Томик Шекспира

      — Михаил Юрьевич! — Саша выскочил откуда-то из коридоров дворца и повис на руке, требуя внимания.       Москва попытался собрать все усилия, чтобы разозлиться, как обычно, но злиться почему-то не хотелось. В последнее время маленький Саша раздражал его всё меньше. Да и рядом с ним было как-то спокойно.       — Ну чего тебе? — Михаил закатил глаза.       — Можете дать мне ещё какую-нибудь книжку? — Саша взял его за руки, заглядывая в глаза. — Я уже прочитал всё, что вы мне давали.       — Ну, пойдём, — согласился Михаил. Саша бежал с ним рядом, стараясь идти в ногу.       В чужих покоях Саша немного растерялся, поэтому остался стоять на входе.       — Вот, например, сонеты Шекспира, — Михаил достал книгу с полки и протянул Саше.       — А можно… — Саша смахнул невидимую пыль с рубашки, прежде чем продолжить. — А можете прочитать мне что-нибудь? Я так люблю вас слушать, даже на математике.       — Ладно уж, иди сюда, — Михаил сел на кровать и похлопал рядом с собой.       Саша очень постарался выглядеть не слишком довольным. Он с нежной улыбкой сел рядом с учителем, ожидая, когда тот начнёт.       — Очень красиво, Михаил Юрьевич! — восхищённо прошептал Саша.       Ты — музыка, но звукам музыкальным       Ты внемлешь с непонятною тоской.       Зачем же любишь то, что так печально,       Встречаешь муку радостью такой?       Где тайная причина этой муки?       Не потому ли грустью ты объят,       Что стройно согласованные звуки       Упреком одиночеству звучат?       Прислушайся, как дружественно струны       Вступают в строй и голос подают, —       Как будто мать, отец и отрок юный       В счастливом единении поют.       Нам говорит согласье струн в концерте,       Что одинокий путь подобен смерти!       Михаил взглянул на ученика. Тот едва ли не плакал от восхищения. Он уже в этом возрасте прекрасно чувствовал искусство.       — Красиво. Но мне не особо нравится этот сонет, — признался Михаил. — Не знаю, почему тебе прочитал именно его.       — Почему вам не нравится? — удивился Саша. — Мне кажется, он хорошо написан, да и смысл в нём заложен правильный.       — Одиночество — часть моей жизни и причина, почему я смог стать столицей: нужно, чтобы тебе было нечего терять, — принялся объяснять Михаил. — А, если тебе будет нечего терять, людям будет нечем тебя пугать.       — Но ради кого тогда достигать чего-то? Должно же у вас в итоге остаться что-то. Мне кажется, вы не получите удовольствие от власти, если не с кем будет делить это удовольствие, — заметил Саша.       Михаил заметил, как по-взрослому выглядел Петербург в этот момент.       — Хорошо, Саш. Твои взгляды могут отличаться от моих. Давай, если я когда-нибудь соглашусь с тобой, я куплю тебе петушка на палочке? Мы же с тобой очень любим их, — Михаил неожиданно даже для себя притянул смущённого Сашу поближе.       — Спасибо, что провели со мной время, Михаил Юрьевич, — улыбнулся Саша. — Я возьму ещё почитать? Мне очень понравился Шекспир. Почему мы его не проходим?       — Он не очень популярен у нас. Возможно, позже о нём узнают, — Михаил задумался ненадолго. — А знаешь, я дарю тебе этот сборник. Пусть он всегда будет у тебя.       Саша с благодарностью бросился обнимать учителя, стараясь запомнить ощущение тепла, исходящего от чужой груди, и как можно сильнее пропитаться запахом дорогого Михаила Юрьевича.

