По следу оленя

      Лекард медленно шагал, вокруг него смыкалась ночь. Небо над его головой было почти угольно-чёрным, если бы не проблески яркого, белого света где-то под закромами могучих туч. Луна, неприветственно спрятавшаяся от своего путника совсем не освещала путь. Красный, тяжёлый песок врывался под пятки почти дырявых сапогов. Лекард шёл, кажется, уже мучительно долго, темень вокруг его высокого стана сгущалась. Его сильный подбородок смыкался, проглатывая каплю за каплей остатки воды на губах. Он двигался, казалось, в полном одиночестве, в пучине ночи, но позади него горели факелы нескольких его путников. Или как сам Лекард говорил — «безмозглых овец». Овцы эти были взрослыми мужчинами, кто-то даже старше на пару десятков Лекарда, но всех он считал откровенными глупцами. В конце-концов, какой умный человек задумает отправляться ночью в песчаную бурю? Пока Лекард размышлял об этом, его нагнал мужчина. Грузные, тёмные и немного рваные одежды, на голове завязан небрежный платок, из-под покрова ночи можно было отметить в его лице, разве что, золотой зуб, когда он открывал рот. — Лекард, ты похож на кислый фрукт. Поди к нам, под факелами погреешься. Предложение Лекарду показалось несущественным. Он прыснул, словно его рот наполнился ядом и сплюнул в красный песок, в который его ноги чуть-ли не проваливались. — Я не нуждаюсь в сопровождении. — Ты всегда работаешь один. — сказал мужчина, будто бы с обидой в голосе, хотя его лицо и было трудным разглядеть, рот приоткрылся в полу-ухмылке, наёмник сверкал золотым зубом, своим единственным достоинством. Лекард проигнорировал, не желая продолжать диалог. Мужчина некоторое время плёлся около него, видимо, пытаясь что-то важное сообщить, но по итогу отступил. Ночь была холодной и казалось вечной. Ветер, вперемешку с красным песком царапали кожу, как острие клинка. Лекард прикрывал части лица и карие глаза, когда сильные потоки ветра вихрем касались его кожи. Впрочем, он переживал и многократно худшее.       Наконец, их небольшая группа наткнулась на палатки, мерцающие светы фонариков отразились издали, Лекард забрался повыше на гору песка, поправляя неотёсанно свой плащ. Наёмники за его спиной загоготали, предвкушая отдых. Обычно в таких палатках останавливалось много путников и Лекард, настроенный скептически, от чего-то не надеялся найти себе там место, но всё же спустился последним, следом после других наёмников. Сначала из красно-синих палаток, обложенных обычной, недорогой тканью, показались женщины, любопытными глазами уставившиеся на гостей. После из самой большой палатки вышел мужчина. Он был похож на обычного торговца: длинная борода, большая, подвесная сумка, небрежная одежда. Он поклонился, улыбаясь. — Кров. — он сказал на ломанном земельском. Этот язык напомнил Лекарду язык Мавериков. — Что он бормочет? Кровь? — выгнул рассечённую бровь один из наёмников, хмыкнув, — Койки нам нужны. Ночлег! — Ночлег, ночлег! — закивал мужчина, указывая на палатки, — Один круц. — нервно добавил он тут же. — Сколько?! — возмутился наёмник с золотым зубом, — Тебе, старик, давно тумаков не отвешивали?! Пол круца. К тому же, ночь уже заканчивается. Торговец немного сжался, кивая головой только и делая вид, что он — понимает наёмника. Грубый говор, нарастающая ссора и всё это в совокупности почти вынуждало Лекарда развернуться и пойти дальше по намеченному пути, но он неожиданно для себя вмешался. — Половину круца на три часа. С рассветом мы уйдём. — сказал Лекард более непринуждённо и медленно, желая донести торговцу. Мужчина, кажется, понял. Начал кланяться в ноги и кивать. Наёмники расплатились за отдых. Торговец всех четверых поместил в один шатёр, пока любопытные женщины, явно не говорящие на местном языке, присматривались к мужчинам и перешёптывались на своём. Лекард был убежден, что это явно люди из Маверика, но что северяне забыли в Красных землях? Впрочем, его любопытство погасло так же быстро, как и желание выяснить это у торговца, который мало мальски говорил на местном. Лекард лежал практически на земле, несмотря на то, что всех наёмников поместили на имитирующие кровать тканевые лежанки, это всё равно оставалось землёй. Лекард вертел в руке круц. В Красных землях круцы были повседневной валютой, но если всё же у тебя этих монет с изображением дракона, отчеканенных из чистого серебра было много, ты мог позволить себе больше, чем простой в шатре. Может быть, небольшой домишко в Красных землях. Но Лекард никогда упорно не думал о доме. Его разум жил путешествиями по различным землям, его мысли принадлежали наёмничеству.

