Тепло в груди

Антон сидел на кровати и безучастно смотрел на заиндевевшее окно. Узоры на стекле снова складывались в лисью мордочку. Как тогда, когда всё началось. Совсем недавно. А кажется, что прошла целая вечность. Антон заставил себя отвести взгляд. Снял очки; начал тщательно, как учил папа, протирать их чистым носовым платком. Хотя они и так были чистые. А что, если сейчас он наденет очки обратно, глянет на окно, а за ним — лукавая рыжая маска Алисы? Или жёлтые совиные глаза, или… Нет. Ничего там не будет. А если бы и было — какая теперь разница? Но ничего не будет. Не было никаких волшебных зверей из леса — хоть сказочных друзей, хоть кровожадных чудовищ. Был только сумасшедший маньяк с заводской мясорубкой в заброшенном гараже и напичканными наркотой сладостями, от которых Антону и мерещилось… всё, что мерещилось. Маньяк, фоторобот которого Антон нарисовал по памяти и отдал лейтенанту Тихонову. Маньяк, который прежде, чем его поймали, успел убить его младшую сестру. Антон плохо помнил, как его нашли той страшной ночью в лесу. Держащим на руках мёртвую Олю… точнее, верхнюю половину её тела. Кажется, когда её забирали из его закоченевших рук, он продолжал шептать растрескавшимися на морозе губами, что сейчас отведёт её домой, закутает в тёплое одеяло и напоит горячим какао. А потом наконец всё понял, плакал, кричал, нёс чушь про Хозяина Леса и подвластных ему чудовищ — и уснул в слезах после того, как фельдшер из посёлка дал ему с разрешения родителей какие-то таблетки. Потом приходил Тихонов. Рассказывал про маньяка и про конфеты с галлюциногенными наркотиками. Лично сказал Антону, что он ни в чём не виноват. Антону было всё равно. Какая разница, виноват он или нет? Оля всё равно умерла. Маньяка поймали. Это хорошо. Значит, больше никто из детей не исчезнет; не будет новых чёрно-белых фотографий на доске с расписанием уроков. Лесных чудовищ не существует. Это тоже хорошо. И даже папа с мамой окончательно помирились после пережитой трагедии и стали такими, какими были когда-то. Но Оля — Оля всё равно умерла. Его собираются отвезти в неврологическое отделение областной больницы. Немножко полечить. Неделю-другую, не больше. Так сказали папа с мамой. Сказали, что будут к нему приезжать и что ему нечего бояться. Антон не боялся. Кажется, он разучился бояться — совсем. Ему просто было всё равно. Он придвинул к себе очередной из лежавших на столе листков бумаги, взял карандаш, собираясь нарисовать — Олю, Полину, несуществующую Алису? Да что угодно. Но вместо этого только принялся хаотично чиркать карандашом по бумаге. Нелепое чёрное пятно. Это был уже не первый листок, испорченный им таким образом. Мама вздыхала, молча уносила их из комнаты, но ничего не говорила. Она вообще перестала ругаться, но Антон больше не мог этому обрадоваться. Тихо. Так тихо. Никто больше не вбежит в комнату, не начнёт дёргать за рукав, просить нарисовать динозавра, посмотреть вместе мультики или поиграть в приставку. Оли больше нет. И Алисы нет — и никогда не было. А значит, не донесётся из леса таинственная и влекущая музыка, не появятся под окном забавные и самую чуточку жутковатые звери… не превратятся в кровожадных чудовищ-людоедов… Антон тихо вздохнул. Может, было бы лучше, если бы его лесные друзья существовали… только, конечно, не убивали людей. Пусть бы они пришли за ним, заставили навсегда надеть маску зайчика и забрали с собой. Может, с ними, в колдовском зимнем лесу, он снова научился бы радоваться. Но их не существует. Он видел их только благодаря напичканным наркотой конфетам, которые подсовывал ему сумасшедший маньяк в маске Деда Мороза. Хорошо бы его расстреляли. С другой стороны, Олю это всё равно не вернёт. Внутри было пусто. Совсем. Ни грусти, ни боли — ничего. Антон снова уставился бессмысленным взглядом на узоры на стекле, когда снизу послышались голоса. — Не знаю… Антоша не очень хорошо себя чувствует… Это мама. А… а другой голос?.. Антон прислушался — и узнал. И вдруг пустота в груди перестала быть пустотой — в сердце плеснуло горячей, искренней радостью. Чувством, которое, как ему казалось, он навсегда разучился испытывать. — Рома! — крикнул Антон в коридор, бросившись к двери и распахнув её настежь. Сердце заколотилось — в груди, в ушах, в горле. Ромка… Ромка пришёл к нему домой?.. Похоже, его окрик стал решающим для мамы. Она что-то сказала, послышалась быстрая возня внизу (похоже, разувались и снимали верхнюю одежду), а потом — шаги по ступеням. — Антоша… Антоша, тут к тебе товарищ из школы пришёл. Ещё совсем недавно Ромка Пятифанов, состоявший на учёте в милиции, едва ли показался бы папе с мамой подходящим для него товарищем. Но сейчас, когда Оля умерла, а он сам целыми днями то пялился на окно, то чиркал карандашом по бумаге, и только приход Ромки вывел его из этого состояния, — сейчас всё было иначе. — Мальчики, я вам чаю принесу, — сказала мама — ласковым и слегка дрожащим голосом, которым не говорила до смерти Оли очень давно… а впрочем, дрожащим — вообще никогда. — И хлеба со сгущёнкой. Она, похоже, вспомнила, как сильно Оля любила сгущёнку, громко шмыгнула носом и быстрее, чем следовало бы, сбежала вниз по лестнице. — Э… — Ромка, похоже, хотел поблагодарить, но не успел — а кричать маме в спину не решился. Повернулся к Антону, выдавил неуверенную улыбку. — Ну… привет, Тоха. — Привет, — Антон сглотнул и поспешно отступил от двери. — Заходи. Смутно вспомнилось — и тут же забылось, — как поначалу он побаивался и Ромку, и дружить с ним. Сейчас пугало разве что расплескавшееся в груди внезапное счастье — и желание броситься на шею единственному человеку, которого он всё ещё мог назвать своим другом… и который был жив и был настоящим. Ромка окинул быстрым цепким взглядом комнату. Коротко и уважительно присвистнул, увидев рисунки динозавров на стенах; наконец посмотрел на почёрканные листки на столе. — Я… это… — Антону стало стыдно. Он поспешно сгрёб листки и сжал в кулаке. — Да ладно, — неожиданно серьёзно ответил Ромка. — Я понимаю. Ну… может, не совсем понимаю… В общем, я проведать тебя пришёл. И… вот. Он сунул руку за пазуху и протянул Антону тетрис. «Хочешь, я тебе тетрис подгоню?» — Это… за Полину? — совершенно по-дурацки спросил Антон. Мелькнула мысль: у кого украден или «отжат» тетрис? А, неважно. — За Полину?.. — будто бы в недоумении переспросил Ромка. — А… да нет! Просто… просто так. Ну… поддержать. Бери. Он сунул тетрис Антону прямо в руки. Пришлось взять. — Спасибо, — тихо сказал Антон. — Я… я тогда… вот. Он бросился к столу, принялся выдвигать ящики, рыться в них. Нашёл заветный вкладыш с «Мерседесом» и протянул Ромке. — Ты… ты тоже бери. — А мне за что? — Пятифанов нахмурился. — Я же тогда у тебя не выиграл. — Я у тебя тетрис тоже не выигрывал, — ответил Антон и повторил Ромкины слова: — Просто так. — Ладно, — Ромка улыбнулся, взял вкладыш, сунул в карман, тут же снова посерьёзнел. — Я… ну, в общем, я говорить не умею, да? Жаль твою сеструху. Пиздец как жаль, — он вдруг заговорил быстро и горячо. — Я… ты же знаешь, мне мусоров любить не за что. Но что этого гада поймали — молодцы. Мог бы — сам бы прирезал. Жаль, что не удалось. — Не надо, — неожиданно громко и твёрдо возразил Антон. — Тогда тебя бы посадили. Я не хочу. Чтобы тебя… за этого гада… не хочу. Слова получились какие-то дурацкие, и Антон внезапно для самого себя покраснел. — И не надо про Олю, — совсем тихо добавил он. — Ага. Не буду. Я… ты прости. Тебя, я слышал, в больничку кладут? — Ненадолго, — сказал Антон и улыбнулся какой-то кривой улыбкой. — Что, теперь я псих, да? Больше не захочешь со мной дружить? Наверное, до Олиной смерти он бы подобных слов не сказал. Не решился. Сейчас было всё равно. Точнее… точнее, наоборот — не всё равно. Не всё равно, что ответит