняющим пространство. Одно слово, убивающее и не дающее шанс на воскрешение. — Как он сегодня, доктор? — в глазах альфы теплится тонкий лучик надежды при каждом посещение больницы. И при каждом посещение ответ доктора распинает его на кресте разочарования. Колючими шипами тернового венка в очередной раз несбывшейся надежды кровавит чело. — Сегодня немного лучше. Не кричит, лишь шепчет. Ночью спал почти всё время. — Сегодня ему хуже. Бьется в истерике. Я не могу больше увеличивать дозу лекарства, иначе его печень и сердце не выдержат. Сегодня вам придется это слушать. — Сегодня ночью ему снилось что-то хорошее. Он улыбался во сне и обнимал себя руками. Но сейчас он снова погружен в свой мрак. И, для разнообразия: — Вы можете сократить время или частоту своих посещений. Омега не помнит вас, он живет в своем мире. Он не оценит ваши старания. Не рвите себе душу в попытках пробиться к его сознанию. *** Омегу плавит в сильных мужских объятиях, обжигает огнём поцелуев. Топит в неге страсти. Его дыхание крадут чужие губы, частоту сердцебиения кратно увеличивают напористые откровенные ласки. В голове шумит кровь, а интенсивность выделяющихся феромонов зашкаливает. Альфа не жалеет его, крепко и страстно сжимает мускулистыми руками тело омеги. Оглаживает нежную кожу горячей суховатой ладонью, сминает трепетную плоть длинными пальцами. Оттягивает его голову за волосы назад, чтобы опалить шею влажными ласками языка. Когда альфа прикусывает его ключицу, омега вскрикивает, не выдержав. Острая боль лишь подчёркивает наслаждение, в котором пребывает омега. Слегка потерявшийся от истомы, что широким рекой растеклась по его телу, омега крепко держится за сильные плечи. Плечи альфы — его якорь в нахлынувшей пучине страсти, его спасение и погибель одновременно. Прикосновение к паху — и одновременный внезапный удар молнии за окном захватывает дух. Природная стихия заставляет сердце замирать в благоговейном ужасе перед её величием. Величие страсти же поднимает омегу над всеми бурями, превышает все земные стихии. Когда альфа сжимает его член и начинает мягко скользить ладонью по горячей розовой плоти, размазывая смазку, под веками омеги вспыхивают его собственные молнии. Омега изо всех сил цепляется за шею альфы, боясь, что ослабевшие ноги предадут его, и он просто рухнет к стопам любимого. Сильный ветер за окном колышет ветви деревьев, и омегу пошатывает, когда альфа пальцами касается его там, где уже так влажно и горячо. Их природные ароматы смешиваются, являя в тёмной комнате новый, неведомый доселе миру букет. Запах дурманит, прикосновения чужих ладоней раскалённой лавой обволакивают казалось, всё тело разом, поцелуи иссушают и напитывают влагой одновременно. Омега пьян от обрушившейся на него лавины эмоций. И в тот миг, когда альфа мягким но неумолимым движением проникает в его трепещущее тело, омегу накрывает девятым валом этой сносящей и крушащей всё на своём пути страсти. — Я твой, твой навеки, — в горячечном бреду любовной лихорадки шепчет омега. Слова вырываются со вздохами, в такт ударам члена альфы, будто мощным поршнем ворочающим внутри него. Чуткое тело так и норовит растечься мягкой глиной в руках альфы. Как опытный скульптор, лепит он из податливого материала произведение искусства — рассыпавшегося в прах и пепел, и из этого же пепла восставшего птицей Феникс обновлённого омежку. И нет такого слова, определяющего степень концентрации любви, накрывшей омегу с последними предоргазменными движениями члена внутри него. Лишь россыпь звёзд под веками в конце, восторг наслаждения и блаженная темнота, поглотившая сознание. *** Омега нежится к тёплому боку альфы, пальчиком касается созвездия родинок на его животе. Коричневые пятнышки расположились идеально правильным пентагоном на смуглой коже. «Этот знак — отметка Богов» — думает омега, рисуя геометрическую фигуру на мерно вздымающемся мускулистом животе, — «Этот божественно красивый, мужественный альфа — любимец Богов. И мой любимый. Мой альфа. Он принадлежит мне, а я — ему. Я — его, навеки». Омеге хочется кричать, хочется со всей силы швырнуть о стену тяжёлую вазу или светильник с прикроватной тумбочки, хочется петь и танцевать, кружиться что есть мочи, чтобы хоть как-то выплеснуть эмоции. Ему сейчас так хорошо, как никогда не было прежде. Эйфория кипятит кровь в его венах; сердце несётся вскачь, норовит пробить грудную клетку. Его любимый с ним, позволяет обнимать себя после того, как подарил ему долгие минуты блаженства. Его любимый дышит ему в макушку, и омеге щекотно от тёплого дыхания. Его любимый приобнимает его одной