More than drugs...

      Толпа взревела, на этот раз он опоздал всего на 10 минут — пора положить начало торжеству разъедающей грудную клетку боли жизненного пути, который в перспективе не такой уж извилистый, кто-то посчитал себя вольным его укоротить. Очередная попытка откупить душу, которая продана за крупицы порошка не его руками.       Знакомый гитарист, протягивает микрофон, вскидывает брови с призывом сказать пару вступительных слов на суд обезличенных… Он в курсе шумихи: обмен ненужными для Хвана любезностями мог хотя бы немного отвернуть зоркий глаз вспышек, но Хенджин ставит перед собой лишь одну цель на этот концерт — никто не должен снова заметить помутнение в зрачках. Или пусть заметят все, но не он, если выбор сделать так необходимо.       Микрофон перекочевал в руку, зазвучали ударные в переливе с басами:

«я оставлю записку в своем блокнотике, тебя я люблю сука больше чем наркотики»

      А Феликс все видел: едва трясущиеся пальцы, что нежно очерчивали скулы по вечерам, размашистую походку, что конфликтовала с величественностью образа длинноволосого блондина, глаза, в карей радужке которых плескалось нежеланно победившее безумие, а он лишь стоял и смотрел, наблюдая истинного дьявола во плоти. Настолько же красивого, насколько порочного.       Дабы не обременять себя статусом вновь побежденного, Ли ступил по темному коридору закулисья — он обязан успеть за 3 часа.       Обжигающие слезы вырвались наружу лишь при контакте лёгких с кислородом далеко за пределами концертной площадки — то был воздух не пропитанный хвановым холодом безразличия. Сил бороться не было, два долгих года он слушал смазливые обещания, что не значили ничего, ощущал все по списку: боль, обиду, злость, надежду и прощение… последние пункты можно вычеркнуть, на них Ли самолично забирает право.       Феликса душило желание продемонстрировать Хенджину крах их персонального «долго и счастливо», пусть видит, что натворил своими изящными руками и мягкими губами. Хватаясь за все подряд, парень скидывал вещи на пол с пугающим энтузиазмом, все без разбора, лишь вазу, расписанную чужой рукой, оставил напоследок. Техника также летела вниз, за ней стеллажи и книги с полок, атмосфера гнетущего смирения и боли подпитывалась хаосом, что завершили хаотичные ножевые полосы на обивке дивана, который хранил множество приятных и не очень воспоминаний: здесь Хенджин словил первый передоз, в ней же Феликс, крепкими лианами обвитый, опьяненно любил. Вазу он разбил любимой виновником гитарой, кровь с руки от осколков стекала параллельно венам на руинное прошлое…       Хенджину было мало восхищений, восторга и любви, которая была предложена ему со всех сторон — упиваясь ею, он с каждым разом требовал больше. С таким же рвением он вымаливал прощение, разрывая телефон Феликса непрекращающимся потоком сообщений и звонков. Трубку больше не брали, канал связи оказался перекрыт.       «Мы расстаёмся» было написано на зеркале в ванной их квартиры.       А через неделю наступила полугодовая тишина, интернет также долго забывал имя Хван Хёнджина, как и Феликс — он знал, что старший продолжал употреблять, слышал от знакомых о бесконечных прошибающих вечеринках в клубах Лос-Анджелеса, Сиэтла и Нью-Йорка, куда его зазывали уже не как парня именитого музыканта, но как старого знакомого, что не обременен обязательствами для крышесносного наркотического секса.       Все, что связывало Ли с ненавистными препаратами валяется с окровавленными кулаками на кафеле в той ванной, проглатывая щемящую боль вместе со слезами на щеках. Пытался найти силы подняться, в тысячный раз не смог, а спасительная ниточка ускользнула прямо перед глазами. Феликс никогда отношениями не шутил, из раза в раз давал шанс, вызывался стать опорой и поддержкой. Благотворительная ярмарка закончилась, теперь и это не связывало…