Ромка. — Дурак, — резко бросил Пятифанов, и сердце в груди Антона снова подпрыгнуло. — Какой ты, нафиг, псих? Да хоть бы и псих. Тут немудрено психом стать. Я сам чуть не спятил… ну, когда мы Катю нашли. А будешь психом… ну, буду с психом дружить. Круто, чё. У меня уже Бяша есть, и ты будешь. Антон улыбнулся шире — и вдруг засмеялся. — Психованная команда Вольтрона? — Ага, — подтвердил Ромка. Вошла мама. Поставила на стол жестяной поднос с двумя чашками чая и ломтями батона на блюдечке, щедро политыми сгущёнкой. — Кушайте, мальчики, — всё тем же ласковым и подрагивающим голосом сказала она и вышла. Ромка, похоже, то ли был голодный, то ли давно не ел сгущёнку — потому что тут же схватил один из ломтей и начал жевать. У Антона аппетита не было, и он, съев от своего ломтя меньше половины, протянул его Ромке. — Хочешь ещё? — А ты не будешь?.. Ну, давай. И не вздумай в школе рассказывать, что я сладости лопаю. Антон улыбнулся. В груди не было пусто… больше не было. — Ни за что и никому. Допив чай, Ромка воровато оглянулся на дверь. Снова полез в карман. — Я тебе ещё… вот. Вдруг захочешь. Он развернул носовой платок — куда менее чистый, чем у Антона, — и достал сигарету. — Нет, я помню, ты у нас типа спортсмен… но вдруг… Ещё совсем недавно Антон ответил бы, что сигарета ему не нужна. Совсем недавно. — Давай… — он, совсем осмелев, накрыл Ромкины пальцы своими и сомкнул их вокруг сигареты, — давай лучше вместе, а? Когда меня выпишут? Ты меня научишь. Антон прислушался к себе. Он что, правда хочет, чтобы Ромка научил его курить? Чёрт. Да, хочет. Ромка широко ухмыльнулся. Такого ответа он явно не ожидал — и явно ему обрадовался. — Замётано. Смотри теперь, на попятную не пойди. Антон поймал себя на том, что тоже улыбается. — А с чего бы я пошёл? В груди стало тесно — и горячо. Но по сравнению с той пустотой, что была там до Ромкиного прихода… как же хорошо. Поддавшись на этот раз снова охватившему его порыву, он сгрёб Ромку за ткань неизменной спортивки, притянул к себе и обнял. Тут же, спохватившись, хотел отпустить — но тоже почувствовал сомкнувшиеся на спине руки. — Чёрт. Прости. Опять вспыхнули щёки — прямо как во время разговоров с Полиной. Да что за… — Да ладно. Мы ж друзья, ну? И… я же поддержать пришёл. Антон помедлил. Хотелось на правах хозяина предложить Ромке что-то интересное — и в голову пришло только одно. — Хочешь, поиграем в приставку? Приставка. Она находится в Олиной комнате… и со дня смерти сестры он ни разу в неё не играл. — Давай, — Ромка улыбался, глаза радостно горели. Антон выглянул в коридор. — Мама, мы с Ромой поиграем в приставку, можно?.. Мама, судя по всему, удивилась — и обрадовалась. Кажется, она всё больше убеждалась в благотворном влиянии на сына дружбы с Ромкой. Главное, чтобы не узнала об уговоре про сигарету. — Да-да, конечно, — откликнулась она. — Конечно, мальчики, поиграйте.

***

В больнице было тихо — ещё тише, чем дома после смерти Оли… когда к Антону не приходил Ромка. Антон разговаривал с врачом, послушно пил прописанные таблетки. Снова смотрел в заиндевевшее окно — теперь уже больничной палаты. Ему объяснили, что здесь не психиатрия, а неврология. Что он не псих. Зачем ему вообще здесь находиться, если он не псих, Антон не особо понимал. Какие ещё «последствия психологической травмы»? Оля умерла — и не оживёт, хоть какие таблетки он пей. А встреча с маньяком — при чём тут психологическая травма? Тот убил Олю, Катю, Семёна, ещё двоих детей — но Антону ведь ничего не сделал. Ну, накормил конфетами с наркотой — так какая от них травма? Только глюки. Лучше бы глюком оказалась смерть Оли, а Алиса — реальностью. Но ничего не поделаешь — и не изменишь. А что хотят полечить — ладно, пусть полечат. Что бы они там ни лечили. В конце концов, слушаться взрослых он привык. Ему разрешили взять в больницу подаренный Ромкой тетрис, цветные карандаши и альбом для рисования. Врач только попросил, чтобы Антон показывал ему, что нарисует. Ладно. Это нестрашно. Было бы что скрывать. Поначалу Антон был почти уверен, что не сможет нарисовать в больнице ничего. Может, вообще больше никогда не сможет — ничего, кроме хаотичных чёрканий по бумаге. Но, как ни странно, способность рисовать вернулась. Может, и правда помогли выписанные врачом таблетки. Он нарисовал для Ромки Вольтрона — раз подарил один рисунок Бяше, надо подарить и Ромке. Подумав, сделал его покалеченным — одна нога и одна рука робота заканчивались культями. Врач, которому Антон честно показал рисунок, заинтересовался, почему так. Антон объяснил, что их в команде только три друга; двух не хватает. Врач поговорил с ним ещё немножко и вместе они пришли к выводу, что иметь друзей очень важно, а вот сколько их — всё равно, главное, чтобы были. Антон снова не стал врать, признавшись, что скучает по Ромке и Бяше (по Ромке он скучал больше, но решил, что это врачу знать необязательно), и врач сказал, что это тоже хорошо. «А по папе с мамой скучаешь?» Антон подтвердил — хотя, как ни странно, по родителям скучал не очень сильно. Но, в конце концов, они его здесь и навещали. Ромка не навещал. Всё правильно — как бы он сюда добрался? А попроситься поехать вместе с родителями Антона точно бы постеснялся. Ничего. Врач сказал — максимум две недели. Значит, скоро они с Ромкой увидятся. Ещё Антон много играл в подаренный тетрис и думал, как похвастается Ромке количеством пройденных уровней. Может, нарисовать Алису? Врач сказал, что вспоминать приятные моменты галлюцинаций — нестрашно, и что Алиса символизировала для него одновременно девочку, с которой хотелось бы подружиться и вместе играть, и Новый год как идеальный праздник. А потом приятные галлюцинации слились с вызванными подсознанием кошмарами; так часто бывает под воздействием наркотиков, поэтому принимать их по собственному желанию ни в коем случае нельзя. Антон, в общем-то, и не собирался. Вот уговор с Ромкой насчёт сигареты вспоминал каждый день — хотя, разумеется, никому об этом не рассказывал, — и почему-то, вспоминая, каждый раз слегка волновался. Всё равно как когда собирался предложить Полине её нарисовать. Полина. Алиса. Нет, Алису он пока рисовать не будет. Может, потом… попозже. Когда из галлюцинаций станут вспоминаться только приятные. Должен же такой день наступить, правда? Он хотел бы нарисовать Олю — но всё ещё не может. Потом… тоже — потом. Нарисовать по памяти Полину? Правда, он вроде как свёл её с Ромкой… Нарисовать для Ромки? Антон занёс карандаш над лежащим на столе в его палате раскрытым альбомом и понял, что рисовать Полину для Ромки не хочет. В груди неприятно кольнуло — но совсем не так, как тогда, когда он думал, что хочет сам, вместо Ромки, проводить её до дома. Ему хочется… Чёрт. Ему хочется, чтобы Ромка провожал его, а не Полину. Как тогда, когда Семён забрал его очки. Можно и без Бяши — только вдвоём. А можно и с Бяшей — они ведь команда? Если Бяшу не взять, он обидится. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он… ревнует не Полину к Ромке, а Ромку к Полине?.. Чёрт. Ну а почему бы и нет. Друзей тоже можно приревновать. Ведь так? Антон сообразил, что снова беспорядочно чиркает карандашом по бумаге — совсем как дома, — и сердито вырвал листок из альбома. Надо выбросить и не показывать врачу — а то ещё оставит здесь дольше, чем обещал. Здесь, конечно, не так плохо, но… Чёрт. Он правда скучает по Ромке. Да и по Бяше тоже — но по Ромке всё-таки больше. Надо нарисовать что-то хорошее. Чтобы было что завтра показать врачу. Он вдруг улыбнулся и начал набрасывать на бумаге черты лица Ромки. Нахмуренные брови, плотно сжатые губы… «Я же это… поддержать пришёл». Вот. У него есть друг. Завтра он покажет этот рисунок врачу. А когда вернётся домой, подарит Ромке. Вместе с рисунком покалеченного Вольтрона.