рукой, лениво поглаживает спинку, отчего нежная кожа покрывается мурашками. Омега окрылён, взволнован. Повышенная чувствительность после близости заставляет его буквально чувствовать давление молекул воздуха на своём теле. Его ноги мелко подрагивают от пережитого напряжения, а растраханная дырочка, ещё мгновение тому назад истекающая мёдом, мягко пульсирует. — Мы теперь вместе? Я твой, а ты мой, навеки? — с надеждой в голосе шепчет омега, лишь только дымка возбуждения немного рассеивается, и возможность владеть связной речью возвращается к нему. — О нет, детка. Не торопись называть меня своим, — альфа, лениво раскинувшись на кровати, потирает ступнёй правой ноги левую лодыжку. Тянется за пачкой сигарет, неспешно закуривает. Омега тем временем рассыпается на атомы. Разрушается до основания, превращаясь в пыль. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, а потом отпрыгивает вверх, застревает в горле тугим комком, и бьётся там часто-часто. Он отдал всю любовь и страсть, отдал свою жизнь. Но альфе этого не надо. Преданность, нежность, искренность чувств, чистота юного тела были принесены в безвозмездный дар, как принесены дары волхвов — Царю Иудейскому, но оказались не нужны. Смирна и ладан превратились в зловонную жижу. Отравляющие миазмы проникли в рассудок, разбивая его на две сущности: «люблю» и «ненавижу». Альфа поднимается с постели, насмешливо подмигивает замершему в непонимании омеге. Натягивает трусы на крепкие ягодицы, за ними джинсы, перебрасывает футболку через красиво загорелое плечо. Легко ступая обутыми в «Найк» последней модели ногами, альфа вальяжной походкой направляется к двери. Уже взявшись за металлическую прохладную ручку, останавливается. Оглядывается на зажавшего зубами — чтобы не закричать — край одеяла омегу. — Презерватив я забрал с собой. Не сомневаюсь в твоих омежьих родительских качествах, но я пока не готов стать отцом. И не желаю, чтобы мне навязывали ответственность. Да и рано мне ещё становиться примерным семьянином. Хочу ещё погулять, ведь в Сеуле так много красивых омег. Мы с тобой неплохо провели время, но отношений я не завожу. Ну всё, мне пора. Возможно, ещё увидимся! Оглядевшись по сторонам, замечает стоящий на комоде цветочный горшок с молоденьким фикусом. Сделав последнюю глубокую затяжку, альфа ловким движением втыкает бычок в землю, с усилием примяв его пальцами. Вот так вот, легко, как бычок в мягкую почву, в омегу воткнули копьё предательства. Вдруг, словно решив добить и без того поверженное в пыль под его ногами существо, альфа делает шутливый поклон, и произносит: — Навеки твой, прощай! И омега постепенно умирает. Умирает его любовь, умирает его доверие, умирает его надежда. Тело его функционирует, но самого омеги нет больше. В один из дней приходит старший брат, обеспокоенный его длительным отсутствием в университете. И застаёт омегу в ванной, наполненной окрашенной в алый цвет водой.       ***       Да, скорая успела. Да, ему заштопали сосуды на запястьях. Да, ему влили донорскую плазму, больше литра. Да, ему кололи седативное, чтобы спал. Да, ему дали пару дней оклематься в палате интенсивной терапии. Да, брат и родители дежурили поочерёдно у его постели. И да, омегу поставили на учёт в психоневрологический диспансер. Мама, слушая ночью его бормотания и вопли, его полузадушенный шёпот, его признания в любви и крики о ненависти, принимает решение. Родители подписывают документы, омегу переводят в стационар сразу после того, как его физическое состояние стабилизируется. Тэхён не выдерживает первый. Видя эти муки, слыша душераздирающие крики, он и сам плачет, и готов кричать так же, как и брат. Не посоветовавшись с лечащим врачом и с их родителями, Тэхён идёт к альфе. Бета знает, что брат влюблён, давно и безнадёжно. Знает, что альфа никогда не воспринимал всерьёз эти чувства. И раньше подшучивал над омежкой. Иногда, по настроению, это были беззлобные и безобидные шутки, а иногда альфа в открытую смеялся над ним и его любовью. Недавно Техён начал замечать изменения в отношении альфы к его брату. Появилась некая снисходительность в его словах. Взгляд, которым альфа окидывал омегу, казался Тэхёну заинтересованным. Они стали проводить время вместе — будто невзначай, альфа встречал омегу на пороге института, и говорил, что у него тоже закончились пары, и они могут дойти до автобусной остановки вместе. То подсаживался в студенческой столовой за их столик первокурсников, отмахиваясь от вопросов своих дружков, уже почти выпускников. Бета видел, как разгорается надежда в глазах брата, как он расцветает, стоит лишь альфе