***

      — Александр, спасибо, что одолжили мне своего Шекспира, — Михаил улыбнулся, целуя руку юноши. — Было занятно перечитать некоторые сонеты и взглянуть на них новым взглядом.       На этом Михаил ушёл. Александр провожал его взглядом, пока Москва не скрылся за поворотом. Как хорошо, что он приехал. Александр уже успел соскучиться. Петербург открыл книгу между страницами, где было что-то спрятано. Петушок на палочке. Александр усмехнулся. И загнутый уголок возле 91 сонета:       Кто хвалится родством своим со знатью,       Кто силой, кто блестящим галуном,       Кто кошельком, кто пряжками на платье,       Кто соколом, собакой, скакуном.       Есть у людей различные пристрастья,       Но каждому милей всего одно.       А у меня особенное счастье, — В нем остальное все заключено.       Твоя любовь, мой друг, дороже клада,       Почетнее короны королей,       Наряднее богатого наряда,       Охоты соколиной веселей.       Ты можешь все отнять, чем я владею,       И в этот миг я сразу обеднею!       - Миша! – прошептал Александр, краснея и утыкаясь лицом в книгу. – Ну, ладно. Я тоже могу тебе посвящать сонеты.        И Александр с удовольствием смотрит, как щёки, на которых он мечтает оставить нежные и страстные поцелуи, покрываются румянцем, когда Михаил читает 112 сонет:        Мой Друг, твоя любовь и доброта       Заполнили глубокий след проклятья,       Который выжгла злая клевета       На лбу моем каленою печатью.       Лишь похвала твоя и твой укор       Моей отрадой будут и печалью.       Для всех других я умер с этих пор       И чувства оковал незримой сталью.       В такую бездну страх я зашвырнул,       Что не боюсь гадюк, сплетенных вместе,       И до меня едва доходит гул       Лукавой клеветы и лживой лести.       Я слышу сердце друга моего,       А все кругом беззвучно и мертво!       - Нравится вгонять меня в краску, Александр? – спросил Михаил, нежно оглаживая чужое плечо. – Какое разочарование постигнет господина Гельсинфорса, узнай он, что не ему вы посвящаете столь нежные строки.        - Я думаю, если вы прочитаете сонет, который я отметил для вас, ещё раз поймёте, как я к этому отношусь, - ответил Александр, поглаживая ладони Москвы. Как ему иногда хотелось прижаться к Михаилу, как он делал это раньше.        - О, я навсегда запомню этот сонет. Теперь он приобрёл для меня совершенно иное значение, - Михаил сократил расстояние между ними настолько, что Александр мог бы сосчитать веснушки Москвы.        Иногда Александр не знал, куда себя девать во время этих заигрываний, но они ему определённо нравились.        - До свидания, Александр. У меня есть дела в городе, - Михаил слегка приобнял столицу за талию. – Надеюсь, скоро вас увижу.

***

      - Мне нужно это забрать, - Москва потянул собрание сонетов на себя. Саша постарался не выпустить его из рук. – Не упрямься.        Где же ласковый и нежный Мишенька, которого Саша знал всю жизнь? Почему этот незнакомец отнимает даже самую дорогую книгу, свой же подарок?        - Миш, пожалуйста, - взмолился Саша. – Одна маленькая книжка. Она не принесёт никому вреда.        - Правила для всех одинаковы, Ленинград, - ответил Москва, резко дёрнув на себя.       Ленинград отдёрнул руку и тихонько всхлипнул. Его связь с тем Мишей терялась всё больше. Он так боялся забыть то замечательное время, полное любви и взаимопонимания. Он каждый вечер перечитывал их любимые сонеты и плакал, не надеясь больше вернуть то время.        - Саш, прости, пожалуйста, - Москва прижал Невского себе. – Прости меня, любимый. Я уже не знаю, что с собой делать.        Ленинград прильнул к Москве, жмурясь, стараясь представить, что все эти ужасы ему приснились. А Москва сам плакал, утыкаясь в плечо возлюбленного.        - Сашенька, родной, всё наладится, - шептал Москва, поглаживая по плечам Ленинград. – Я всё тебе верну, что должен. Тебе совсем скоро снова будет комфортно и безопасно. И я буду рядом. Нужно чуть-чуть потерпеть, и всё будет хорошо.  Ленинград потерял счёт времени, так долго они стояли, греясь в объятьях друг друга и плача, каждый о своём.        - Я пойду, дорогой, - сказал Москва, стирая слёзы с лица. – Жди меня, и я обязательно вернусь к тебе.        Саша проводил его до двери, и как только Москва ушёл, Невский, судорожно вспоминал строки последнего прочитанного 147 сонета:       Любовь - недуг. Моя душа больна       Томительной, неутолимой жаждой.       Того же яда требует она,       Который отравил ее однажды.       Мой разум-врач любовь мою лечил.       Она отвергла травы и коренья,       И бедный лекарь выбился из сил       И нас покинул, потеряв терпенье.       Отныне мой недуг неизлечим.       Душа ни в чем покоя не находит.       Покинутые разумом моим,       И чувства и слова по воле бродят.       И долго мне, лишенному ума,       Казался раем ад, а светом - тьма!       Именно его Невский вспоминал в самые тяжёлые времена. Именно этот сонет немного отрезвлял и помогал не сойти с ума в самые тяжёлые моменты его истории. 