***

Ромка стоял в быстро сгущающихся ранних зимних сумерках и смотрел на Тохин дом. Так же, как совсем недавно (чёрт, а кажется, будто вся жизнь прошла… будто, как отец, из Афгана или из тюряги вернулся… и если ему сейчас так, то каково же Тохе?..) смотрел на дом Полины. Не каждый день, но всё же. Слушал доносящиеся иногда из окон звуки её скрипки. Представлял, как однажды она пригласит его зайти. Ну вот. Пригласила вчера. И что? Дура. И он дурак. Стоило ли… вот это вот всё. Ещё и Тоху втянул. А, ладно. Ничего ведь не случилось. Это же не как с маньяком. Зато теперь — точно всё. К чёрту Полину. Захотелось покурить, но курить возле Тохиного дома было нельзя. Ещё родители его увидят. Запретят общаться. Если и так не запретят. Мало ли, что им уже Тихонов успел нарассказывать? Хоть маньяка и поймал — молодец, — а всё равно ведь мусор. Начали неметь засунутые в карманы руки. Надо уходить, а то замёрзнет нахрен. Но уходить не хотелось. Как когда-то (в прошлой жизни, как сказал бы отец… до Афгана… до их с Тохой личного Афгана) не хотелось уходить из-под окон Полины. Не хотелось… но надо. Ромка уже почти повернулся, чтобы уходить — нехотя, с едва слышным вздохом, — когда скрипнула, открываясь, дверь, и из синеватого сумрака его окликнул неуверенный женский голос: — Рома?.. Тохина мать. Увидела. Придётся отвечать. — Да, — надо было бы как-нибудь к ней обратиться, но Ромка помнил, что её зовут Карина, а отчества не знал. «Тётя Карина» прозвучит пиздец по-детски, да она и выглядит слишком молодо, вдруг ещё обидится… А как ещё?.. Ладно, можно просто на «вы». — Да, это я, — повторил он погромче, и голос прозвучал хрипло. — Здрасьте. Я… простите. Я уже ухожу. Но мать Тохи — Карина — вышла на крыльцо. Она куталась в накинутую на узкие плечи шубу — дорогую, явно тоже «из прошлой жизни». — Ты хотел узнать, как Антоша?.. Голос у неё был тихий, ласковый и всё ещё капельку неуверенный. Тоха как-то обмолвился, что после переезда сюда его мать стала слишком часто сердиться, — но, похоже, после смерти дочери она сердиться разучилась. — Да, — снова сказал Ромка. — Да. Хотел узнать… когда он вернётся. «Хотел узнать, не надумали ли вы засунуть его в больничку навсегда», — мелькнуло в голове, но вслух он, разумеется, этого не сказал. — Послезавтра, — сказала Карина, и хотя сумерки сгущались всё сильнее и быстрее, по голосу было слышно, что она улыбнулась. — Уже послезавтра. — Точно? — вырвалось у Ромки. Мысль о том, не надумали ли Тохины родители отделаться от ставшего «психом» сына, заперев его в больничке, всё ещё не давала ему покоя. — Конечно, — Карина, к счастью, мыслей читать не умела — и, судя по тому, что продолжала улыбаться, по голосу Ромки тоже ничего не заподозрила. — У него… у него всё хорошо. Ты соскучился, да? Ромка почувствовал, что краснеет. Но вопрос Карины прозвучал без всякого подвоха, так же ласково и искренне, как и её предыдущие слова, — и он ответил честно: — Да. Соскучился. — Антоша тоже по тебе соскучился. Он говорил… Ой, да что же это я? Ты, наверное, замёрз? Хочешь какао? Заходи. Заходи скорее. Ромка стеснялся заходить, но он правда замёрз. Чертовски замёрз, если честно. И правда хотел какао. И почему-то пиздец обрадовался, услышав, что Тоха тоже по нему скучает. Но ведь всё правильно, да? Они ж дружбаны. Если ты по своему другу скучаешь, а он по тебе нет, это… обидно, блин. А так — а так всё правильно. — …Руки совсем ледяные, — сказала Карина, помогая ему снять куртку и на секунду — Ромка не успел отпрянуть, — сжав его кисти в своих ладонях. — Зачем на морозе стоял? В следующий раз сразу звони в дверь. Хорошо? В её голосе на секунду послышалось что-то похожее на строгость — совсем чуточку. Ромка пообещал: — Хорошо. Блин. Не привык он, чтобы кто-то — тем более, чужие матери, пусть и матери его корешей, — заботился о том, не замёрзли ли у него руки. — Давай скорее на кухню, там теплее. Сейчас я какао сделаю. Какао из большой пузатой чашки с синими цветами и слегка потёртой позолотой Ромка выпил почти залпом. Стало тепло — и внутри, и державшим чашку рукам. Он совсем по-фраерски шмыгнул носом и запоздало сказал: — Спасибо. — Уже выпил? Давай я тебе ещё сделаю. Карина забрала чашку, не дожидаясь ответа. Ромка не возражал — какао было вкусное, горячее и сладкое. — Ах, да, — на лице Карины появилась растерянность. — Сгущёнка. Ты же будешь хлеб со сгущёнкой?.. Я сейчас. Она тоже шмыгнула носом. Наверное, вспомнила дочь — Тохину сестру. О дочери — Оле — Ромка с ней точно не заговорит. И с Тохой-то было сложно, а тут… Выяснилось, что открытой банки со сгущёнкой на кухне нет. Карина взяла с полки новую, и Ромка, глянув на консервный нож в её подрагивающих тонких пальцах, не выдержал: — Давайте я? — Только смотри не порежься, — сказала Карина, протягивая ему банку и открывашку, и в её голосе снова проскользнуло что-то похожее на твёрдость. Ромка, не сдержавшись, в открытую ухмыльнулся. Чтоб он — да порезался какой-то железкой? — Да ни в жизнь, — похвастался он и с показушной ловкостью открыл банку. Карина щедро полила сгущёнкой лежавший на блюдце ломоть батона — сгущёнка разлилась вокруг ломтя лужицей, — вручила ему блюдце вместе с ложкой и принялась делать новую чашку какао. Ромка уже выгребал из блюдца остатки сгущёнки, когда вдруг поднял на Карину глаза и сказал: — Простите. — За что? — та, казалось, искренне удивилась. — Мы хотели его поймать, — Ромка не собирался об этом говорить, но слова слетали с губ сами — будто сгущёнка была с наркотой, как те конфеты, которые маньяк подсовывал Тохе. — Маньяка. Раньше милиции. И не поймали. Не успели. Простите. На секунду он испугался, что Карина сейчас на него разозлится, но у неё только задрожали губы. Она прижала к ним тыльную сторону ладони, а потом тихо, дрожащим, как губы, голосом, сказала: — Да как бы вы его… вы же мальчишки совсем… милиция — и та не сразу поймала… — Карина вдруг обошла стол, наклонилась к Ромке и сжала рукой его плечо — неожиданно сильно. — Больше… больше никого не ловите, слышишь? Это… это опасно. — Мы не будем, — сказал Ромка. — Да больше ведь и некого. Его же… урода этого — уже поймали. — Да, — тихо согласилась Карина. — Уже поймали. Кажется, она снова думала о дочери. Да и как тут не думать. — Я пойду? — полувопросительно уточнил Ромка, допив остатки какао и начиная подниматься из-за стола. — Спасибо. — Да… да, конечно. Ты заходи ещё, хорошо? Обязательно заходи. — Хорошо. Может, Тихонов и не стал рассказывать Тохиным родителям про его приводы. А может, после всего, что случилось, им было всё равно. Уже на пороге, натягивая куртку, он снова поднял взгляд на Карину и сказал — уже не извиняющимся тоном, а твёрдо и почти резко: — Вы не бойтесь. Больше не бойтесь. Я Тоху… Антона — никому теперь в обиду не дам. Вот сейчас она точно разозлится. Схватит его за плечи, начнёт трясти и орать: ты не спас мою дочку, не спас Катю Смирнову, ты никого не спас! Как ты можешь говорить, что защитишь моего сына?! И будет, блин, права. Но Карина опять не разозлилась. Вместо этого у неё опять задрожали губы, она действительно взяла Ромку за плечи — но не стала трясти, а как-то неловко обняла. — Ты заходи, Рома, — снова сказала она тихим ласковым голосом. — Зайду. Спасибо. Я зайду. И Ромка ушёл в синие сумерки. Внутри было тепло. Наверное, от какао.

