Спасение

      Бежит Аленушка без отдыху: сама не ведает, сколько за спиной легло, сколько еще ждет. Спотыкается, ноги ослабли: того и гляди упадет навзничь. А лес все гуще да злее делается. Мох темнее крови засохшей, ветви костлявые по щекам бьют, за косу хватают, сучья когтистые сарафан разорвали, глаза выскрести норовят. Ели угольные шатаются, и будто не иглы у них, а клычья: щерятся, скалятся, вот-вот кинутся! Скрип да треск стоит свирепый, словно не терпится чаще разодрать ее в клочья, мясо теплое под корни уволочь, упиться, чтобы листья блестели багряно! И ни огонька не мигнет, ни дымом не повеет — туда ли спешит-пробирается, там ли ведьмин дом? Может, ежиком сам леший обернулся, в глушь завел на погибель?       Засвистело вдруг меж стволами, замелькало белизной, точно лес незряче вытаращился, заморгал. С шипом выплеснулись на нее гуси-лебеди! Окружили, завертели, ни земли, ни неба не осталось — сплошь снежность перьев! Щиплются, клюют, хлещут крыльями — больнее плети! Мечется Аленушка, лицо закрывает, шатается от ударов тяжких. По лбу горячее течет, на губах саднит соленое, пальцы, кажись, изглодали до косточки…       Рухнула она на колени, скорчилась, а птицы и отстали: не трогают, вьются стремительно в хороводе, слепят. Помутилось в голове у Аленушки, застонала она, заплакала и видит: гусь-лебедь один от стаи отделился, крылья простер величаво, к ней склонился. Вокруг глаз отметина черная, страшная — тот это, что первым во двор прянул, братца за ворот ухватил и на спину забросил легко, как пушинку. И говорит он тут голосом, да не человечьим — змеино сладким, как раньше шипом змеиным исходил:       — Далеко забрела, Аленушка, милая: и назад ворочаться поздно, и вперед мы тебя живой не пропустим — изуродуем, растерзаем… Что тебе мальчишка? Кровь одна, да струится глубоко, скрытно. Знала ты с ним лишь обиду, досаду: родители работой завалят, и побранят, и стегнут, а с Ивашкой носятся, пылинки сдувают — сынок под старость, гордость несусветная! А девка знай хлопочи у печи да замуж убирайся вовремя! Как отмахнулся от тебя отец: цветочки да платки, дура, что богатырю-то его угодно, что с ярмарки Ивану привезти? А Иван, несмышленыш, в золе копался, пол засыпал — ты ж потом и выметала! Щеки твои тускнут, краса вянет в тени и чаду! Тебе бы с подружками порезвиться, венок сплести, а туда же — тоскуй, мальчишку сторожи, будто псина цепная!       Шея длинная извивается, голова качается по-гадючьи. А сияет, лукавый, ясно, словно блик на воде… только пятно, как клеймо, подпалина жуткая, затмевает всю чистоту — душа немеет. Обмирает Аленушка, глаза прячет. В словах коварных — и поклеп, и правда из тех, что впиваются острее прочего: сама не раз думала, да посетовать некому и стыдно…       — Иди к хозяйке нашей, — поет окаянный. — Она могуча, мудра: узел на волосе завяжет — недругу шею свернет. Она приветит, откроет, как заговор сетью сплести, как удачу пленить и несчастье заклясть, чтоб шарахалось. Коль научишься, горя не изведаешь: искупаешься в воде бурлящей, в соке трав заветных, и не покусится вовеки на косы твои седина. Сны все будут золотые, знойные — не просквозит печаль… — и осеняет крыльями, льнет, ластится: перья мягкие не розовеют от крови, щекочут, утишают боль. Клюв смоляной плечи пощипывает, на горле узоры выглаживает. И не видать поганой отметины — только истая белизна сверкает…       — Будешь прилежной да послушной, хозяйка наградит: обернет одного из нас королевичем. Уберет он тебя жемчугами млечными и рубинами ран багровей, опояшет парчой, бархатом! Станет ласкать, лелеять, целовать так звонко и пьяняще, что самое себя позабудешь вмиг…       Аленушка зажмурилась, зубы стиснула, из последних сил оттолкнула проклятого — и пропал он. Ахнула, заозиралась, а из круговерти птичьей шагнул к ней молодец: мрачноокий, статный, прекрасный и лютый — мир такого еще не зрел. Кудри аспидные, лик властный, как у первого средь царей, а в глазах — бездна кромешная. Глянул — дыхание украл, обжег. Точно в лихорадке запылала Аленушка, мысли пеплом рассеяло. А погубитель тянет к ней руки светозарные: алчет она их касания, как голодный — хлеба. Мучится, противится, но как устоять, раз у ног распахнулась пропасть, и мгла страстная манит — не уберечься… Улыбается бес ей лучисто и нестерпимо.       — По сердцу ль я тебе, Аленушка? Что потупилась, милая, и дрожишь, как озябла? Ведь и я тебя полюбил крепко, нежно. Дай обниму тебя, утешу, уврачую твои рученьки и отведу к хозяйкиному порогу — дорога нам откроется ладная, скорая, а умаешься, моя лебедушка, я тебя понесу.       Нет в Аленушке воли и жизни, истома лишь. Жар неумолимый точит: не отползти, не встать. Кивнула она еле-еле: только б от огня ненасытного спастись… И горячие ладони охватили ее, в груди екнуло и замолкло, и наступила пустота, блаженная и бесщадная — такая, чтоб, смеясь хрустально, младенцев есть.