Небесный сын

Арсиарх Эрриас сегодня выглядел непривычно. Его лицо, обычно суровое, словно он только что лично сжег пяток ведьм, освещалось торжествующей улыбкой. Ледяные глаза, внушавшие трепет еретикам, довольно жмурились, и морщинки солнышком разбегались вокруг, как у милого деревенского дедушки. Впрочем, подчиненных этот контраст с его обычным видом приводил в куда больший ужас. Ведь для такого преображения, казалось, не было никакого повода. Десять лет прошло после уничтожения наследия короля-еретика Маангуса Безумного, в котором участвовал и сам Эрриас, начиная еще младшим адептом, и теперь церковь вела ожесточенные бои со старшим сыном короля, Карлианом, пытаясь усадить на престол младшего, Аллиана. Тот был воспитанником Эрриаса, и ни у кого не возникало сомнения, в чьих руках оказалась бы власть после его воцарения. Когда безумца низложили, большая часть королевства радостно перешла под власть священнослужителей, помогая добивать последователей прежнего властителя. А старший принц долгое время был не у дел, новым королем хотели видеть младшего, от самого арсиарха получающего праведное воспитание и благословение. К тому же мальчик был необыкновенно хорош внешне, что поначалу снискало ему любовь в сердцах черни. Но Карлиан, несмотря на свои восемнадцать лет тогда, оказался обаятельным и с явными лидерскими задатками. Он не захотел терять возможность царить, и начал искать поддержку. Общался с крестьянами и бедняками, обещал покровительство опальным министрам, и за несколько лет собрал собственную армию. Не противореча идеям, излагаемым церковью, не впадая в ересь, он поставил своей целью справедливость для всех, и вот уже четыре года серьезно портил настроение главному священнику под этим лозунгом. А последние полгода и вовсе одерживал превосходство над армией церкви во всех сражениях. Два месяца назад в поисках рычагов давления арсиарх собственной персоной вместе с младшим принцем обследовали подземные крипты-лаборатории безумного правителя, но ничего для достижения перевеса не было найдено, и теперь высшие церковные чины встречались с представителями будущего короля на нейтральной территории свободных горных лордов для подписания мирного договора. Крепость горняков находилась высоко, и была построена так, что никто не смог бы подобраться к ней незамеченным. Уже через два месяца, когда на перевал упадет снег, доступа в неё не будет никому, только снежные барсы будут проходить мимо на мягких лапах. Но сейчас, пока еще суровая северная природа не так жестока к людям, сложное расположение было чудесным гарантом для обеих сторон, что ничья армия не повлияет внезапно на исход переговоров. Условия, которые предложил старший принц, пока не были известны никому кроме арсиарха, делегации только что разместились в по-северному грубо и скромно отделанных покоях, но не казалось возможным, чтобы церковь могла выиграть для себя какие-то значительные уступки, поэтому торжество на лице арсиарха пугало отсветом безумия. Он шел по коридору церковного крыла, и адепты стремились убраться с его пути. Когда мужчина зашел в покои, отведенные младшему принцу Аллиану, он постарался стереть радостное выражение с лица. В просторной зале гулял ветер, юноша всегда открывал окна, какая бы погода не стояла за окном. Свечи в каделябрах не горели, и вечерние сумерки слабо освещали комнату, превращая ее в загадочный грот, но тонкий силуэт, застывший напротив распахнутого окна, читался четко, словно вырезанный из черной бумаги. Ерсиарх тихо подошел к ссутуленной фигуре возле окна, и мягко приобнял принца за плечи, поцеловав в висок. Священник чувствовал горькую вину за то, как судьба и он сам обошлись с мальчиком. Рожденный от неизвестной наложницы, ребенок воспитывался при дворе короля в его последние тяжелые дни, и был там в