***

Школьные коридоры шумели совсем как прежде. Не было притихшей, давящей атмосферы, как тогда, когда все перешёптывались о маньяке и гадали, кто им может оказаться. У всех всё было хорошо. Только мать Кати Смирновой — та всё ещё не вышла на работу и некоторые поговаривали, что и не выйдет, а вообще уедет из посёлка, — заменяла другая учительница. На Антона бросали любопытные взгляды, но близко к нему никто не подходил. С одной стороны, он был тем, кто нарисовал фоторобот, помогший Тихонову найти маньяка; с другой — «психом», лечившимся в областной больничке после того, как этот же маньяк подсовывал ему наркоту. С третьей стороны — тоже пострадавшим, потому что у него погибла сестра. А с четвёртой — одним из шайки Ромки Пятифана. И по всему выходило, что уважать его есть за что, но может, есть за что и бояться. И в любом случае, лучше с ним лишний раз не связываться. Ну и хорошо. Пусть не связываются. Друзья у него уже есть, так? Ромка махнул ему со своей парты. — Тоха, давай сюда! Бяши сегодня не будет. Антон охотно плюхнулся рядом с ним на сиденье. Спросил: — А Бяша… он как? Ромка нахмурился. — Да херовато, если по чесноку. Ему бы тоже, как тебе, в больничке полечиться. Так его-то никто в область не повезёт. Вот и пропускает иногда школу, когда его накрывает. Учителя уже привыкли, будто так и надо. Антон тоже нахмурился. Приподняв очки, почесал переносицу. — Я… знаешь, что? У него ведь, наверное, то же, что и у меня. Это… «последствия психологической травмы». Может, я с ним таблетками поделюсь, которые мне врач выписал? Раз мне помогли, значит, и ему должны. На самом деле, Антону казалось, что ему помогли не столько таблетки, сколько то, что Ромка тогда пришёл к нему домой. Именно после этого он перестал часами пялиться в окно и беспорядочно чёркать по бумаге. Но, может, таблетки помогли тоже. Снова рисовать он ведь начал уже в больнице. — Дельно, — одобрил Ромка. — А тебе родители разрешат таблетосами с Бяшей делиться? Антон на секунду призадумался. Таблетки, как говорила мама, «рецептурные»; она выдаёт их ему по одной… — Придумал, — решил он. — Я уже, считай, выздоровел. Так только, допиваю, что выписали. Мама не следит, как я их пью, верит. Я могу не пить, а отнести Бяше. Ромкины брови снова сошлись у переносицы. — Не, Тоха. Раз тебе сказали ещё пить, значит, тебе тоже надо. Но и ему… блин. А знаешь? Ты их напополам разламывай. Половинку пей, а половинку Бяше носи. — Точно, — обрадовался Антон. — Во! Одна голова хорошо, а две лучше, да? — Ага, — Антон, не удержавшись, засмеялся. На него покосились с передних парт, и Ромка сердито зыркнул в ту сторону. — Меня все психом считают, да? — вырвалось у Антона. — Ага… Да пусть считают. Зато нас теперь больше бояться будут. Так? Ромка шутливо толкнул Антона плечом, и тот почему-то покраснел. Прозвенел звонок. Вот-вот в класс войдёт учительница. — Я тебе… вот, — Антон достал из ранца подаренную папой небольшую папку из кожзама — чтобы бумага не мялась, — а из неё — два рисунка. Покалеченного Вольтрона и портрет самого Ромки. — Вот… держи. Это я в больнице рисовал. — Круто, — Ромка расплылся в улыбке, вгляделся в рисунки и сунул их в середину своего учебника — видимо, тоже боялся, что помнутся. — А я… ну, в общем, после уроков идём курить, да? Последние слова он произнёс совсем шёпотом. Наклонившись к Антону так близко, что дыхание обожгло тому щёку и ухо. — Да, — тоже шёпотом ответил Антон и снова покраснел. — Тебя же дома сразу после школы не ждут? А то можем с последнего урока удрать. Если что, скажу потом, что тебе заплохело, а я тебя провожал. — Нет, — Антон помотал головой. — Не надо. Меня сразу не ждут. Я сказал… сказал маме, что, может, с тобой немножко погуляю. Она сказала только в лес не ходить. Чёрт. Почему он всё время краснеет? — Круто. Тогда забились, да? — Ага. Вошла учительница, и начался урок. Мысли Антона были далеко. Где-то там… после школы. Где они только вдвоём с Ромкой. — …Так, я в сортир, — сказал Ромка Антону после уроков. — Ты в коридоре подожди, лады? Я по-быстрячку. — Ага, — Антон кивнул и пошёл к окну школьного коридора — заиндевевшему, как и все остальные. Вспомнилось, что за этим окном — задний двор, на котором в первый день в школе, как ему казалось, его дожидалась Алиса. Потом они с ней играли в снежки, гонялись друг за другом по лесу… Что было в тот день на самом деле? Он бегал по лесу один — или вместо Алисы был маньяк? Подумав, Антон пришёл к выводу, что маньяк был, но вместе с ним не бегал. Просто стоял за голыми деревьями и засыпанными снегом кустами, и наблюдал. Антон ведь его видел, запомнил, нарисовал потом фоторобот… Чёрт. Маньяк пичкал его конфетами с наркотой, смотрел, как Антон играет с приглючившейся ему девочкой-лисой, и ждал, что он приведёт к нему других детей. И он привёл. Олю. Чёрт… Тихонов сказал: ты ни в чём не виноват. И врач так сказал. И папа с мамой. Значит, правда не виноват. Раз все говорят. Значит, надо забыть. Но — как? Олю ему не забыть всё равно. А Алису он забывать не хочет — да и врач сказал, что это необязательно. В конце концов, из всего, что случилось с ним за это время, глюк с Алисой был самым лучшим — не считая, конечно, дружбы с Ромкой. За спиной послышались шаги. Ромка, да? Лёгок на помине? Но шаги были не Ромкиными. Пахнуло ежевикой, и Антон, отворачиваясь от окна, уже знал, кого увидит. Полина. За сегодняшний день они ни разу не поговорили. Но, в принципе, и о чём было? А сейчас Полина стояла перед ним — такая же, как тогда, когда он был под наркотой, подсунутой маньяком. Те же нежные черты, чистая кожа, тёмные шелковистые волосы. Вот только ничего особенного в ней больше не было. И голубые глаза перестали казаться колодцами чистой воды, которую всё время хочется пить. И рисовать её Антону совершенно расхотелось. И стать её другом — тоже. У него ведь уже