Konzertsaison

      «Сегодня на улице дождь, прохладно наверное… А здесь душно… ужасно душно и совершенно нечем дышать, аж голова кружится. Еще эти белые однообразные стены, которые словно сужаются и вот-вот схлопнутся, не оставив ни малейшего шанса ни мне, ни белым, обитым красным бархатом, банкеткам. Что происходит в моей голове?       Мне страшно и одиноко, скорее страшно одиноко и просто не по себе… Никого из родных и друзей здесь сейчас нет, я совершенно один, хотя и со своим безмолвным приятелем, пока безмолвным… Через считанные минуты из соседнего зала прозвучат аплодисменты и мне надо будет выйти на сцену, где мы будем отчитываться о проделанной работе.       Ноги и дыхание скованны самим страхом человеческим, а что уж говорить о руках? Они то стынут, то градом потеют, но постоянно аритмично трясутся. Я все знаю, хорошо знаю… Или нет? Мне кажется я все забыл, но самоуверенно нот не взял… Уже нет времени за ними идти.       Всё, в этой комнате находящееся, видело десятки или сотни величайших людей, но по какому праву здесь сейчас сижу я? Кто я такой?       Скованные руки, память, которой нельзя доверять, страх… все это не признак профессионального исполнителя, по крайней мере так все говорят. Но мне кажется, что кто угодно, хоть чуть-чуть, хоть на секунду усомнится в себе и своих силах… Хотя зачем я утешаю себя? Долгие и поздние репетиции, уроки, нравоучения… Я точно смогу, ну или хотя бы сможет моя мышечная память…       Хорошая музыка хорошего композитора всегда отлично играется, потому что есть желание ее играть. Она жива и чиста, а потому не поддается никакой критики, ибо та ее только усиливает. Но к чему я это? Музыка, как и любое искусство — вещь абсолютно субъективная, она живет всегда относительно времени, являясь зеркалом душ человеческих… она национализирована, как инструмент политических и идеологических игр, но такая музыка явно выделяется и быстро умирает. Жива лишь музыка чистого сердца, являющаяся результатом накопленных эмоций, переживаний и нередко страданий автора. Исполнять ее — значит быть посредником между автором и людьми, для которых эта музыка необходима — это высокая честь и важная миссия, требующая одновременной безупречности техники и вложения собственной души.       Моя душа молчалива и холодна… Я вряд ли донесу людям то, что им необходимо слышать и чувствовать. Я неуверенный в себе трус, мои чувства — пусты.       Когда же это ожидание закончится? Хотя лучше здесь, чем там… Страх не жалует времени, нет сил и дальше сидеть здесь, накручивая себя. Они играют великолепную музыку, но нет желания сейчас слушать и вникать в нее.»

