поцелуй нереиды

[🌊🌅]

Солнце начинает свой неспешный путь на середину неба, окрашивая песок в нежно-персиковый цвет; ветер ласково колышет резные листья кокосовых пальм. Волны облизывают берег, оставляя после себя полукруглые мокрые следы на песке. Облака, подсвеченные розовато-жёлтым свечением восходящего солнца, на первый взгляд не двигаются с места, но, приглядевшись, можно увидеть, как они неспешно проплывают, словно одурманенные. Они встречают это утро на берегу солёного моря, целующего берег. Сквозь кристальную водную гладь видно белый песок и мелкую блестящую гальку. Они радостно плещутся в воде, а Ливий по-ребячески поднимает брызги в сторону Эвы. Её волосы вьются от влаги, а тонкое намокшее платье липнет к коже, очерчивая стройную фигуру. Она заливисто смеётся, мурлычет и ластиться, она — жаркое египетское солнце, сдобренное молоком и мёдом. Египетское золото, привезённое в такую же жаркую, сухую Пеллу. — Идём, обсохнем, — заботливо напоминает Ливий и тянет её на прогретый песчаный пляж. В его тонких длинных пальцах остаются крошки-песчинки, поднятые со дна; на теле — только лёгкие хлопковые штаны, из-под которых торчат тазобедренные косточки; на лице — умиротворённое блаженство. Ливий следит, как Эва с нескрываемым интересом осматривает пляж, перебирает золотой песок пальцами, — он совершенно другой: не сухой, раскалённый желтоватый песок знойной египетской пустыни, а золотистый, рыхлый береговой песок, омываемый тёплым Эгейским морем. В Пелле словно всё по-другому. И пальмы шелестят мягче, вздымаясь над землёй перекатывающимися зелёными валами размеренно и безмятежно. Сюда Эва вписывается как влитая, потому что здесь, в гористо-морской Македонии, она впервые не чувствует себя отщепенкой. — Ты похожа на нереиду, впервые ступившую на берег, — глаза Ливия сверкают на солнце начищенным золотом. — Кто такая нереида? — Морская нимфа, прекрасная дева бурлящих волн, блестящих жемчужных ракушек и пёстрых коралловых рифов. — Я впервые вижу море, Ливий, — задумчиво говорит Эвтида, зачерпнув горсть мокрого песка. — Как же я могу быть нереидой, если по рождению моя жизнь была переплетена с Нилом? Тогда уж я нильский крокодил, доплывший до моря и вкусивший солёных вод. — Какой же ты крокодил, милая госпожа? — лекарь озорно вскидывает брови, стряхивая упавшие на лоб мягкие каштановые волосы, легко сбиваемые тёплыми потоками прилетевшего с моря ветра. — Ты разве что песчаная эфа. Даже имя подходит: эфа и Эва. — А ты тогда кто? — Эва отвечает в тон ему, щуря хитрые глаза. — Мангуст, — он отвечает без раздумий, так, словно ждал этого вопроса. — Мы стоим друг друга. — Твоя правда. Фивы остаются позади и забываются почти сразу же и так же легко, как некогда родной Гермополь. Хворь отступает, рассеявшись как пыль, а пустыня утомлённо вздыхает, насытившись страданиями своих детей. Над Египтом ещё будут долго гореть багровые закаты разлитой крови невинных жертв, а пока охотники возвращаются в столицу, оставляя след сбежавших шезму непойманным. Эва не знает, как обстоят дела у Дии: она исчезла вместе с первыми каплями крови, окропившей песок, и словно бы исчезла, как мираж. Однако от Рэймсса она получает весточку, что он всё так же странствует с бродячими караванами и получает неплохие деньги, вскрывая родовые тайны покойников. А Эва... Эва находит свой дом на побережье лазурного моря в компании лучшего лекаря Пеллы. Они сидят на берегу, зарывшись ногами в песок, и считают наловленные ракушки и коралловые отростки — Ливий сказал, что из них можно сделать украшения. Эва откидывая влажные волосы за спину, открывая вид на просвечивающиеся очертания груди, которую не может скрыть намокшая льняная ткань. Специально, невзначай. Ливий облизывает нижнюю губу, его рука замирает на полпути к осколку перламутровой раковины. — Испытываешь меня, дорогая? — О чём ты? — Ты прекрасно знаешь. Волны накатываются неспеша, даже как-то лениво, боясь спугнуть момент. Эвтида сверкает глазами; они — точь-в-точь самоцветы, зарытые в песок. — Мне нужно одно твоё слово, — шёпот Ливия похож на плещущийся шум морского прибоя. В его медовых глазах столько нежности, что она захлёстывает Эву головой, но не топит, а укрывает защитным коконом. — Я здесь, перед тобой. Я твой. Эва не хочет больше боятся и прятаться, не хочет опасаться за то, что нить жизни может оборваться, зацепившись о колючки внезапно выросшей опасности. Эва не хочет влюбляться и отдавать, потому что знает, что, когда влюбляешься, приходит боль, тоска и горечь увядших цветов, корнями проросших в сердце. Потому что когда