есть друг. Даже двое. — Привет, — сказала Полина. Её голос тоже больше не вызывал смущения… какого же чёрта он раз за разом смущается, разговаривая с Ромкой? Со своим другом? — Привет, — ответил Антон и подумал, что ежевичные духи Полины — или туалетная вода, или одеколон, или что там у неё, — тоже совсем не такие приятные, как ему казалось раньше. Даже наоборот: приторные и противные. Выходит, всё было от наркоты. Алиса ему приглючилась, а Полина хоть и существовала на самом деле, но начала казаться гораздо красивее и интереснее, чем была. А потом приятные галлюцинации сменились кошмарами. Всё как объяснял врач. Интересно, те, кто… ну, те, чьи шприцы валяются в мусоре на заднем дворе школы, — они это делают тоже для того, чтобы им глючилось что-то интересное и классное? Вроде Алисы? Или для того, чтобы настоящие девчонки казались красивее, чем есть? А, да какая разница. — Я тебе очень сочувствую, — от мыслей его снова отвлекли слова Полины. — Насчёт сестры. Голос у неё был какой-то… дежурный. Вроде и искренний, а вроде и не совсем. Как если бы она сочувствовала Антону не от всей души, а просто потому, что сочувствовать вроде как полагается. Всё равно что здороваться со взрослыми. Ромка сочувствовал как-то не так. От его слов — и оттого, что он тогда пришёл к нему домой, — Антон словно почувствовал себя живым. Будто впервые осознал, что не остался где-то там, в ночном морозном лесу, где на его глазах вытекла из тела жизнь Оли. — Спасибо, — ответил он Полине. Его голос прозвучал хрипло — и, кажется, тоже дежурно. Она помолчала. Потеребила прядь падающих на плечи волос. Антону больше не было интересно, правда ли они такие мягкие, как кажутся. — Ты… помнишь, ты хотел меня нарисовать? — спросила Полина. Склонила голову набок, улыбнулась. Наверное, эта улыбка должна была казаться милой или, как говорят в фильмах, кокетливой, — но Антону было всё равно. — Помню, — сказал Антон и неуверенно добавил: — Кажется. — Кажется? — голос Полины прозвучал неожиданно зло и обиженно, но тут же снова стал мягким и ласковым: — Ты ещё болеешь, да? — Немножко. Я уже выздоравливаю. — Это хорошо. Ну, в общем… ты мне тогда своего Ромку сватал… а у нас с ним ничего не получилось. Так что если всё ещё хочешь… ну, нарисовать… Антон замотал головой. Так, что едва не свалились очки. — Послушай, — быстро заговорил он. — Ты… если я тебе вдруг чего наговорил… я, может, не всё помню… ну, ты же знаешь — я под наркотой был. Но если ты хочешь, я тебя нарисую. Завтра прямо на большой перемене могу. Мне несложно. Теперь и взгляд у Полины стал злым. И губы она поджала совсем некрасиво. — Если хочу, значит? — Ну да. — А ты, значит, только под наркотой хотел, — её голос сделался резким и насмешливым, будто она взяла фальшивую ноту на своей скрипке. — Прости, — сказал Антон и почувствовал себя полным дураком. — Так тебя нарисовать? — Да не надо, — Полина глянула Антону за плечо, и её взгляд стал ещё злее; голубые глаза оказались если и колодцами, то с отравленной водой. — Что ты волком зыркаешь, Пятифан?! Не отбиваю я у тебя твоего дружка-наркошу, не бойся! Последние слова Полины прозвучали настолько визгливо и истерично, что Антон едва удержался, чтобы не поморщиться. Плечо сжала рука Ромки, и его голос хмуро и как-то досадливо спросил: — Морозова, ты совсем, что ли?.. Честно говоря, Антон ожидал, что Ромка на Полину разозлится. Может даже, попытается её ударить, толкнуть — и вот что тогда делать? Папа всегда учил защищать девочек, но Ромка — его друг, а Полина… …а Полина, кажется, и правда совсем. Странная какая-то. И как он этого раньше не замечал? Из-за наркоты. Точно, всё из-за наркоты. Выходит, и обижаться на Полину нечего, что наркошей обозвала. Тем более — он ведь первый ей сказал, что если наговорил чего, то под наркотой. Пусть только… пусть она их с Ромкой оставит в покое, что ли. Тем более, если у Ромки с ней тоже ничего не получилось — не могла же она соврать… И хорошо, что Ромка не разозлился всерьёз и не попытался её ударить. Значит, Антону не придётся переживать… что не стал защищать девочку. Полина тем временем перевела взгляд обратно на Антона — и, кажется, устыдилась своей вспышки. — Извини, — тихо сказала она. — Я… я не хотела. — Да ничего, — ответил Антон. Обижаться правда не получалось — хоть, может, и следовало. — Выздоравливай, — тон Полины снова стал дежурным. — Постараюсь. Полина опять взглянула на руку Ромки, всё так же крепко сжимающую плечо Антона. — Не бойся, говорю, — теперь она снова говорила холодно, насмешливо и как-то странно по-взрослому — будто была не ровесницей Антона с Ромкой, а гораздо старше. Таким же голосом, как, когда Антон пытался свести её с Ромкой, бросила ему: «Мне от его обещаний что — детей рожать?». Антон тогда ещё страшно удивился, при чём тут дети. Они же сами ещё почти дети. — Не полезу я в вашу… крепкую мужскую дружбу, — всё тем же неприятным «взрослым» голосом сказала Полина, добавив в последние слова непонятной насмешки. Опять взглянула на Антона и чуть мягче добавила: — Удачи. — И тебе, — сказал Антон. А сам подумал: скорей бы она ушла на свою музыку. Полина действительно развернулась и быстро ушла по коридору. А Антон обернулся к Ромке и спросил: — Чего это она? — Да… — Ромка поморщился, будто съел какую-то гадость. — По дороге расскажу, лады? Я тебя типа до дома проведу. Антон подумал, что по дороге они, скорее всего, и покурят — на лесной опушке. Мама говорила не ходить в лес, но это же значит — не заходить в него далеко. Всё равно ведь дорога домой через него пролегает. Ромка приобнял его за плечи и повёл к дверям школы. И в груди стало тепло, а странное поведение Полины почти забылось. Снег хрустел под ногами. Мороз приятно пощипывал щёки. Ромка всё ещё не убирал руку с плеч Антона, и это было странно приятно. — Мы с Бяшей даже думали тебя выкрасть, — хмыкнул Ромка возле уха. — Если твои родители надумают… ну, насовсем в больничке запереть. Добраться вдвоём до области и выкрасть. И где-нибудь спрятать. Антон засмеялся. Ему стало радостно — и он совсем не обиделся за папу с мамой и не подумал о том, что прятаться где-то в мороз было бы более чем проблематично. С другой стороны — маньяк же где-то прятался. И не замёрз… а жаль. Значит, спрятаться можно. Хоть бы и в том же гараже. — Нет, — сказал он Ромке. — Мои папа с мамой так бы со мной не поступили. Но… спасибо. Правда. — Ага. Мама у тебя хорошая. Мне понравилась. Я ей, кажется, тоже. Даже странно. — Чего странного? — Антон повернул голову и едва не задел носом щёку Ромки. — Ты же мой друг. И они радуются, что… ну, в