уважаемый суд

— А возражение ответчика? Словно электричество в воде, волна искр летит вверх по его позвоночнику. Хватка на трости становится крепче. Перчатки, обычно предназначенные, чтобы скрыть чешуйки на его руках, сейчас слишком горячие. Комната, несмотря на свой простор и открытость, кажется удушающей. — Спасибо, Верховный судья, — говорит адвокат защиты, прежде чем начать вступительную речь. Нёвиллет еще больше откидывается на спинку стула. Если он все рассчитал правильно, выражение его лица должно быть нечётким для большинства зрителей. У людей не самое лучшее зрение с учётом расстояния, и, кроме того, главная достопримечательность находится на балконах внизу. На данный момент его секрет остается жужжащим у него между ног. Нёвиллет не смотрит в сторону сцены слева, потому что если бы он это сделал, то наверняка увидел бы призрачный силуэт человека, который уже преследует его в запутанных снах. Нет, этот человек прямо сейчас находится в нескольких лигах под водой, скорее всего, за своим рабочим столом, корпя над бумажной работой и в то же время бережно осуществляя некую махинацию. Нёвиллет может себе это представить: большой палец упирается в холодный металл, размышляя, увеличить ли интенсивность или временно выключить устройство. (Для существа, которое знает почти все, незнание того, что будет дальше, ощущается освобождением.) — В деле обвинения есть дыры, — говорит адвокат. Да, несомненно, дыры. Нёвиллет чувствует, как его член напрягается в предвкушении, когда устройство, находящееся глубоко внутри, замирает на неожиданно долгое время. Вибрации прекратились, и после себя оставили встревоженного мужчину. Настоящий подвиг, учитывая нейтральный и спокойный подход Верховного судьи к большинству вопросов. — Нет никаких доказательств, подтверждающих их историю, это жестокая правда. Жестоко, да, и это тоже. Нёвиллет чувствует, как член напрягается под брюками, когда он устраивается на сиденье. Вибрации все еще не возобновились, но из-за предыдущих раундов его член выделяет столько предсемени, сколько он не чувствовал уже несколько сотен лет. (По крайней мере, не так отчаянно. Не от метафорической руки другого человека.) — Обвинение хотело бы, чтобы вы поверили, что мора поддельная, но правда в том, что у них нет ничего, чтобы доказать это утверждение. У них нет ничего, что могло бы привязать моего клиента к какой-либо машине, способной к массовому производству, или мотива поместить его в этот круг разврата. Разврат. Это прекрасное слово, Нёвиллет выучил его за последние несколько месяцев. Вибрации возвращаются. На этот раз они низкие, заставляя его бедра дрожать. Приятные покалывания эхом разносятся по всему телу и расслабляют напряженные мышцы. Он никогда не брал человеческий член, но считает, что это неплохая практика. В некотором смысле забавно, что первый предмет, пронзивший его за столетия, — это махинация, сделанная руками человека, которого он стал обожать. Обожание — это большой подвиг, но преданность Ризли своей стране, безопасности своего народа и борьбе с неизбежным — это то, чем стоит восхищаться. Вибратор внутри Нёвиллета начинает жужжать сильнее. Конечно, должен быть предел, но Нёвиллет подозревает, что, учитывая перевес улик, он далеко не близок к этому пределу. Не из-за первого шока, который чуть не заставил Верховного судью сойти с ума. — Я прошу вас сегодня рассмотреть альтернативную теорию. Не прислушивайтесь к необоснованным заявлениям обвинения. Вместо этого прислушайтесь к голосу разума. Поймите, что за организацией такой крупной серии преступлений должна стоять организация, а не отдельный человек, пытающийся честно зарабатывать на жизнь. Подумайте хорошенько и не спешите. Не спеши. Это то, что Ризли пробормотал ему день назад, когда предложил это, объяснив, что хочет не торопиться с Верховным судьёй, что хочет разобрать его по частям, познакомить с удивительным набором чувств и переживаний, которые никто другой не смог бы подарить. Нёвиллет мог сказать, что Ризли питало не высокомерие, а страсть к опыту. Как бы ни было неприятно, что твоя первая за столетия любовь не взяла тебя после нескольких недель сдерживаемого сексуального напряжения, Нёвиллет начинает понимать, что люди сентиментальны. Возможно, настолько, насколько это возможно для драконов, когда речь заходит о вещах, которые они хотят защитить или о которых глубоко заботятся. Одна только мысль