***

      Праздничная увертюра, открывающая концерт, близилась к своему яркому финалу, а потому каждая секунда все больше пугала и сковывала юного исполнителя, чьи помыслы были забиты жестоким самоуничижением и неуверенностью. Все его тело пыталось сжаться и спрятаться от этого жестокого и критичного мира, а он тихо сидел, обняв свою скрипку в ожидании неминуемого поприща. В глубине души он был абсолютно уверен в своих силах, но страх всё же всегда брал верх над его хрупким телом, поэтому даже его дыхание содрогалось от каждой, даже самой тихой, ноты оркестра. Это сложнейшее испытание перед возможным триумфом.       Раздались последние ноты и оркестр замер в финальной позе. Несколько мгновений полной тишины и раздались оглушительные овации со всех уголков огромного зала. Оркестранты оживились и все заполнилось радостью — сезон театра успешно открыт. Дальше в программе следовал концерт для скрипки и с оркестром, потом антракт и после второе отделение концерта.       Продолжительные овации стихли и слушатели замерли в ожидании продолжения. Безжалостный голос ведущего медленно, словно суровый и отрепетированный приговор, объявил: «Ян Сибелиус — концерт для скрипки с оркестром, ре минор. Солист — Александр Нéжинский.»       «Нéжинский?.. Он сказал Нéжинский?! Я ему с десяток раз повторил, что я Нижи́ нский. Стыдно такому человеку не знать этой фамилии. Вацлав Нижинский — величайший хореограф и танцор двадцатого века; он, совместно с самим Игорем Стравинским ставил «Весну Священную», которую в прочем на премьере освистали и осмеяли… то может ждать сейчас и меня… Но ладно, обратной дороги нет… Теперь, либо я вложусь со всей душой и будет успех, либо снова замкнусь в себе и будет очередной неоправданный крах, о котором я буду жалеть всю свою жизнь»       Саша медленно встал с банкетки. Он совершенно не чувствовал своих ног, а голова его болела. Все это было страшным кошмаром на пути к желанному. Подойдя к выходу на сцену, который был прегражден плотными красными шторами, он окончательно поник, пытаясь сконцентрироваться на музыке.       Шторы раздвинулись, и то помещение, которое служило временным убежищем от публики, озарилось ярким светом. Пред Сашей прояснился огромный белый зал, заполненный людьми, которые безудержно ему аплодировали. Но то было относительно далеко, ведь прям перед ним была сцена. Она казалось нескончаемо огромной и была полна музыкантов.       Все смотрели на этого хрупкого черноволосого мальчика с удивительными голубыми глазами, который более испугался сцены, чем ожидаемо публики:       «С какой скоростью мне идти? Куда смотреть и как вести себя на пути к моему месту? Дирижер так далеко, а мне нужно стоять рядом с ним… еще и все смотрят на меня, как на достопримечательность… надо идти и не подавать виду.»       Саша со своей скрипкой ступил на сцену и не торопясь двинулся к дирижеру. Это, еще одно, моральное испытание он выдержал, перечисляя все инструменты, которые находились сейчас в оркестре. Подойдя к краю сцены, он, по традиции, поклонился и пожал, на удивление, холодные руки первой скрипке и дирижеру.       «Им не страшно? Наверное они уже привыкли к публичным выступлениям, хотя здесь еще и довольно прохладно…»       Зал утих, а Саша положил свою скрипку на плечо, прижал ее подбородком и затем повернулся к первой скрипке. Мужчина лет пятидесяти поднялся со своего места, взял свой инструмент, зажал ноту «ля» и стал водить смычком по струнам. Юный музыкант показательно настраивает свой инструмент под высоту всего оркестра, чтобы не было «интервальных несостыковок».       Настройка окончена. Мужчина снова уселся на свое почетное место, а Саша опустил скрипку и окинул взором зал: весь партер заполнен зрителями, а балконы-хоры практически пусты. Затем он повернул голову в сторону дирижера — тот уже стоял в позе полной готовности и ждал лишь сигнала к началу.       «Разве этого я желал? Прекрасный зал, великолепный оркестр и любимый композитор… Да, это именно то, но почему же мне тогда так страшно и беспокойно? Тяжело назвать эти чувства волнением и вообще каким-то из знакомых чувств… Но сейчас не то время, чтобы рассуждать — надо играть»       Юный скрипач сделал неуверенный кивок командующему оркестра, тот сделал размашистый ауфтакт. Оркестр, который уже долго находился в состоянии готовности, принял сигнал к началу…