общем, пока ты не пришёл, я просто сидел и всё время в окно смотрел. И рисовать совсем не мог. А как пришёл… ну, в общем, так. — Ага, — сказал Ромка и, кажется, тоже немного смутился. — Тогда… круто, что я пришёл, да? — Да. Они шли всё дальше по просёлочной дороге. К мосту, за которым пролегала дорога через лес, а дальше был дом Антона. — Мы как сюда приехали, так мне казалось, что маму подменили, — тихо сказал вдруг Антон. — Будто её кто-то выкрал, спрятал в лесу и заменил на другую. Она раньше весёлая была, ласковая, много смеялась — а тут стала злая, строгая… А теперь её снова подменили. И, кажется, вернули прежнюю — но уже другую. Снова ласковая, но больше не смеётся. После того, как Оля умерла. — Да неудивительно, — тихо и как-то по-взрослому ответил Ромка. — Всё равно она у тебя хорошая. Заботливая. — Да. Снег продолжал сахарно похрустывать под подошвами. Вот уже и мост. — Ты прости, — вдруг произнёс Ромка и взглянул Антону в лицо. — Я же пообещал тебе… что вместе его поймаем… ты награду хотел… — Я награду хотел, чтобы Олю в Диснейленд отвезти, — Антон говорил всё ещё тихо, но твёрдо. — Теперь… не нужна мне никакая награда. И… ты мой лучший друг, слышишь? Мы всё сделали, что могли. Даже Тихонов так сказал. — Тихонов, — Ромка хмыкнул и сплюнул сквозь зубы на снег. — Вот он-то теперь точно награду получит… А, пусть. Всё-таки поймал. Молодец. Хоть и… — он снова взглянул на Антона и вздохнул, — хоть и поздно. — Да. Но… так бы ещё кто-нибудь мог пропасть. А я… я же сам Олю в лес отвёл… Антон почувствовал, как по телу прошла дрожь. На секунду показалось, что сейчас он снова забьётся в крике и плаче, как той страшной ночью. — А ну брось, — Ромка сжал его плечо так, что стало больно даже сквозь одежду, и придвинулся ближе, заглядывая в глаза. — Ты не виноват, понял? — Да, — сказал Антон и почему-то от слов Ромки окончательно понял, что действительно не виноват. — Ты… ты курить научить обещал?.. — Ага. Давай-ка за деревья отойдём. Они уже шли через лес, и сейчас свернули на обочину. Ромка достал завёрнутую в носовой платок сигарету — может, ту же самую, что предлагал Антону перед больницей, но скорее всего, другую, — и зажигалку. Быстро и привычно раскурил, прикрыв огонёк ладонью. — Держи. По очереди затягиваемся. Запах сигаретного дыма Антону неприятен не был — наоборот, напоминал о папе. И хотя совсем недавно — до того, как умерла Оля, — он совершенно не собирался начинать курить, отказался, когда Ромка с Бяшей предложили впервые… Теперь всё было по-другому. Вспомнилась только некстати страшилка, которую он слышал ещё в старой школе, — про мальчика, который в первый раз затянулся и сразу потерял сознание. И было это якобы возле школы, и его отнесли в медпункт и там откачивали, и родители и все учителя узнали. Но сейчас ведь они не возле школы. И если… если с ним вдруг что… Ромка ведь в медпункт не побежит. Он не такой. Сам как-нибудь откачает. Мелькнуло вдруг: а если и не откачает… Нет. Нет. Нельзя думать, что если он умрёт, не будет ничего страшного. Папа с мамой его любят. И они уже потеряли Олю. И… ну, если бы вдруг такое — Ромку ведь тоже жалко. Его вон как тогда накрыло, когда у них на глазах Катя погибла, — а к Кате они оба и относились не особо-то хорошо. Как и она к ним. А если у тебя на глазах умирает друг — это, наверное, почти как… почти как было с Олей. Все эти мысли пронеслись у Антона в голове за считанные доли секунды — пока он осторожно, уже начавшими замерзать без варежки пальцами, брал у Ромки горящую сигарету. Тлеющий красный кончик, вьющийся в ясном морозном воздухе тонкий дымок… Поднёс к губам, обхватил ими фильтр. Попробовал потянуть в себя. Дым был горьким и тёплым. Во рту, в горле и в груди запершило — и тоже стало тепло. Потеплело словно бы по всему телу, ноги стали ватными, голова слегка закружилась… Но терять сознание он точно не собирался. Это хорошо. — Это… всегда так? — спросил Антон, возвращая Ромке сигарету. Кашлянул — и, всё ещё чувствуя слабость в ногах, опёрся о Ромкино плечо; тот не возражал. — Ну… внутри тепло… — От первой сижки бывает, — Ромка усмехнулся, сделал свою затяжку, задержал, кажется, дым в лёгких. — Может, от второй ещё. От третьей точно нифига не почувствуешь. А от первой да — самый кайф… Держи. Антон был не против. Вторая затяжка получилась лучше; снова пришлось кашлянуть, но тепло и лёгкая слабость в теле усилились. Жаль, что так — только от первой… — Я за тебя подержусь, можно? Я бы присел, да тут негде… — Да держись, чего спрашиваешь? — Я боялся, что сознание потеряю, — выпалил Антон и вдруг рассмеялся. — В той школе, где я раньше учился, такое рассказывали. Дескать, один… один пацан в первый раз затянулся — ну, как мы, обычной сигаретой, без наркоты, — и в обморок. В медпункте откачивали, все узнали… — Врут, — с уверенностью заявил Ромка. — А может, он больной какой был? Астма там, сердце, аллергия какая… Хрен его. А ты же не больной. — Ага. Я только вижу плохо. И теперь ещё будут говорить, что псих… — опять вырвался дурацкий смешок, — и наркоша. — Видишь плохо — да плевать… В очках же хорошо видишь. Вон, маньяка нарисовал. И меня — как в зеркале. А что говорить будут — да пусть говорят. Если кто зарвётся — огребёт по полной. Сигарета переходила из рук в руки. Антон уже не боялся — только пару раз по примеру Ромки сплюнул на снег горькую слюну. — Давай, у фильтра самое сладкое… Ромка, не передавая Антону уже почти догоревшую сигарету, поднёс её к его губам своей рукой. Антон даже не успел смутиться — только послушно затянулся. У фильтра оказалось не самое сладкое, а самое горькое, но ему всё равно понравилось. Он подумал, что теперь они, наверное, будут так каждый день — или почти каждый, — и, может, Ромка снова будет подносить сигарету ему к губам своей рукой… Чёрт. Почему ему это так понравилось? Какая разница, чьей рукой? Ромка сделал последнюю затяжку и бросил тлеющий окурок на снег. Втоптал в него ногой. — Ну чё? На ногах стоишь? Пошли, что ли? — Ром… — Антон помедлил, облизнул горчащие, пересохшие губы, — а что… что у тебя произошло с Полиной?.. Ты говорил, расскажешь… Но если не хочешь, то не надо, — быстро добавил он. — Да расскажу, — Ромка помолчал, подержал руки в карманах, грея. — Слышь… хочешь ещё одну сижку на двоих? Я, правда думал её на завтра оставить, чтоб с Бяшей втроём — он завтра должен выйти… — Давай сейчас, — быстро сказал Антон. — А завтра… хочешь, я принесу? Я у папы стяну. Он не заметит. Чёрт. Смешно. Когда Оля была жива, а мама была строгая и злая, — мама подозревала, что он курит и таскает сигареты