заточении, когда безумный правитель вырезал всех слуг и домочадцев. Тогда сапоги адептов, вошедших в покои Маангуса, тонули в кровавой каше, и лишь немногие, самые стойкие, могли вынести такое зрелище. И когда взбешенная толпа требовала сжечь дворец, уничтожить саму память о месте, где погибло столько невинных, большинство потрясенных церковников не воспротивились идее. К счастью, Эрриас, влекомый собственными целями, настоял на личной проверке всех комнат. Вот из последней навстречу к нему и вышел восьмилетний мальчик с тонкими прекрасными чертами лица, явно родственными обезумевшему правителю. Его взяли с собой, поначалу у старшего адепта не было иной цели, кроме как использовать мальчишку в политике. Но постепенно он привязался к ребенку. Бледный, беловолосый, с прозрачными глазами, напоминающими воду горных рек, ребенок сначала даже не разговаривал. Эрриас, после назначения арсиархом вынужденный сменить боевое облачение на церемониальный наряд и погрузиться в дела организационные, от скуки начал заниматься с ним, и обнаружил у парнишки невероятную память, способность считывать и распознавать малейшие оттенки чужих эмоций и мощный аналитический ум. Правда, эмоциональная сфера сильно пострадала от пережитого. При всей внешней красоте и уме, Аллиан оставался холоден и равнодушен, как мраморная статуя. Кроме того, он был безучастен и безынициативен к происходящему вокруг, безропотно подчинялся приказам. Поначалу арсиарх надеялся, что он легко станет новым правителем, и возил его с собой везде, представляя будущим королём. Но скоро любому мало-мальски приближенному к правящей верхушке стало ясно, что юный наследник серьезно болен, и способен лишь быть послушной куклой в руках опекуна, а также служить ему как рабочий инструмент — Эрриас плодотворно использовал необыкновенный ум и чуткость мальчика. А когда последний внезапно превратился из хорошенького ребенка в юношу бесподобной красоты и изящества, его покорность неожиданно стала дьявольским соблазном для его опекуна. Священник вспомнил первый раз, когда взял своего воспитанника. Тот едва тогда переступил возраст согласия. Было раннее утро, им принесли трапезу с дикими ягодами, юноша задумчиво ел их, и багряный сок красил его обычно бледные губы, являя кричащий контраст с его белоснежной кожей и бесцветными волосами, делая весь его облик невыразимо порочным. И у священника отказали все тормоза, он впился в этот алый рот, терзая, сминая и вторгаясь языком. А Аллиан вдруг словно обмяк, впуская в себя, проминаясь под жадными руками, которые срывали тонкий шелк сорочки, спускали бархатные штаны, оглаживали прохладную кожу, стискивали нежную мошонку. А потом еще дальше, еще плотнее и острее — пальцы проникли через мышечное кольцо вглубь, растягивали стенки, двигались резко и страстно. Арсиарх пил тонкий запах своего воспитанника и задыхался от вины и жажды одновременно. И, толком не дождавшись, пока нежное и ранимое нутро расступится перед завоевателем, вторгся в мальчика, толкался заполошно и рвано. А тот смотрел в потолок, не закрывая глаз, но словно видел сквозь него, дергаясь в такт движениям внутри себя. Потом Эрриас долго мучился, вспоминая отрешенный взгляд, боясь, что нанес мальчику неисправимую травму, и одновременно с этим снова и снова вспоминая сладкое тесное вторжение, так, что жар внутри разгорался с новой силой. Но наутро принц как обычно равнодушно приветствовал опекуна, и завел разговор об учебе, и мужчина выдохнул облегчённо. Со временем уколы совести притупились, и арсиарх уже спокойно брал за руку Аллиана и вёл к себе, и потом долго вторгался в изящное тело. Принц по-прежнему не проявлял к процессу особого интереса, но не выказывал ни малейшего протеста. Священник же терял голову от молочно-белых полушарий ягодиц, хрупкого изгиба позвонков и