подойти, или кивнуть издали. Тэхён хмурит брови и кусает губу, когда замечает, как его окрылённый слепой любовью брат бежит навстречу альфе, буквально слетает со ступенек университета в его объятия. Но Тэхён теперь молчит, ведь, когда он попытался поговорить с братом, посоветовать ему быть осторожнее — ведь все знают репутацию этого альфы — брат вспылил. Разозлился на него, что-де лезет к нему Тэхён с непрошеными советами… И Тэ отступил. Вынужден был отступить, видя расплескавшееся море надежды на счастье в глазах брата. А сейчас это море превратилось в тухлое болото, затягивающее омегу всё глубже в густой ил, и грозящее поглотить его навеки. И Тэхён догадывается, кто мог отравить чистый источник любви. Когда Тэхён в первый раз объясняет альфе, чего он от него хочет, тот откровенно смеётся ему в лицо. Тогда бета приходит ещё раз, но слова для убеждения звучат другие. Тэхён грозится написать заявление в полицию о доведении до самоубийства. Альфа скрипит зубами, краснеет в гневе, но бета непреклонен. И вот они вдвоём едут в клинику для душевнобольных, где содержится уже третью неделю омега. Доктор не разрешает посещение своего пациента постороннему альфе, но тот может наблюдать издали, как омега бродит по лужайке перед корпусом больницы. Как, шатаясь и спотыкаясь, он почти не смотрит по сторонам, поглощённый своими мыслями. С губ омеги то и дело срываются обрывки фраз, то громче, то тише: — Мой, люблю… Навеки… — и сопровождаемое жуткой гримасой: — Ненавижу!.. Предал!.. — и уже вперемешку: — Я люблю… Растоптал… Использовал… Люблю… Зачем не дали умереть… Альфа слышит пропитанную горечью бессвязную речь, спрятавшись вместе с Тэхёном в увитой плющом беседке. Подсматривает за в короткий срок исхудавшим телом, которое в его объятиях чувствовалось пышным и упругим. Не может поймать взгляд, ранее обращённый только на него, сияющий только для него. И не то, чтобы его сильно беспокоит состояние его несчастного бывшего любовника, скорее, действует угроза Тэхёна. Но альфа приходит во второй раз. Доктор разрешает свидание не более пяти минут, в своём и Тэхёна присутствии. Результат этого свидания убивает Тэхёна. Чимин так кричит, что закладывает уши. Плачет, хохочет, странно дёргает руками, гримасничает и проявляет себя, как тяжёлобольной. Санитары с крепкими ручищами успокаивают его, спеленав и усадив в инвалидное кресло. Медсестричка резво прибегает, держа напоготове шприц. Омегу погружают в медикаментозный сон, увозят в палату. После длительного и неприятно-откровенного разговора доктор всё же разрешает альфе посещения больного. Тэхён сомневается; он уже и сам не рад, что настоял на приходе альфы. Но доктор говорит ему, что альфа лишь катализатор. У Чимина были предпосылки. Звоночки, которые игнорировались самим омегой и не замечались их родителями. Когда Тэ поступил в институт и съехал в студенческий кошевон, у школьника-Чимина случился приступ. Что послужило причиной, доктор не знал, но с Чимином он познакомился именно в тот момент. На учёт его не поставили, как несовершеннолетнего. Брат учился всегда на отлично, Тэ знал это. Всегда первый в знаниях, спорте, во внеурочной деятельности. Родители гордились им невероятно. Но случилось что-то, и омега не выдержал нагрузки, сломался. И доктор считает, что альфу нельзя винить в теперешнем состоянии Чимина. Поэтому посещения не запрещает. По прошествии некоторого времени альфа начинает приходить регулярно, два раза в неделю. Зачем он это делает, он и сам не знает. Чимина отныне он видит издалека, но каждое посещение разговаривает с доктором. Доктор отчитывается ему о самочувствии омеги. Никакой надежды не даёт. — Сегодня он спал спокойно. Утром смеялся, глядя на солнце, был в хорошем настроении. Сейчас снова хандрит. Ещё раз советую вам: не стоит приходить так часто. Чимин существует в своём мире, он не осознаёт, кто вы, где он. У него своя вселенная, где он может разговаривать с вашим прототипом, с образами родителей. Но вас — настоящих — он не воспринимает. — Кажется, мне нужно приходить сюда, к нему, — растерянно отвечает доктору альфа, — не ради него — я понял, что тут я опоздал. Но ради себя. Бледная кожа альфы сегодня выглядит почти синюшной, лисьи глаза, привыкшие смотреть на мир со слегка пренебрежительным прищуром, опущены вниз. Альфа кусает нижнюю губу, и нервно сцепив пальцы, решается на главный вопрос: — Доктор, как вы думаете, когда-нибудь Чимин сможет простить меня? И что должен ответить пожилой эскулап, сочувственно смотрящий поверх очков на поверженного короля студенческих тусовок? Мин Юнги знает ответ на свой вопрос.