у отца, хотя ему и в голову не приходило это делать. А теперь — теперь всё, кажется, к этому и идёт, но Антон был почему-то уверен, что больше мама его подозревать не станет. — Дельно, — одобрил Ромка. — Тоже добытчиком у нас будешь, ага? Ладно, давай… Снова щёлкнула зажигалка, снова пошла из рук в руки сигарета. Антону снова пришлось прокашляться и сплюнуть. — Ну, в общем, — голос Ромки звучал хмуро. — Пока ты в больничке был, она меня к себе в гости пригласила. Я когда-то об этом пиздец как мечтал… А теперь — ну, в общем, о тебе я волновался. И о Бяше тоже — но о тебе больше. Но ладно, пошёл. Ещё одна затяжка. Сигарета снова перешла к Антону, и его пальцев на секунду коснулись холодные обветренные пальцы Ромки. — Ну вот, — продолжал свой рассказ Ромка. — И начала она мне у себя дома что-то там про свою музыку втирать. А я и стараюсь слушать — классики, композиторы… то, что она знаменитой скрипачкой мечтает стать — ну, оно и понятно… Но мыслями-то отъезжаю. О тебе думаю — ну не могу не думать! А она и заметила. Недовольная стала: что, дескать, скучно тебе, что в облаках витаешь? Я не выдержал, говорю ей: в каких облаках, у меня друг в больнице! А она вдруг губы поджала, смотрит дура дурой и говорит: а я думала, я тебе дороже любых друзей… Антон почувствовал в груди холодок. Захотелось новую затяжку — и Ромка, словно прочитав его мысли, снова сам поднёс ему сигарету к губам. Чёрт. Когда-то он думал, что ему нравится Полина. Что он ревнует её к Ромке — ну, совсем немножко. Но кажется… кажется, он ревнует Ромку к Полине. Ревнует своего друга. — Ну, и сказал я ей, что она дура, — произнёс Ромка, и холод в груди исчез — вместе с ревностью. — А она разревелась, разоралась, давай вопить, что все мы здесь в посёлке придурки, что она думала, хоть один из нас её отсюда увезёт, а раз мы все придурки, то она с собой покончит… Ну, я и говорю: из-за нас, придурков? Хочешь уехать — езжай сама, куда хочешь, ты же скрипачкой хочешь стать… Может, и не придурка где-нибудь найдёшь. Она реветь и орать перестала, смотрит только зло. И ушёл я. И всё. Секунду-другую они помолчали. — Я думал, она… — Ромка снова дал затянуться Антону, затянулся сам и втоптал в снег второй окурок. — Чёрт её знает. Особенная какая-то. Не такая, как все. Как мы. Со скрипкой ещё этой своей… ну, и красивая, конечно… А она просто дура. Обидеться, что я за друга переживаю, — это ж пиздец какая дура. Антон опять взял Ромку за плечо. То ли опёрся, то ли сжал в попытке поддержать. — Я… мне она тоже нравилась, — признался он. — И тоже… тоже как-то так казалось. Но я… ты же мой друг… ну, я решил вам не мешать. Тебе не мешать. Раз тебе она тоже нравится. Решил… решил, что дружба важнее. — Тоха, ты… — Ромка приблизил лицо к его лицу, посмотрел как-то странно и вдруг спросил: — А теперь? Она тебе всё ещё нравится? Ну… я-то, конечно, с ней точно теперь мутить не стану… — Нет, — Антон помотал головой. — Не нравится. Больше не нравится. Я… мне теперь вообще кажется, что она мне только из-за наркотиков нравилась. Но если тебе тоже… — А кто знает, — Ромка хмыкнул. — Может, этот гад и мне что-то подсовывал, а я не знал. Может, он половине посёлка… чёрт его… Да не, вряд ли. Просто — ну, оказалось, что дура. Бывает. — Ага, — сказал Антон. Полину было самую чуточку жалко — но он слишком хорошо помнил, как она обозвала его наркошей. Даже если это и была правда… в каком-то смысле. — Тоха, знаешь что? — Ромка тоже взял его за плечо, придвинулся совсем близко — так, что они оба дышали друг другу в лицо тёплыми облачками пара и запахом табака. — Давай уговоримся. Никаких больше непоняток из-за девчонок. Из-за… из-за чего угодно. У нас… я знаешь что думал? У нас с тобой всё равно что личный Афган был. Только наш. На двоих. Ну, Бяшу ещё чуток зацепило… И, в общем, — ну, дружба важнее всего, да? — Да, — твёрдо ответил Антон, чувствуя, как в груди снова теплеет — но на этот раз точно не от сигареты. — Дружба важнее всего. Снова захотелось обнять Ромку — как тогда, когда тот пришёл к нему домой. И он обнял — неловко сгрёб, прижал к себе и почувствовал такие же крепкие объятия. — Ромка… слышишь… спасибо, что ты есть. — Тох, ты чего? — Ромка спросил как-то непривычно тихо — и тоже продолжал его обнимать, не только не отталкивая, но и не отпуская. — От сижек так развезло?.. — Нет. Просто. Ты… ты мой друг и ты… ты настоящий. Не глюк… и не… и не как Полина. Кажется, он наговорил какой-то совсем ерунды. Вот сейчас Ромка разозлится… Но Ромка не разозлился. Всё ещё обнимал — и, кажется, даже сквозь слои одежды от его тела исходило тепло. Пахло табаком, как от папы. Морозом, как от Алисы — которая оказалась глюком. И чем-то ещё — смесью пота, кожи, дешёвого мыла и стирального порошка. Пахло Ромкой. И стоял Антон, уткнувшись ему в шею. И Ромка его не отталкивал. — Ну да, — смешок у Ромки вышел непривычный — вроде как тоже чуть смущённый. — Я точно не глюк. И твой друг. Я же сказал. После личного Афгана… ну, после всего. — Да. Антон выпрямился. Получилось неловко — нос мазнул Ромке по щеке, — но тот, кажется, был не против. — Ну чё, Тох? Пошли, до дома провожу. Обещал же. — Стой, — спохватился Антон. — От нас же сигаретами пахнет… чёрт, надо было жвачку купить… Я завтра куплю. Мне родители немножко на карманные расходы дают. А… а сегодня что? Мама унюхает… — Снег, — уверенно заявил Ромка, зачёрпывая ладонью из искристого, ослепительно белого сугроба. — Снега поешь. И я поем. Снег таял во рту — прохладная несолёная влага. Потом они, смеясь, бросили парой снежков друг в друга — и пошли дальше, к дому Антона. Мама открыла дверь раньше, чем они успели позвонить. Антон подумал, что она, наверное, сидела, слушала радио и, как раньше он сам, смотрела в заиндевевшее окно. Ждала. — Рома, — она улыбнулась своей новой, ласковой и чуточку растерянной улыбкой. — А я как знала, что вы вдвоём придёте… на двоих обед разогрела… Будешь кушать? Антон почувствовал, как сжалось в груди. Он прекрасно понимал: мама разогрела на двоих совсем не случайно… и не в расчёте на Ромку. Просто по привычке. Просто Оля всегда отказывалась обедать без него. Ждала из школы, чтобы сесть за стол вместе. — Он будет, — быстро сказал он, не дав ответить Ромке. — Да, — наконец подал голос и Ромка. — Спасибо. Сигареты мама не унюхала. Впрочем, и не пыталась. Вечером Антон, как и собирался, не выпил врученную мамой таблетку целиком, а откусил от неё половинку — для Бяши — и завернул в клочок тетрадного листа. Потом тихонько прокрался из своей комнаты, чтобы стащить пару штук из оставленной на кухонном столе