Учитель французского

«Je serai frivole

Et décadent

Pour te surprendre»

Молодой барин не поднимался с перины уже неделю, пугая тёток и слуг небывалой своей задумчивостью. День ото дня он проводил полулёжа, лишь изредка садясь для приносимых угощений, уже с неделю не устраивал никаких приёмов — да и сам никуда не ездил, предпочитая шумному веселью послеобеденную дрёму и ленивое просматривание страниц очередного какого-то романчика. Прислуга в доме шепталась, многочисленные родственницы охали и заламывали руки, суетясь вокруг, подбадривая и всячески развлекая, но в конечном итоге, причина странного состояния была всем вполне очевидна. Вообще-то приступы неясной меланхолии случались с ним время от времени, перебивая обычную лёгкую весёлость и спокойствие. Когда же дорогой его друг, Фёдор Михайлович, заложил своё поместье и отправился в далёкое путешествие с целью повидать другого своего друга за океаном, Коля Гоголь окончательно отдался во власть упаднических настроений. Больше не радовали прогулки и охота, за которой он в прежние времена проводил большую часть времени, катание на лошади, приёмы с приглашёнными музыкантами, игривые улыбки дам и кавалеров. Коля Гоголь чувствовал смутную досаду и тяжесть на сердце от прежних своих увеселений, и, в общем-то, не хотел их повторять. Какое-то время его спасали азартные игры: Коля Гоголь играл много, немного выигрывал, проигрывал ещё больше, но в основном находил во всём происходящем лишь толику прежнего интереса к жизни — да так и забросил это дело в скором времени, устав от шумных компаний и вечной погони за победой. И вот — уже неделю не покидал своей софы. В конце концов, слухи о скверном состоянии молодого барина дошли до главы семейства, и Василий Афанасьевич Гоголь, скрывая под внешней строгостью истинное беспокойство за сына, объявил о полнейшей недопустимости подобного поведения для юного дворянина — и выписал из столицы учителя французского. Коля Гоголь, хоть и не испытывал от этой идеи никакого энтузиазма, не подчиниться отцу всё ж таки не мог, а потому принял необходимость новых уроков всё с тем же меланхоличным равнодушием, с которым принимал в последнее время всё происходящее в своей жизни. Коля Гоголь не ожидал, в самом деле, ничего примечательного. Вяло рассуждая о новом появившимся занятии, он уже прикидывал, как будет сидеть за кабинетным столом в душном тепле позднего лета, и воспоминания эти угнетали его только больше. Он ожидал седого строгого старика, похожего на того, что учил его грамоте в детстве, представлял статную высокую даму с седыми волосами, убранными строго на голове, походящую на ту, что учила его музыке… Засыпая ближе к закату после нового пустого сонного дня, перед новым днём и первым своим уроком, молодой барин представлял множество разных лиц и людей, и все лица и все люди вызывали в его сердце мутную тоску и неясную усталость.