***

      Ранним утром на наёмников обрушились женщины, ощупывая их, чтобы разбудить, а может быть прикарманить себе круцы. Такие труппы, как эта только и жили тем, что воровством, хотя Лекард всё же не мог понять, почему они убрались с Маверика? Север славится благополучием своих граждан, крепкими стенами и чем-то ещё, что Лекард не может себе напомнить, или наоборот — упорно не хочет вспоминать. В память, пока он лежит на тканевой подстилке, упорно врезается она. Лекард и сам не знал, как описать её в своей собственной голове. Он коснулся затылка, отпихивая от себя рукой одну из женщин, что тихими смешками тянула к нему (или его кошельку, что похоже) руки. Он поднялся, не дожидаясь остальных и выбрался из шатра. Ветра почти не осталось, палящее солнце будто сожгло его. Лекард провёл рукой по своим тёмным, коротким волосам, накрывая тут же голову капюшоном плаща. Какое-то время переполох, происходящий в шатре, из которого наёмник удачно выбрался, бил ему различными голосами в уши. Он отошёл подальше. Его мысли упорно не хотели отвлекаться ни на что другое, кроме её образа. Лекард помнил её совсем ещё молоденькой девочкой лет двенадцати. Маверик тогда переживал бурную, холодную зиму пуще предыдущей. Возможно, для юной госпожи вроде неё, дочки графа, этот холод не был так болюч и вездесущ, как для Лекарда. Он вырос на Маверике в семье простого сапожника. Его отец последние года, а именно те, когда Лекард подрос и сам начал работать, таская уголь с шахт и помогая в кузнице, совсем обленился и запил. Таверны стали его вторым, если не первым домом. Мать Лекарда тогда мёрзла много, плакала — тоже. Юноша воровал уголь, принося его в карманах, чтобы их ветхий домишко как-то прогреть, помимо мокрых от снега дров. Та зима прошлась по всей семье сурово. Лекард был вынужден продать нескольких коров, чтобы не забивать бедняжек ради мяса. Да и признаться, выглядели они совсем тощими, чтобы вообще позариться хоть на какие-то щедрые куски их плоти. Он вёл одну из коров за стенами Маверика по лесу, где как раз, почти в самой опушке, располагались похожие купчие шатры. Обычно все купцы находились за стенами Маверика, но эти отчаянные люди, живущие в лесах, приехавшие издали абы кто, без бумаг на торговлю в Маверике, за больную, почти дохлую и тощую корову готовы отдать гораздо больше монет. Лекард ёжился только от одной мысли, представляя, как они набросятся на его бурёнку, отрывая её плоть голодными ртами, сжирая бесследно. И мысли его об этом мальчишку не пугали, скорее он бы не удивился такой картине. Он вёл послушную скотину сквозь деревья, задевая плечами кору и ветки, пока не услышал детский, пронзительный крик. С пригорка он ничего толком не смог рассмотреть из-за веток, облегающих дерево, но его глаза тут же напряглись, а уши навострились. Кричала девочка. Кричала так громко и истошно, что по спине Лекарда пробежали мурашки. Почему-то он, олух, не развернулся, как любой другой нормальный человек, а решил спуститься и посмотреть. На белом пятне снега, рыжая голова девочки показалась ему гигантской. Лекард быстро спустился по сугробам вниз, оставив корову в лесу и даже не привязав её — некогда. Девочка сидела на коленях, в тёплых и дорогих одеждах, которых Лекард никогда не видел на обычных жителях Маверика. Она вся дрожала от холода, её белые, бархатные перчатки были промокшими, как и рукава её платья. Она сидела над небольшой над трещиной льда, надломившейся явно не от веса девочки. Её слёзы капали в темную толщ воды. Лекард немного растерялся. — Моя Бонни... — застонала в отчаяньи девочка. Она без раздумий ещё раз опустила руки в ледяную воду, хныкая, пока не сообразила поднять голову на накрывшую её тень. Мальчик перед ней выглядел бедно, мёрз, а может быть и сам дрожал, подобно ей. Она приказала, как обычном плебею: — Спаси мою собаку! — её голос, вместо того чтобы изречь строгий наказ, был пропитан горечью. Она продолжала заливаться слезами и Лекард, в замешательстве, ничего лучше не придумал, как поднять девочку благородных кровей, как он рассудил по её одеждам, за локоть и отвести в сторону ото льда. Незнакомка колебалась и не хотела с ним идти. Как факт она только больше, прибывая в отчаянии и истерике, колотила маленькими каблуками гладь льда, видимо, решив и себя потопить вместе со своей несчастной собакой. Лекард без раздумий поднял девочку над землей на руки, без усилий оттащив её в сторону ото льда, — Не стони, спасу я твою собаку… — он растерянно сказал, поставив её на землю, а сам обернулся и отчётливо видел, что никаких признаков пса и рядом нет, даже не скулит. Девочка посмотрела на него с надеждой в глазах, её красные глаза, уставленные к лицу Лекарда, смутили его. Он потупил на неё свой невозмутимый взгляд, затем развернулся и подбежал к проруби. Закатав рукава, он тоже не придумал ничего лучше, кроме как сунуть руки в воду, пока не сорвал длинной палки с дерева, чтобы опустить её в воду и не «прошерстить» в разных направлениях. Так он и выловил труп маленькой. чёрной собачки, из-за которой сердце девочки так разрывалось. Благо, она уже этого не видела. Вскоре появились многочисленные няньки и отвели её, промокшую рыдающую обратно за стену. А на Лекарда даже никто не посмотрел. Он не помнит точно, сколько потратил часов, разбивая лёд в разных местах и разыскивая её собаку. Но он нашёл её, похоронив, раскапывая землю голыми руками. Возвращаться назад и говорить с лордовской дочкой о её собаке ему было несколько стыдно и боязно. Он боялся рассказывать ей, что собака умерла. Но до него и быстро дошло, что наверняка эта девочка и сама всё понимает. И тогда он видел её впервые, но не в последний раз.       И почему-то этот образ отчётливо врезался в его память. Её, заплаканной и беспомощной.

***