отцовской пачки сигарет. Сколько взять? Три — на троих? Нет, слишком много для одного раза. Папа может заметить. Одну? На троих — маловато. Подумав, Антон стянул две. Бяше сегодня не досталось — значит, будет справедливо отдать ему целую. Ромка должен согласиться. А они с Ромкой могут снова одну на двоих. И может, Ромка снова даст ему затянуться из своей руки, и шершавые прохладные пальцы коснутся губ. Бяша, наверное, посмеётся, ну и ладно — они же друзья, все трое, значит, им можно друг над другом смеяться. Антон уже аккуратно завернул украденные сигареты в чистый носовой платок и тщательно спрятал, когда из родительской спальни донеслись голоса. Неужели снова ругаются? Нет… точно нет. Но немножко подслушать всё равно не мешает. Антон тихонько, стараясь не скрипнуть половицей, подошёл ближе. Прислушался. — Кариночка, — тихо и ласково говорил папин голос. — Может, у нас ещё получится отсюда уехать… кто знает, как повернётся… Внутри у Антона похолодело. Уехать?.. От… от Ромки?.. Они же… они же друзья… у них же… личный Афган… Нет, нет, нет… никуда я не поеду… — Никуда я отсюда не поеду, — словно озвучивая его мысли, произнёс мамин голос — тихо, устало и совсем не сердито. — Борис, ты о чём вообще? Здесь Олина могила. Всё теперь. Больше я отсюда ни ногой. И у Антоши друзья наконец появились, думаешь, он на новом месте новых найдёт? После… после всего, что было? Думаешь, теперь — сможет? Антон, не сдержавшись, шумно выдохнул. Как хорошо, что мама так сказала. Потому что если бы нет… если бы он оказался один против них с папой… было бы тяжело. Послышались шаги, дверь распахнулась и на пороге появился папа. — Подслушивал? — голос у него звучал ласково. Папа тоже не сердился. — Немножко, — признался Антон. — И чего сказать хочешь? Папа улыбался, но глаза у него были грустные. Теперь — после смерти Оли — они с мамой почти всё время были такие. Ласковые. Не ругаются — ни друг с другом, ни на него, Антона. Но грустные. — А то, что мама права, — выпалил Антон и почувствовал, как вспыхнули щёки. — Я тоже отсюда никуда не поеду. Здесь правда мои друзья. Мы… — про команду покалеченного Вольтрона родители могли не понять, и он сказал: — мы теперь как три мушкетёра. У нас… у нас с Ромкой вообще личный Афган был… Щёки запылали ещё сильнее, и он смущённо осёкся. — Это кто про Афган придумал? — усмехнулся папа. — Ромка твой? — Да. У него отец там воевал. — А я слышал, что у него отец в тюрьме сидит, — папа говорил всё так же мягко. И по глазам было видно: не сердится. По-прежнему не сердится. Теперь они с мамой больше никогда на него не сердятся. Вот только радоваться этому не сильно получается. — Сейчас сидит, — пожал плечами Антон. — А тогда воевал. — Тебя тоже посадить могли, — сказала мама папе — чуточку ворчливо, но не сердито. — Если бы мы не уехали… но… но если бы не уехали… Она прижала ладонь к губам и замотала головой, чтобы не заплакать. Папа подошёл и обнял её за плечи. — Кариночка… — Маньяки везде есть, — тихо сказал Антон, не зная, чем ещё успокоить маму. — Если бы не уехали… другой бы какой-нибудь… Везде маньяки есть. Этого хоть поймали. «Но Оля всё равно умерла». Хотя этого он, разумеется, вслух не сказал. — Ну всё, — тоже тихо сказал папа. — Хватит себя винить. Антош, иди сюда. Он обнял их с мамой обоих. Притянул к себе с двух сторон. Антон подумал: папа с мамой ведь тоже себя винят. Не потому что приехали сюда, в посёлок, а потому что ругались тем вечером. Кричали друг на друга, говорили о разводе. И Оля сказала ему, Антону, что хочет навсегда убежать в Небыляндию, что если он не отведёт её, она убежит сама… и он пообещал отвести — в Небыляндию, к своим новым друзьям… А отвёл, как оказалось после, к маньяку. Они все трое себя винят. Хоть Тихонов и говорит, что виноват во всём только маньяк — и теперь, когда его поймали, ответит по всей строгости закона. — Не уедем мы отсюда никуда, — папа заговорил, и его голос звучал всё так же тихо и мягко. — Даже если бы захотели… никуда бы уже не уехали. Некуда нам ехать. Это я так просто говорил… думал, что тебя это успокоит, — он взглянул на маму почти виновато, и та, кивнув, придвинулась к нему ближе. Пару секунд они втроём помолчали. — Ромка твой, я слышал, хулиган ещё тот? — спросил папа Антона почти весело. — Мне показалось, хороший мальчик, — тут же вступилась мама, и Антону захотелось сказать ей «спасибо». — Да ладно, — папа засмеялся — почти прежним смехом — и обнял их обоих крепче. — Кто из нас в этом возрасте не хулиган? Да, Антош? — Да, пап, — подтвердил Антон и улыбнулся. — А давайте какой-нибудь фильм сейчас посмотрим? — предложил папа. — Вместе? Втроём? Я выберу такую кассету, чтобы всем интересно было. — Антону в школу рано вставать, — мама чуть нахмурилась. — Разбудишь его ко второму уроку. Записку напишем. Нагонит потом всё, он же у нас умный, да? — последний вопрос был адресован уже Антону, и тот охотно кивнул. — Тогда я чаю пойду сделаю, — сказала мама. За окном тихо падал снег. Утром, разбуженный мамой ко второму уроку, уже позавтракав и собравшись выходить, Антон обалдело замер на пороге. К дому приближались Ромка с Бяшей. — Мальчики, — удивилась мама. — Вы чего?.. — Ну, Тохи не было, — Ромка нахмурился, явно пытаясь скрыть смущение. — Мы и слиня… ушли. Решили проведать. — А я говорил, — Бяша широко улыбнулся. — Всё с ним в порядке, на. — Идите скорее в школу, — мама попыталась подпустить в голос строгости. — Все трое. На следующий урок должны успеть. — Мы успеем, — пообещал Ромка, и они с Бяшей подхватили Антона под локти с двух сторон, как тогда, когда Семён забрал у него очки. Мама улыбалась. Несмотря на затаившуюся на дне глаз грусть, улыбалась искренне. — …Я сигареты у папы стянул, — похвастался Антон, когда они отошли достаточно далеко. — Правда, только две. Три он бы заметил. Ром… — он покосился на Ромку, — мы же вчера тоже курили?.. Давай Бяше целую отдадим, а сами одну на двоих?.. — Давай, — Ромка, не задумываясь, кивнул, и одобрил: — Дельно. — Круто, — расплылся в улыбке Бяша, и Антон, вспомнив, порылся в карманах и сунул ему завёрнутую в бумажку половинку таблетки. — Это тоже тебе. Перед сном выпьешь. Водой запивать. Ну… от неё спится лучше. Кошмары не снятся… всякие. — Круто, — снова повторил Бяша, и таблетка перекочевала в его карман. — Поднажмём, что ли, — сказал Ромка. — Тоха, училке так и говорим, что за тобой ходили. — Ага. Снег сверкал на утреннем солнце. Антон подумал о том, как они после уроков пойдут курить. Об одной сигарете на двоих с Ромкой. И, несмотря на щиплющий щёки мороз, в груди у него было тепло.