Поцелуи до утра

Кейл поднимался по серым обшарпанным ступенькам подъезда, бросая короткие взгляды на некультурные слова на облезлых стенах, пока был слышен звук падающей известки прямо с потолка где-то чуть ниже. Сердце стучало в напряжении, а ноги предательски подкашивались от волнения, ритмично стучавшего в голове в унисон с биением сердца. Он живет всего на втором этаже этого самого дома и на пятом ощущает себя слишком скованно. Он не боится высоты, он боится того, что нужно подняться ещё выше по этой железной лестнице, заметно поржавевшей и облезлой, кое-где до сих пор покрытой голубой краской. В накинутом на одно плечо рюкзаке несколько яблок, влажные салфетки, вода и печенье, а ещё волнение, волнение и ещё раз волнение, осевшее внизу живота приятным азартом. Кейл поднимается по лестнице в тусклом освещении нащупывает ручку и открывает люк, осторожно влезая в будку, и, обтряхивая руки, выходит на крышу, где видит знакомый силуэт. «Силуэт» поворачивает голову и улыбается, искренне, не как в школе, весело, а голубые глаза сияют неподдельным счастьем. Он и правда здесь. Внутри Хенитьюза проснулись бабочки в животе, своими крыльями поднявшие волнение и прокатившие его по всему телу легкой дрожью. Кейл уверенно идет к Альберу со своей привычно-обворажительной улыбкой и садится рядом, сбрасывая рюкзак рядом с собой на серую крышу. Отсюда был хорошо виден закат, потому что серые, не самые новые пятиэтажки не загораживали оранжево-желтое небо и слепившее в глаза солнце. — Красиво. — первое, что произнес Кейл за недолгие минуты. — Ты красивее. — сразу же слетает с губ Альберу, без привычной усмешки. Это правда. Так правда думает Кроссман. От неожиданности Кейл молчит, но после усмехается, рождая в голове прекрасную язвительную фразу. — И это мне говорит солнце, ослепившее своей элегантностью всех девочек в классе? — Ревнуешь? — следом слышется смешок, а Кейл понимает, что да. Это его знатно подбешивает, каждая ухмылка, каждый смешок, каждый язвительный подкол, предназначенный не ему, выводит из себя, даже если Хенитьюз этого не показывает, сидя с нейтральным лицом, внутри всë скручивается и переворачивается. Тяжелая голова опускается на плечо в толстовке, сердце быстро стучит у обоих, а солнце только больше заходит за горизонт. — Честно, я думал, ты не придешь. — вздыхает Альберу, пальцем невесомо проводя по запястью и переходя к ладони. — Он задержался, пришлось ждать, пока уйдет. — оправдывается Кейл, хотя знает, что это необязательно. Под «он» они шифруют имя отца Кейла, который по выходным уезжает, оставляя его одного. Теплый ветер последнего месяца лета развевает вылезшие из низкого хвоста Хенитьюза прядки. Ладони Кроссмана греют холодные руки, потом большими пальцами обводят каждую складку во внутренней стороне ладони, переплетают пальцы так, что неудобно положить руки, но Альберу сидит неподвижно, крепче сдавливая замок, улыбается, когда Кейл тоже сжимает костяшки, позволяя понять, что Альберу дорожат так же сильно, как он Кейлом. — Скоро в школу. — Экзамены. — Не напоминай. — Альберу усмехнулся, поднимаясь с такого удобного и родного плеча, и, смотря в красно-карие глаза, впервые подумал, что они напоминают август. — Влюбился? — пытаясь привести в норму застывшего Альберу, спрашивает Кейл, сам краснея от своего вопроса. — Ещё давно. — Кроссман нежно целует тыльную сторону ладони Кейла, все еще держа его руку в добровольном плену. Обольститель чертов. Кейлу это нравится и он ни разу не против. Лишь влюблен в этого язвительно-прекрасного блондина, который одним своим взглядом может взорвать что-то глубоко внутри. Альберу медленно приближается к лицу, когда Кейл закрывает глаза, неосознанно чуть приоткрывая рот. Их губы соединяются вплотную, а пальцы только крепче сжимают чужую ладонь, будто боятся, что все это исчезнет, а первого сентября они пройдут мимо друг друга, словно незнакомцы, как было в день их встречи. Но они всë ещё сидят рядом, когда губы нехотя рассоединяются. У них еще вся ночь впереди.

Поцелуи до утра На крыше серого дома твоего двора Я навсегда запомню август в твоих глазах, Останусь на твоей кофте запахом табака, Ты не забывай меня.