***

      Из уст скрипок полилась тихая сумеречная мелодия, словно открывая зрителям картину сказочной финской ночи. Нежно, но осторожно, как бы в роли сказителя, вступает солирующая скрипка. Загадочность сливается с колоритной лирикой.       «Главное держать высоту тона и стабильность динамики, но как же трясутся ноги… Мелодия пронизана сложными ритмическими структурами, которые сложно сыграть, если думать — нужно просто отдаться музыке…       У дирижера хороший жест, мне нравится пластичность, но одновременная резкость его рук. А его взгляд… он контролирует всё и вся, но он полон добра, поддержки и даже какой-то наивности… На репетициях я даже не смотрел ему в глаза, но сейчас он единственный, кого я знаю, поэтому мне как-то легче…»       Тем временем партия солирующей скрипки постепенно охватывала всё больший высотный диапазон и ее мелодия укреплялась, приобретая напряженный драматургический тон… Скрипки за это время учистили свой сумеречный ритм и наконец не надолго стихли, дав дорогу новым инструментам…       Аккуратный, но все равно неожиданный, удар литавр заставляет солиста и оркестр немного ускорить развитие темы. Усилившаяся финская буря, словно внезапный гром, встречает оскаленные медные зубы — все идет на спад, но солирующая скрипка мужественно и усиленно вырывается вперед.       «Сейчас самое сложное соло, а потом моя пауза. Надо попытаться безошибочно вложиться, чтобы привести публику к прекрасному соло оркестра…»       Сашины пальцы быстро и четко бегали по струнам, словно готовясь нарушить любые двигательные ограничения человеческой физиологии, но его взгляд не находил себе места, поэтому метался между очарованными глазами зрителей… Со стороны казалось, что Саша был напуган, но он был поглощен нескончаемыми пассажами…       Неоспоримо виртуозное и пронизывающее своей драматургией соло скрипки подошло к своему тяжелому концу. Встретив кларнеты и валторны, оно стихло на высокой ноте. Теперь черед оркестра… Прекрасная… Неописуемо прекрасная музыка открылась слушателям… не подобрать слов, чтобы хоть как-то приблизить читателя к ней. Она одновременно волнительная и непоколебимая; драматичная и мужественная; стойкая и напряженная… мрачная и ясная.       Юный скрипач любил этот момент — он навивал ему воспоминания о чем-то дорогом, но безвозвратно утерянном. Его глаза резко покраснели и наполнились слезами, поэтому ему пришлось слегка повернуться к оркестру и, не подавая виду, утереть глаза свободной рукой… Каждый такт, каждый оборот, каждая нота и звук все сильнее разбивали сердце Саши…       «Как так-то?.. Я же не хочу… опять я не могу контролировать свои глаза, надо не думать об этом… Но люди смотрят на меня… Надо собраться… Тебе сколько лет, ты что — маленький мальчик?! На меня уже смотрит дирижер, но он смотрит с сожалением и сочувствием, что меня еще больше пугает… Ладно, мне скоро вступать, поэтому, Саша, соберись ты уже со своими мыслями и силами!»       Мальчик снова положил скрипку на свое плечо и, полным серьезностью взглядом, посмотрел на дирижера. Тот, спустя несколько секунд, тоже посмотрел на Сашу, чтобы следить за движениями солиста.       Из постепенно утихшей мелодии оркестра снова рождается голос скрипки, но уже не тот, что прежде. Он полон силы, уверенности и лирического героизма — словно долгожданное ясное утро, после страшной смертельной бури… Сила, источавшаяся от солиста, заставляла прослезиться теперь уже слушателей, которые уже давно были в полной власти музыки и Саши….       Партия скрипки постепенно затихала, поднимаясь по тональности наверх, словно в хорошем финале, но, преодолев три октавы, мелодия пошла на снижение, усиливая свою динамику… Не успев одуматься, оркестр предстает перед новой угрозой, скрипка оседает на трель, а струнные пиццикато играют неуверенный мотив, тот же мотив за ними повторяет и сама скрипка, не отпуская трель… затем она стремительно уходит чуть выше и через несколько мгновений, драматическим оборотом, обрушается аккордом на оркестр…       Второе соло оркестра… Чудовищной силы картина Финляндии, с суровой ее стороны, рушится на зрителя, как внезапный зимний вихрь на город в осенний день… Суровая и яростная музыка, которая будоражит и пугает, местами сменяется плясовым, но не обнадеживающим тоном, который свойственен северному народу… Эта мелодия тоже постепенно стихает, ведь вихрь и пурга не длятся вечно, они сменяются затишьем… Снова появляется скрипка, со своей сольной и обширной каденцией — целая страница партитуры отдана ей одной.       Несколько минут тяжелейших пассажей, оборотов и иных сложностей, встретили уверенного и сильного солиста, который с огромным усилием, болью, но терпением, играл совершенно бесподобно…       Далее, после соло, всё пойдет на репризу, где, нам уже знакомые темы будут развиваться до самого финала первой части, но я предлагаю вам временно отстраниться от музыки и затронуть тему личности главного героя. Александр Нижинский - совсем юный (пятнадцатилетний) скрипач, склонный, как вы уже поняли, к несправедливому самоуничижению и непринятию себя.       Саша относительно поздно начал заниматься музыкой, но это дело, хоть и с серьезными пробелами, его поглотило. Он хороший, музыкальный человек с превосходным музыкальным слухом и вкусом, но, когда дело доходит до публичных выступлений - он зачастую терпит крах… либо его исполнение обрывалось ошибкой, которое является причиной жестокой самокритики, либо всё было сухо и безжизненно, как нескончаемый траур…       Я не психолог, поэтому назвать причину такой ненависти к себе у Саши, не могу, но могу лишь заключить, что это все породило в нем десятки комплексов, которые сделали его жизнь невыносимой…       Он перестал принимать комплименты и похвалу в свою сторону, а наоборот выстроил против них нерушимую стену, которая стоит безупречно. Он остался лишь подвержен любой, даже самой безосновательной и глупой критики, которая делает его еще слабее… Он перестал слышать свою игру… хотя правильнее сказать, что он перестал слышать свою игру, так, как она звучит на самом деле - для него всё и всегда было плохо и безнадежно…