о нем, глубоко под водой, ухмыляющемся, когда он крутит регулятор и делает вибрации интенсивней, греховна. Жар бисером скатывается к основанию шеи Нёвиллета. По крайней мере, легкий вздох, срывающийся с его плотно сжатых губ, хорошо согласуется с театральностью его дорогого архонта. — Никаких доказательств?! — вскрикивает она, а затем пускается в полномасштабную атаку и пересказывает историю. Вместо этого Нёвиллет сосредотачивается на напряжении своего члена и на том, как тело почти течёт из-за того, как вибрации направляются к чувствительному месту глубоко внутри. Его ободок дергается, как будто желая принять в себя что-то большее или приспособиться к движению внутрь и наружу, но ничего не происходит. (Неужели это действительно то, чем занимаются люди в наши дни?.. Очаровательно.) — Вы мерзавцы! — говорит адвокат защиты, и на долю секунды Нёвиллет краснеет от стыда, потому что, конечно, тот, должно быть, говорит о том, как Верховный судья исполняет свои обязанности и поддается животному желанию, которое его мучает. Смущение не приносит результатов, поскольку дело продолжается, а Фурина продолжает приводить факты в ответ. Не имея никаких возражений или указаний суда, Нёвиллет расслабляется. Так продолжается до тех пор, пока очередная волна вибраций не заставила его крепко зажмуриться. Она пронзает насквозь, он чуть не кончает на месте от жара, туго скручивающегося в животе. Если бы он был где-нибудь в другом месте, то, конечно, поглаживал бы свой член и наслаждался тем, как чешуйки обеспечивают достаточное трение и… А знал бы Ризли, как ухаживать за драконом, даже в его человеческом обличье? Возможно, знал. (Он хранитель очень, очень многого.) — Ну? Нёвиллет слышит выжидательный тон своего Архонта как раз в то время, когда приближается к собственной кульминации. Давление в члене кажется невыносимым, и любое легкое движение в кресле может потереть головку члена о ткань и довести его до оргазма. Досадно, но вибрации прекращаются, и он остается с чувством ужасной опустошенности и страшного раздражения. Это нехарактерно для него. — Будьте откровенны и спросите еще раз, по какому вопросу вы просите суд принять решение, — выпаливает Нёвиллет с чуть большей едкостью, чем это необходимо. (Хотя, честно говоря, в этом деле удручающе много дыр и самомнения.) — Выполнило ли обвинение обязательство? Может ли дело быть передано присутствующим? — спрашивает Фурина, нетерпеливо складывая руки на груди и пристально глядя на него. Она, должно быть, что-то увидела, потому что раздражение быстро улетучивается, и она говорит, обиженная и слегка порозовевшая: — Если вам нужно больше, чтобы обязать суд, то я это предоставлю! Слушайте очень внимательно, — обращается она к защите. А потом они снова начинают спорить. (Если бы Ризли был здесь, коснулся бы он его щеки мозолистой рукой? Позволил бы он щетине тереться о его подбородок, пока спускался бы поцелуями вниз по его неотмеченной шее? Понравилась бы ему чешуя, разбросанная по его телу? Стал бы он это делать?) Взгляд Нёвиллета блуждает по сторонам. Он совершает ужасную ошибку, глядя вниз, и действительно видит Ризли, стоящего в глубине зала, прислонившись к стулу в последнем ряду. Даже в тени Нёвиллет может разглядеть ухмылку и… И он наблюдает, как мужчина перекидывает устройство из одной руки в другую, а затем поднимает его и… и нажимает, и… Он действительно здесь? Эта мысль заглушается чистым удовольствием, пронизывающим тело Нёвийета. Он прикрывает рот рукой в перчатке, трясется и, наконец, позволяет себе кончить. Сперма пачкает штаны и выплескивается с такой силой, что он не уверен, что сможет удержаться на ногах. (Когда он в последний раз чувствовал себя подобным образом?) Словно в тумане, он медленно заставляет себя открыть глаза. Мир все еще расплывчатый, но в голове приятная пустота. Фурина все еще отстаивает свою точку зрения, а Ризли все еще пристально смотрит на него. Ничего не изменилось, и все же Верховный судья почувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Его дырочка продолжает подергиваться — последствия мощного оргазма, и он делает ужасно прерывистый вдох. Нёвиллет почти различает очертания слова «позже» на губах надзирателя, прежде чем тот отходит в сторону и направляется к двери. — Ну? Устраивает ли это суд? — снова требует Фурина, возвращая Нёвиллета к реальности. — Да, несомненно. Безусловно, безусловно, так и есть.