спутанных белоснежных кудрей. Эта, без сомнения, больная страсть привела к тому, что Эрриас брал принца с собой во все поездки. Он привязался к мальчику, и если бы не амбициозная высокая цель, пожалуй, сделал бы все для его счастья. Однако, еще до знакомства с принцем разум тогда еще не арсиарха, а младшего адепта был поражен неземной идеей. И как бы удивились его верные братья, если бы узнали, что он разделил с королем-безумцем его ересь. Уже более двадцати лет назад молодой Эрриас участвовал в очистительном походе. Он и еще два святых брата вторглись в подземную крипту, где пособники короля, члены его секты, искали способ возродить небесное воинство. Слабое сопротивление удалось сломить, Эрриас лично перерезал горло двоим сектантам, а третий, совсем седой старик с безумным взором, вдруг тронул секретную пружину на одном из странных аппаратов, которые в изобилии хранили эти крипты, и низкие каменные своды, засаленные жиром и копотью, вдруг отразили ангельское пение. Молодой адепт тогда как наяву увидел обещанный храм храмов из Священного писания, и замер, пораженный красотой пения и видениями, что оно сулило. Другие братья тоже были охвачены странным трепетом, но один из них, видно, менее восприимчив был к чарующим звукам и смог увидеть, как старик замахивается на врагов стилетом, и ударил в ответ мечом. Меч прошил старца, и сбил аппарат, который адепты, как ни стараись, так и не смогли больше запустить. Тогда они, согласно протоколу, сожгли все, что было в подземелье, но с тех пор Эрриас больше не мог забыть песнь. И он искал свидетельства, углублялся в ересь Маангуса, и все больше понимал — главная цель — возродить небесное воинство — свята и праведна. Лишь путь, которым шел еретик, неправеден. Потому что трус не был готов принять истину — именно ищущий должен стать сосудом, воспринять силу от небесного ангела. Сделать это с чистым сердцем и рвением. А Маангус боялся этого пути, он читал книги и искал составы, которые помогут переродиться, но не принимал их сам. Он кормил свою паству, вскрывал людей заживо, чтобы отыскать в них следы принятия, слушал ангельское пение, и даже, по слухам, пленил одного из ангелов. И поэтому не заслуживал жить. Эрриас с того дня работал как одержимый. Он был всегда на передовой, первым раскрывал новые собрания еретиков, жег и громил. Его быстро повысили, а когда он собственными руками выволок на площадь безумного властителя в пропитанных чужой кровью одеждах, толпа в пьяном от ярости восторге нарекла его новым арсиархом, и никто не смел этому воспротивиться. Но церковь не ведала, что каждый обрывок еретической книги, каждый секретный аппарат, каждый рисунок и каждый гимн перед уничтожением тщательно изучались и копировались. Когда вся власть перешла в руки Эрриаса, он стал делать это уже менее скрытно, объясняя сомневающимся, что не хочет допустить повторения ереси. Но сам продолжал искать ключ к высшей тайне. Предпоследним элементом головоломки стали найденные в полуобвалившихся катакомбах, завешенных мягкими сетями паутин, остовы огромных крыльев, а также хитроумная вещица, наподобие той, что видел арсиарх в юности. И точно, легкое прикосновение сдвинуло пружину и раздалось пение. Снова гремели райские голоса. Эрриас снова пропадал, горел в огне своей души, и расступались небеса, являя ангелов, и мать его, снова живая, грела его теплом своих рук, и вставал на горизонте храм храмов. Когда отзвучали последние звуки, священнослужитель смог хоть немного восстановить дыхание, сбитое надрывным плачем. И тогда он увидел, что даже его ледяной принц преклонил колени, а по его прекрасному лицу безмолвно бегут прозрачные слезы. С тех пор арсиарх был охвачен странным томлением, он чувствовал, что скоро должно случиться нечто, что завершит его человеческое бытие, но сделает его