***

      Тем временем часть стремительно подошла к своему масштабному финалу. Скрипка, оглушаемая оркестром, вздымается вверх и, словно пытаясь сказать свои последние слова, открывает всю свою трагическую мощь… Последний аккорд, обрывистая нота и всё стихло…       Зал заполнился шорохом, обсуждениями и другими мелкими действиями, которые люди не могли себе позволить сделать во время исполнения музыки. Дирижер не предоставил оркестрантам такой же возможности, и лишь немного погодя, перешел ко второй части… «Сейчас будет тяжело… Медленная часть, красивая и сильная музыка… у меня не получится… но выбора нет - надо попробовать»       Вторую часть, пасторальной мелодией, открывают деревянные духовые… Красивый пейзаж скромного очарования северных широт и сельской жизни предстает перед слушателями.       Из этой спокойной мелодии появляется скрипка… Она продолжает свою идею из первой части, но теперь она певучая и гибкая, как добрая романтическая сказка…       Эта мелодия и в правду полна романтики и вдохновляющей элегии, не даром эта часть принадлежит к самым возвышенным страницам мировой романтической музыки - она чиста и понятна любому человеку…       Под властью времени мелодия приобретет черты взволнованного, но уверенного характера, и поэтому непринужденно и с надеждой встретит оркестр, с его трагичной героической темой…       Голова Саши была полна вопросов к себе самому - он был не доволен своими результатами, а доброжелательный и полный поддержки взгляд дирижера казался ему упрекающим и слегка недовольным... «Я мог лучше... Надо было по другому, с другим настроением... какой же я бездумный и безответственный...»       Мальчик в этот момент не слушал музыку, но всё равно, без труда, идеально вступил со своей, глубоко драматической, под стать ему самому, партией...       Его мысли слились с музыкой и случилось необыкновенное чудо... Музыка была наполнена чистыми искренними чувствами, которые шли от такой же чистой и искренней души... Нельзя объяснить, что творилось внутри этого хрупкого человека, какая буря чувств и эмоций завладела им, но можно точно сказать, что зрители находились в таком же состоянии, что и он.       Мелодия с каждой секундой становилась все более проникновенной и душевной, поэтому уже никто не мог держать своих слез... Дирижер, продолжая управлять оркестром, тихо заплакал - руки, как и губы его, дрожали...       Часть, не спеша, подошла к концу, оставив в душах людей только чистые добротой чувства и мысли - по всюду был слышен невольный плач и всхлипывания...       Саша опустил скрипку и посмотрел на дирижера, тот, прикрыв рукой лицо, продолжал плакать: «Что это он?.. Почему он плачет?.. Почему они все плачут?..». Мальчик не знал, что делать дальше, поэтому неловко переминался на месте, ожидая внимания дирижера.