***

Во дворе, наслаждаясь последними солнечными лучами, носились дети, обливали друг друга водою, гоняли по двору собаку. Коля Гоголь сидел на табурете, уложив подбородок на ладонь и ожидая, пока с утренним туалетом будет покончено. Он глядел наружу, и, несмотря на бушующую последними силами зелень, видел только тень наступающей осени, приближающейся холодной безнадёги. — Третьего дня, говорят, учитель ваш на постоялый двор вселился, — рассказала служанка, ловкими движениями плетя ему косу. — Потешный такой… Марьяша к нему подходила, туда-сюда, не желает ли барин чего, а он так глазки опустил, засмущался. А волосы ох какие чудны́е, это видеть надо! — И какие же у него волосы? — задумчиво отозвался Коля, зная, впрочем, прекрасно, что для местных девок любой парик станет предметом обсуждений на недели. — Да так сразу и не скажешь, барин, но какие-то как бы вроде и ненастоящие. Кто их знает, что в Германиях этих придумают, а? — Он француз, — пробормотал Гоголь, чувствуя, как его волосы наконец отпускают и поднимая глаза к собственному отражению, оценивая косу. — Ну, француз или нет, это уже дело не моё, третье, да только волосы у него всё равно заграничные! — деловито отозвалась девица. — И когда же он приедет? — Папенька ваш говорил, что к обеду поспеть должен. А вы, никак, встречать пойдёте? — Вот ещё, — фыркнул Коля. — Сюда проведёшь. — Неужто даже так не выйдете? — всплеснула руками служанка, прекрасно зная о лёгком нраве барина — оттого и позволяя себе больше, чем полагалось. — Снова, поди, весь день пролежите? Нехорошо это, барин. Что тётка скажет? Опять браниться будет, что не уважили вы гостя… А ежели бы Фёдор Михайлович пожаловал — авось сразу бы встречать бросились! — Но он не пожаловал, верно? — сухо сказал Гоголь, одним взглядом пресекая подобное направление мысли. — Заболталась ты. Ступай. — Прощенья просим, барин, — быстро поклонившись, сказала девица, выскальзывая за дверь. Гоголь, хоть расправ да наказаний не устраивал, всё же в дурном своём настроении обижать мог. Коля Гоголь вздохнул тяжко, косу на спину откинул, и, сменив халат, вернулся в постель, устало роняя голову в пуховые подушки чувствуя, как уныние и усталость плавно увлекают сознание в душный мир полусна. К обеду, значит… Что ж, он согласился учить французский — но не соглашался наряжаться ради него, да и стараться тоже. Всё одно, впереди — разочарование да боль, тоска да бессмыслица, и он, конечно, собирался послушаться отца, да только вовсе не ожидал, как он, что новый урок и новое дело вернёт ему в жизнь привычные краски, хоть что-то изменит. Он, в общем-то, всего ожидал — только не того, что произошло с ним дальше. А произошло с ним следующее… Учитель действительно прибыл ровнёханько к обеду. Во втором часу, как и ожидалось, раздался тихий стук в широкие дубовые двери — и Коля Гоголь так злился на себя впоследствии, но когда он вошёл, когда легко шагал через его комнату — он вовсе не смотрел на него. Посмотрел лишь после, когда… Ох. — Доброго дня, сударь. Барин так и замер, полусидя на своей софе, глядя на него широко распахнутыми зелёными глазами, в нелепой абсолютно сорочке, так сильно отличающейся от изящного костюма пришедшего с изысканной кружевной рубашкой, камзолом расшитым, высокими сапогами… Очаровательными рюшечками на шее и рукавах. «Беда». Волосы его и правда были — чудны́е. Сам он был — не чудно́й, но чудесный, потрясающий, невероятный, заставляющий его сердце ускоряться, вспоминать такие слова, которых отродясь не было в его сумасбродной и скучающей Гоголевской голове. И весь он был — словно весна, и он был словно… — Моё имя — Сигма, — с очаровательной улыбкой и мягким журчащим акцентом. — Я искренне рад нашему знакомству, милостивый государь… — Николай, — поспешно сказал он, подрываясь с софы и протягивая тонкие белые пальцы навстречу его очаровательной ладошке, досадуя на себя, что не потрудился даже узнать, как правильно здороваться — «по-ихнему». — Николя?.. — попытался юноша, и Гоголь подумал, что никто на всём белом свете не произносил его имя так, и никогда оно не звучало прекраснее. — Николя. Коленька Гоголь, девятнадцати лет от роду, решивший для себя давным-давно, что ничто в жизни не способно его ни потревожить ни заинтересовать, взглянул на него лишь раз и пропал, понимая совершенно отчётливо и ясно… Он станет учить французский. Он выучит любой язык на свете, лишь бы иметь возможность говорить с ним. И учить, несмотря на природную сообразительность, будет долго.