помнишь?

громкая музыка в момент становится тише, как только плотная балконная дверь закрывается. тело тут же ощущает прохладу весенней ночи, заставляя съежится, сидя на стуле, в попытках прикурить сигарету. всё-таки едкий дым попадает в лёгкие, а вместе с тем появляется какая-то атмосфера сего вечера: ночь, звёздное небо, приглушенная музыка и тлеющая сигарета в руках. глаза сами собой закатываются, пока голова думает о чем-то своем, прокручивая разные моменты в жизни, словно фотографии. дверь в какой-то момент неожиданно открывается, слышно чирканье зажигалкой, а после несколько секундная тишина, и привычный запах табака. руслан же глаза не открывает даже: сидит, чуть согнувшись, опираясь спиной на стену холодную, как вдруг слышит тяжёлый вздох.       — неожиданно встретить тебя вот так. наконец карие глаза распахиваются, устремляя все свое внимание на источник звука, натыкаясь на знакомую рыжую макушку.       — у нас много общих знакомых. кашин же и плечом не ведёт: выдыхает клубы дыма в открытое настежь окно, пока, наконец, всё-таки не решает обернуться. они встречаются взглядами лишь на несколько секунд, потому что тушенцов опускает взгляд в экран телефона, намеренно игнорируя напор голубых глаз на себе.       — давай забудем все старые обиды хотя бы на час и просто посидим вместе спокойно? всё-таки мы друг другу не враги. кашин на диванчик старенький без спинки, что у стены стоит, присаживается к руслану, соблюдая некую дистанцию, делая очередную затяжку никотина.       — я не держу никаких обид, — экран телефона тухнет, а гаджет отправляется в карман боковой.       — тебе идёт. помню, ты когда-то говорил, что хочешь это сделать, — даня на нос указывает, улыбаясь уголками губ, чем вызывает ответную реакцию: руслан усмехается тихо, головой кивая. всё-таки приятно, что даня оценил, пусть и когда-то не поддерживал такие взгляды. видимо, многое изменилось с момента их последнего общения.       — а я помню, как когда-то ты говорил, что такая прическа – хуйня полная. и ведь правда, в далёком две тысячи семнадцатом даня подобный внешний вид терпеть не мог, да все пяткой в грудь себе бил, что никогда таким же заниматься не будет. руслан снова улыбается, заставляя кашина отвернуться в другую сторону, улыбку пряча.       — а ты как любил рваньё носить, так и продолжаешь. не меняешься, руслан.       — чего не скажешь о тебе, — тушенцов поворачивается, заглядывая в глаза чужие, пока на него в ответ глядит пара голубых и таких родных глаз, — ты изменился, тебя даже почти не узнать, если бы не твоя рыжая копна. даню же натурально на смешок тихий пробивает. он даже не задумывался, насколько изменился в чужих глазах. в глазах того, кто видел тебя во всех возможных состояниях как внешних, так и внутренних. руслану наконец-то стало тепло: то ли от того, что тело постепенно начало привыкать к такой температуре, то ли от того, что кашин руку на плечи закинул, как бы приобнять стараясь.       — помню, ты любил сидеть на балконе часами, — голубые глаза устремляются на небо тёмное, где россыпь звёзд ярких, пока рука татуированная неосознанно плечо чужое сжимает слабо, потирая, словно согреть пытаясь.       — а я помню, как ты любил именно посреди ночи идти в круглосуточный за сигаретами и пивом.       — а ты ленился всё время идти со мной. тихий смех заполняет небольшой балкончик, даже перебивая музыку, которая, к слову, уже совсем отошла куда-то на самый последний план. сейчас ее не слышит, кажется, никто; в ушах лишь стук собственного и чужого сердца. и в момент все левые мысли куда улетают, былые проблемы на время отодвигаются на второй план, пока на смену этому приходит некое спокойствие, будто снова в то время прыгнули, туда, где было хорошо.       — всё-то ты помнишь, — и руслан по привычке тянет руку к макушке рыжей, бережно треплет, улыбаясь мягко, но в конце концов руку одергивает, пряча ее где-то в рукаве лонгслива. и зачем он это сделал сейчас? наверняка даня просто терпит из последних сил, ведь сам предложил посидеть несчастный час спокойно.       — я много чего помню. говорит как-то загадочно и непривычно серьезно, чем заставляет руслана напрячься. всё-таки какое-то тревожное чувство не покидало, хотя ощущать это спустя столько времени в присутствии одного человека странно.       — я помню, ты любил фотографировать всё, что красиво лежит, у тебя вся галерея была забита этими фотографиями, — руслан замирает, ожидая, чего же ещё кашин такого помнит с тех времён, чем может удивить сейчас, — тебе нравится, когда в твои дыры на штанах просовывают руки, но ты никогда в этом не признавался. тихая усмешка всё-таки с губ слетает, неосознанно заставляя головой кивнуть еле заметно. и как это вообще по сей день в голове чужой держится? такие мелочи, а он ведь до сих пор все помнит.       — помню, ты любишь сидеть пол ночи, смотреть в окно и молчать, опираясь головой на чьё-то плечо, — кашин же тем временем не останавливается, озвучивая хрипло все, что действительно руслану нравится и по сей день. и откуда он все это помнит? столько времени прошло, и ненужное из головы должно было пропасть куда-то, забыться, будто и не было всего этого никогда. а руслан в глазах голубых всегда чем-то особенным был; не таким как все, ну не похож он был ни на кого даже близко. и только дане когда-то выпала честь узнать его настоящим, где за маской безразличия, напускной токсичности и глупых шуток скрывается мягкая и нежная натура, которую не каждый разглядеть сможет. и радостно, пожалуй, что даже сейчас, спустя столько времени руслан не ведет себя с рыжим, как со всеми, а остается все тем же открытым, но в то же время отстраненным сейчас. и сказать много чего хочется, только вот время уже не то: они больше не те двадцатилетние и беззаботные, они не общаются с былой компанией, и от прежних чувств остаются только воспоминания, которые все еще греют почему-то. — знаешь, — выждав недолгую паузу, парень продолжает, — я скучаю по тебе. — я тоже, — неожиданно даже, казалось бы, для себя озвучивает, голову опустив на собственные руки. за этим небольшим диалогом скрылась пауза в пару минут, пока во время этой тишины каждый думал о своем, словно вновь погружаясь в те счастливые времена. и понимают оба, что вернуть все нельзя, как и начать сначала, потому что они выросли, они многое пережили и они больше не те, а значит, что и как раньше уже не будет, и рисковать никто не хочет. теперь у них у каждого своя жизнь, где места друг для друга больше нет, хотя когда-то казалось, что они особенные, и что такого исхода точно не будет. или хотя бы не так быстро. — рус, я правда скучаю по тебе, — и слова эти были тише обычного озвучены, практически шепотом, но тушенцов каждую буквы расслышал, обессиленно прикрывая глаза, пока на плече покоится макушка рыжая, а затем следует тяжелый вздох. — я тоже, дань, но ты сам все понимаешь. он прав, и кашин это прекрасно понимает, но так не хочется отпускать шатена сейчас куда-то; отпускать, зная, что это их последняя встреча. тушенцов же неожиданно, казалось бы для обоих, губами макушки чужой касается, ненадолго задерживая их на месте, а после пальцами подцепляет очки солнцезащитные, что все это время висели на воротнике, надевая их, поправляя на переносице. — мы больше не увидимся?, — вопрос, на который и сам знает ответ, но почему-то хочется услышать его с чужих губ, будто чтобы убедиться в этом еще раз. в глубине души хотелось услышать совершенно другое. — нет, дань, — кажется, что даже сквозь темные линзы очков видно грустные карие глаза, видно слабую улыбку в полумраке, даже там, около двери на балкон. а кашин смотрит, взгляда не отводит даже на миллиметр, всё пытается запомнить до мелочей, чтобы образ чужой еще долго в голове сидел. в какой-то момент тишина нарушается громкой музыкой, но она также резко затихает снова, а на прежнем месте уже и след руслана простыл, и сам он будто растворился в один момент. на балконе теперь холодно, как никогда, хотя даже ветра нет никакого, да и уже далеко не зима, да и звезды не кажутся такими яркими, и на смену прежнему спокойствию пришла ненавистная пустота и тяжесть в области грудной клетки. хотелось закрыть глаза и уснуть, а очнуться где-то рядом с ним; хотелось раствориться в этой темноте, чтобы снова встретиться в этой пустоте, а может даже остаться там навсегда. какая разница где, если рядом он?