***

      Прошли минуты, прежде чем все оправились от услышанного... Дирижер собрался с силами, взглянул на скрипача и началась третья часть - финал.       Сильнейшая пунктирная буря литавр и струнных, словно вступление к грандиозному народному танцу, ошарашила слушателей... Через несколько секунд, уверенно и победоносно вступила, скрипка со своим энергичным победным танцем. Ее мелодия прыгала по всем доступным ей регистрам, исполняя по пути всевозможные сложнейшие приемы и ритмические группы.       Саша бесподобно справлялся с любыми сложностями - он был полностью сосредоточен на музыке. Но невольная мысль, которая, по всей видимости, была не связана с музыкой, проявила на его лицо легкую ухмылку, а его исполнение стало более уверенным и пафосным.       Тема скрипки сменилась темой оркестра - тяжеловесной и полной строгости мелодией, но то было ненадолго… Вскоре вновь вступила игривая скрипка, которая вторила теме оркестра, но уже своим темпераментом…       Мелодия стремительно идет на развитие. Скрипка и оркестр, словно волнительно переговариваясь, играют поочередно, переодически перебивая друг друга…       Солист начинает побеждать в образовавшемся споре, набирает темп и становится все громче, но в последний момент уходит на снижение и дает дорогу яркому, энергичному танцу оркестра.       Саша не смог, сдержать своих эмоций, которые наполняла заводная музыка, и невольно улыбнулся, что сразу же заметил дирижер и зрители.       Снова тема скрипки, та же, что была в начале, но она выше и несколько более основательна. Затем повторяется тяжеловесная тема оркестра, но та тише, так как над оркестром теперь доминирует солист со своей пленяющей игриво-страстной мелодией…       Музыка приобретает романтический, но слегка мрачный тон, не теряя при этом своей энергичности и стремительности развития.       Оркестр и солист выходят на коду… Буря тем, эмоций и виртуозных приемов, словно поучительное завершение сказки… Скрипка говорит свои последние радостные слова и под звук завершающих аккордов оркестра, вздымается наверх. Последний аккорд и все стихло.

***

      Зал сорвался со своих мест и залился громкими аплодисментами, люди были искренне поражены тому, что они слышали и видели…       «Им понравилось? Значит всё было хорошо?.. Хотя скорее им понравился оркестр или же на фоне оркестра моя игра была неплохой… Или может они не разбираются в музыке?..»       Дирижер подошел к Саше, который был в большом недоумении, и протянул ему руку: – Поздравляю, Александр, это было превосходно! Голос дирижера был полон восхищения и волнения, а глаза его горели от радости. – Спасибо, Николай Владимирович, простите меня за ошибку в первой части… Я там одну ноту в пассаже пропустил… – Да ты что?! Всё было идеально! Слушатели восхищены, давно тут такого не было.       Дирижер взял левую руку скрипача и они вместе поклонились залу… Затем Саша, под нескончаемые аплодисменты, ушел со сцены, а Николай Владимирович жестом поднял оркестр и теперь уже весь коллектив поклонился залу.       Несколько раз Саше пришлось выходить на сцену и кланяться, ведь зал не утихал. В конце концов дирижер вывел оркестр и солиста со сцены и зрители разошлись на антракт…