чем-то большим. А воспитанник, напротив, утратил равнодушие, и часто молча плакал, или, как сейчас, сгорбившись под непонятным душевным грузом, смотрел в туманную даль и хмурился. Опекун сжал узкие плечи юноши, прижался лбом между острыми крыльями лопаток. Ему хотелось облегчить тяжесть на сердце юноши, ведь его действия и стали причиной. Но он не мог, ведь мальчик еще не знал главного — его любовник, его учитель, его самый близкий человек только что продал его. Карлиан, старший брат Аллиана, пожелал встретиться с главным священником тайно. На этой встрече не по годам сообразительный принц дал понять мужчине, что знает его тайные чаяния, и может отдать ему последнюю часть загадки — состав, который необходимо принять, чтобы взять всю силу и благословение небесного сына. А взамен… взамен он попросил жизнь младшего брата, чтобы никто уже не стоял больше между ним и троном. И арсиарх не мог устоять. Завтра вечером состоится совет, и никто из церковников не окажется рядом, когда люди Карлиана оборвут нить жизни его мальчика. Но Эрриас уже изготовил состав, и принимает его, и на этом же совете получит текст заклятья, от которого раскроются небеса, и ангел явит свое истинное лицо. И он будет достойным. Он станет достойным. Как говорит книга, а потом придет на землю небесное воинство. И восстанет на земле храм храмов, и никто не сможет противостоять ему. Но сейчас кожа бедного мальчика так нежна, и мужчина снова не может устоять. Он быстро расстегивал крючки камзола Аллиана, промахиваясь и раня пальцы. Потом целовал тонкую шею, прикусывая до синяков. А потом снова жар на всем его естестве, и тот, кого он предал, преданно принимает его. Арсиарх глотал слезы, тяжело дышал, и не сразу понял, что его обычно равнодушный любовник сегодня тоже тяжело дышит, и дарит ласку в ответ. Когда же мальчик повернул голову, пытаясь поймать губы мужчины, тот задохнулся от нежданного счастья. Ласки приобрели незнакомый прежде вкус взаимности, и это моментально заставило вознестись на пик удовольствия. Он переводил дух, а Аллиан смотрел вполоборота своими прозрачными как горный хрусталь глазами, и там таились невысказанные чувства, которых ерсиарх не мог ждать даже в самых смелых мечтах. Но потом младший принц снова отвел взгляд, спросил про ужин. Арсиарх также заговорил о привычных вечерних делах. И наваждение пропало. На следующее утро священник принял вторую дозу средства, и теперь ходил по огромной зале, где вечером будет ждать совет, чтобы разогнать кровь. Он надеялся, что сегодня ему не придется встретить Аллиана, чтобы снова не впасть в греховную страсть. Но тот сам нашел учителя, и теперь стоял перед ним, прекрасный, встрепанный и нервно кусающий губы. Мальчик попросил о невиданном — попробовать самому вести в любовной игре. И конечно, священник не мог отказать в этой последней просьбе. Этот торжественный зал, что вечером станет местом казни, сейчас станет ложем любви для юного принца. Старший любовник опустился на колени, и обнажил стройный, словно башня, член юноши. Тот впервые на памяти мужчины гордо высился, такой же белоснежный, как и все остальное тело, почти не потемневший от прилившей крови. Чистый, гладкий, и мужчина взял прохладный ствол в горячий рот, лаская и согревая. Он не стал озадачивать своего мальчика подготовкой — хоть он и занимал активную позицию в сексе последние годы, в молодости, как многие другие адепты, имел пассивный опыт любви, и еще не забыл азы. Поэтому достаточно скоро, широко разведя колени, смог впустить в себя своего ученика. Тот вошел резким толчком, не жалея, и арсиарх сначала вскрикнул от острой боли, но тут же движения стали такими сильными, ритмичными, и правильными, что дискомфорт отступил, а в груди стала разгораться непонятная эйфория. Горящими от восторга глазами смотрел пожилой мужчина