***

      Миша лежал на груди Саши, пока тот нежно гладил любимого по голове. Миша сжимал вторую руку Петербурга и почти засыпал. Как хорошо рядом с его северной звёздочкой! А ведь скоро день рождения Саши. Миша много чего планировал на этот день, и от внутреннего повторения прекрасного плана спать хотелось ещё больше.        - Что, милый, может будешь ложиться, - шепотом спросил Саша. – Я прям чувствую, как у тебя уже глазки закрываются.        Миша приподнялся, тыкаясь носом в холодную Сашину щёку. Если бы Московский был котом, он бы точно замурлыкал, так ему комфортно и тепло было рядом с дорогим Сашей.        - Хочу побыть с тобой, - ответил Миша, возвращаясь на нагретое место.        - Ты ещё спать со мной будешь, - Саша тихонько рассмеялся. – Я же никуда не денусь.        Они ещё немного полежали в уютном молчании, которое Саша прервал своим предложением:        - Может, я почитаю тебе? Ты под мой голос хорошо засыпаешь.        Миша моментально проснулся. Точно. Почитать. Нет, с этим подарком он не сможет ждать до дня рождения.        - Миш, ты куда? – озадаченный Саша подскочил вслед за любовником. – Ты же засыпал уже, Мишенька!        - Саш, я так давно хотел тебе вернуть, но всё забывал! – крикнул Миша из прихожей. – Сейчас, дорогой, найду только!        Наконец-то знакомый корешок выглянул из под груды подарков.        - Саша, я нашёл её ещё пару лет назад, но всё не находил момента, чтобы вернуть. Хотел подарить на день рождения, но не могу больше ждать! – и Миша протянул Саше изрядно потрёпанную за три века книгу.        На лице Саши отразилось столько эмоций сразу, что Миша даже не решился бы их все перечислить. Саша пролистал всю книгу, будто не веря, что это правда, прижал её к груди и возвёл глаза к потолку. Его театральный мальчик.        - Миш, спасибо! – Саша схватил лицо Московского и расцеловал его везде, куда только губы помогали. Миша неловко целовал в ответ и придерживал Петербург за талию.        Теперь они точно счастливы. И не одиноки.        Да, это правда: где я ни бывал,       Пред кем шута ни корчил площадного,       Как дешево богатство продавал       И оскорблял любовь любовью новой!       Да, это правда: правде не в упор       В глаза смотрел я, а куда-то мимо,       Но юность вновь нашел мои беглый взор,       Блуждая, он признал тебя любимой.       Все кончено, и я не буду вновь       Искать того, что обостряет страсти,       Любовью новой проверять любовь.       Ты - божество, и весь в твоей я власти.       Вблизи небес ты мне приют найди       На этой чистой, любящей груди!

Сонет 110