влюбляешься — пиши пропало. Но перед ней — македонское солнце, золото Эллады и сладость покрытых медовой патокой фиников. В таких, как Ливий, не страшно влюбиться. — Тогда позволь мне быть твоей. Взгляд Ливия темнеет и смягчается, как утонувшие в жжёной патоке орехи, и его лучистые глаза становятся кофейно-карими. Его волосы цвета этих же кофейных зёрен, а кожа Эвы как эти самые перетёртые зёрна, замоченные в молоке. Она тянется руками к его щекам не то чтобы робко, но осторожно, и на миг задерживает дыхание, когда его руки обхватывают талию и спускаются вниз по бёдрам, следуя за складками струящегося платья. Ливий целует дразняще-нежно, покусывает, облизывает сладкие губы, а Эва, не зная, куда деть руки, зарывается пальцами в его шелковистые волосы, слегка оттягивая их, на что Ливий мурлычет в поцелуй довольным котом. — Я бы хотел целовать тебя столько раз, сколько море целует песок на побережье. Он приподнимает мокрый от морской воды подол её платья, проводит по внутренней стороне бедра и, когда Эва тихо стонет в его губы и пытается свести ноги вместе, перестаёт себя сдерживать. Одной рукой он поддевает лямки платья, медленно стягивая его с плеч, и зачарованно смотрит, как оно водопадом стекает по её тонким запястьям, оголяя красивую упругую грудь, мерно вздымающуюся от её глубоких вдохов. Она смотрит на него томно, почти развязно — так она не смотрела на него никогда. — Бесподобна, — на выдохе шепчет Ливий, подхватывая её под бёдра и притягивая к себе. — Искусительница. — Твоя. — Моя, — соглашается. — Конечно, моя. Он нависает сверху, уложив Эву на кусок плотной ткани, предназначенный для шатров, и снова целует, горячо и настойчиво, а она обвивает его торс ногами. И шепчет между поцелуями едва слышное: "Ливий, прошу, не томи". Ливий входит аккуратно, позволяя ей привыкнуть и, когда Эва довольно скоро расслабляется в его руках, начинает плавно двигаться. Она быстро входит во вкус, раскрываясь перед ним во всей своей обольстительной красоте: исступлённо вьётся под ним, нащупывая место, где ощущения наиболее приятны, восхитительно сладко стонет и льнёт ближе. А Ливий зачарованно осыпает поцелуями её лицо, шею и грудь, прижимая к себе. Эва чувствует, как удовольствие волнами прокатывается по телу, когда он облизывает её ключицы, обводит языком соски и жарко дышит на оставленные мокрые дорожки. Её руки беспорядочно блуждают по крепкому мужскому телу, слегка царапая, пока Ливий глухо мычит в ложбинку на её груди от сладострастного упоения, прикусывая и зализывая нежную кожу. — Так прекрасна... моя нимфа... Они дышат глубоко, жадно глотая воздух, и стараются не задохнуться в пьянящем тумане близости. Их сердца сплетаются воедино, как сплетаются ветви коралловых атолл, прикосновения — обжигающе-горячие, кожа к коже. Запах Ливия поглощает Эву, окутывает медово-малиновым облаком, смешиваясь с её ароматом спелой дыни. Она плавится от его прикосновений, от точных движений и влажных глухих шлепков, тает сахарной патокой от жара огня, исходящего от Ливия, и отдаётся ему вся — без остатка. Разрядка застигает их обоих врасплох, дрожью пробегая по жарким обнажённым телам. Эва сбивчиво скулит, запрокинув голову и вцепившись ногтями в его мускулистые плечи, а Ливий хрипло рычит ей в шею, стиснув в руках тонкую талию. Потом они оба расслабляются, распаренные теплом друг друга и рассветного солнца. Эва первой приходит в себя и потерянно смотрит на лекаря, ища в его затуманенных негой глазах поддержки. Он мягко улыбается и целует её в прикрытые веки, утешая. Ноги Эвы слегка подрагивают, внутри разливается обволакивающее тепло как от выпитого терпкого алкогольного напитка. Ливий протягивает ей вытянутую из сумки склянку с красноватой жидкостью, похожей на гранатовый сок, и велит выпить "во избежание неожиданных последствий наших утех". Солнце поднимается всё выше и выше, бросая отблески первых лучей на глянцевую поверхность моря. — Ты прекраснее всех морских, горных и лесных нимф, моя милая госпожа, — Ливий заправляет прядь её высохших волос за ухо, проводя большим пальцем по щеке, и Эва ластиться навстречу его прикосновениям. — σὲ φιλῶ — Я тоже люблю тебя, Ливий. Он целует её в лоб, утягивая в объятия, гладит по волосам и певуче шепчет что-то на своём родном языке, как благодарность или молитву. Это почти правда — Ливий благодарит всех богов за то, что они сплели их судьбы, протянув нити через всё Средиземное море. Эва смотрит на его бронзовую кожу, похожую на клубящиеся в песке барханы после бури, и думает, что по родным пустынным степям она ничуть не скучает.