на полное неземной мрачной красоты лицо юноши, и лишь шептал слова сожаления, что его мальчик не станет королем. А тот словно пронизал взглядом душу, и лишь одна фраза слетела с бледных губ: — Ты достоин! Более всех достоин! В ту же секунду бешеный восторг в груди священника смешался с ужасом, прекрасный лик напротив пошел трещинами, словно кракелюры по фарфору, трещины стали сочиться черным соком… А потом все лицо разошлось по оси, раскрывая нечто иное — огромную блестящую белую голову с серебряными фасеточными глазами, с мощными жвалами. Голова поднималась к сводам потолка, под ней вздымалось кожистое тело с рваными сочленениями то ли мышц, то ли панцирей. Бывшее тело Аллиана и остатки безупречного некогда лица кожурой скручивались, как шкурка змеи после линьки. Арсиарх из последних сил рванулся прочь, забыв, что насажен на член, но неожиданно сильные руки удержали его на месте, раздваиваясь. И вот уже четыре пары конечностей держат его, а две нижних растут, изламываясь коленями назад. Голова священника на удивление ясно воспринимала присходящее, сохраняя и ощущение дикого ужаса от увиденного, и боль от рвущих кожу крюков на концах лап существа. Но в то же время никуда не уходил и безумный восторг. И когда гладкий человеческий член внутри тела мужчины вдруг разросся вширь и ввысь, превращаясь в рвущий кишки стрежень яйцеклада, боль выросла стократно, перегружая рецепторы, и также стократно выросла и эйфория. А яйцеклад двигался внутри, наполняя арсиарха клейкой массой, как хорошая хозяйка фарширует гуся на праздник. Существо содрогалось, выпуская кладки яиц, а Эрриас все чувствовал, невыразимо мучался и одновременно был счастлив этому. А потом странное создание покинуло его тело, расправило белоснежные крылья и взлетело под потолок. И запело. Запело ангельскую песнь освобождения, и рождения нового мира, где подобные ему смогут возродиться и жить. И на эти звуки в зал стали входить все, кто был в тот день в отдаленном горном замке, и в его окрестностях. И вскрывали мечами себе груди, и падали кровавой грудой перед столом, что должен был стать кругом заключения мира. Вот с пустыми мертвыми глазами лежит и принц Карлиан, окровавленной рукой конвульсивно выдирая из себя внутренности. Вот и адепты, громившие последователей небесного воинства, вскрывают горло друг другу во славу его, заливая кровью гранитные плиты. Существо продолжало выводить свою прекрасную песнь, быстро скользя по уступам стен, оплетая зал легкой паутиной, тонкой, будто шелк, превращая его в уютный кокон. Теперь все было правильно — прародитель малышей Эрриас по собственной воле вошёл в блаженный транс, и теперь вся его личность будет помогать созреванию кладки, сохраняя сознание до самого вылупления. А когда через месяц сотни личинок прогрызут себе путь наружу, их уже будут ждать груды прекрасной пищи, мягкой и гнилой, которую так легко перетереть крохотными жвалами. Существо вспоминало себя и предвидело грядущее: холода в этом году нагрянут раньше срока и отрежут перевал от остального мира. Оно слишком слабо, чтобы дождаться взросления детей, и не доживет до весны. Но оно сможет помочь им, в отличие от своего несчастного предка, что до самого истлевания пел песнь для своего дитя, запертый в далеких катакомбах, отлученный от единственного выжившего сына. Знания, запертые в песне, сразу будут восприняты маленькими созданиями. И потому по весне, когда из замка выйдут сотни прекрасных ликом детей, похожих на Эрриаса и Маангуса, они будут готовы. Они будут знать, и как жить среди людей, и как привлечь того, кто будет достоин продолжить их род, и как сделать запах достойного привлекательным для завершения круга рождения. И будут они достаточно сильны, чтобы жить под небесами в истинном обличии. И воцарятся в этом мире подлинные дети небес.