***

      Познакомились они в студенческие годы, когда оба были другими. Хенджин университет так и не окончил, а на полке достижений Феликса покоился диплом с отличием. Рука об руку они прошли путь становления музыкальной звёзды Хван Хёнджина и преодолели годы учебы гейм дизайнера Ли Феликса. Лишь один кривой поворот отвернул одного от другого и разбил розовые очки призрачного спасения.       И вот идёт седьмой месяц, а таблоиды вновь разрываются от новостей: поп-рок исполнитель корейского происхождения Хван Хёнджин вышел из рехаба и собирается продолжить музыкальную деятельность. Он проведет все отмененные концерты в рамках мирового тура и принесет личные изменения перед фанатами той или иной страны и города, перед которыми жутко виноват.       Согласовывая с директором проекта рисовку локаций для новой РПГ игры, Феликс лишь краем глаза поглядывал на экран подвесного телевизора, где мелькали яркие кадры музыкальных клипов. Лишние звуки раздражали, художник предпочитал тишину и спокойствие домашне-рабочей атмосферы, а не мультижанровое мессиво в красивой обёртке. Покидая кабинет с планшетом в руке и одобрением проделанной работы в кармане, он бросил последний взгляд на ненавистный объект и вмиг пожалел о неосознанном действии. Феликс встретился с безэмоциональными глазами любимого человека, от лика которого все время убегал. Картинка резко сменилась, демонстрируя певца, позирующим для папарацци, но поникшее выражение и застывший взор отпечатались в памяти выжженным на душе страданием.       Подрагивающими пальцами Феликс вызывает такси — на дворе пронизывающая зимним холодом осень, но прохладный воздух отрезвляет разум и притупляет муки сердца, поэтому парень лишь запахивает чёрное пальто и ожидает, воздвигая преграду судорожным мыслям. Что с ним случилось? Когда подтвердили наркозависимость? Сколько именно Хенджин пробыл в рехабе, что растерял все искры в глазах? Были они когда-либо настоящими?       Отвлечённый внутренней борьбой Феликс не заметил знакомый черно-красный Ferrari недалеко от места, где припарковался таксист. Спешно поблагодарив его, парень вылетел из салона автомобиля к заветной атмосфере спокойствия, ведь только там его не касалась никакая суета, там будет легче разобрать ворох мыслей, что парализовали деятельность организма, сковывая цепями беспомощности, страха и неушедшей любви. Порознь ведь правильно? Для Феликса однозначно.       Лифт спускался долго, с нужного как раз этажа, также долго он по ощущениям и поднимался, а распахнувшиеся двери захотелось захлопнуть и всё-таки остаться в этом несчастном лифте подольше, а лучше вообще застрять, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с очеловеченной проблемой на пороге собственной квартиры.       Феликс жмёт все кнопки лишь бы скрыться, но чужая рука останавливает захлапывание дверей и ему не остаётся ничего как без какой-либо страховки броситься в омут и отпихнуть Хёнджина с прохода, отбросив его кисть, и встать напротив, демонстрируя видимую дистанцию. Парой слов как минимум им теперь придется обменяться. — У меня хорошие соседи, если я позову на помощь, тебя загребут в полицию, поэтому уходи, иначе я буду кричать. — Кричишь ты до оглушения, но этим дело не решишь, нам нужно поговорить, — Хенджин не воспринимает угрозу всерьез, лишь хмыкает, но установленных рамок все же придерживается, не пытаясь приблизиться или надавить. — Вот и вспомни, как чуть не оглох из-за разбитой вазы, и вали. Я не то что сказал, я написал, чтобы лучше запомнилось. Мы расстались. Точка, — Феликс первый касается собеседника, подталкивая к лестничному пролету и расчищая путь к заветной двери.       Неудивленный выпадом младшего, Хенджин выпутывается из хватки и в два шага подталкивает Феликса к стене, вытянутой рукой блокируя желанный путь к отступлению. Он все ещё оставлял Ли возможность обогнуть себя с другой стороны для выхода на лестницу — Хенджин ни в коем случае не хотел видеть в родных глазах страх, он не собирался заставлять, принуждать или запугивать. Лишь один разговор, который решит все раз и на всегда. Разговор двух вменяемых людей, когда сознание одного не опьяненно химическим дурманом. — Руку убери и отойди, иначе заеду по члену так, что пользоваться им разучишься, — буквально выплюнув слова, сказал Феликс. Его глаза ни на миг не отрывались от лица напротив, сосредоточиваясь то на манящих розовых губах, то на глубинных карих глазах, в которых зарождались потерянные искры. — Попробуй ударь, буду страдать под твоими дверьми сколько угодно, умоляя тебя поговорить, — голос Хвана ни на секунду не дрогнул. Феликс мог осуществить сказанное, и Хенджин понимал, что если и да, заслужил. — Последний раз, пожалуйста, давай поговорим. Прошу тебя.       Молящий взгляд растапливал любой холод, что накапливал Феликс, рушил любые обиды и сплетал оправдания — снова этот взгляд не позволил оттолкнуть. — Ладно, ты не оставляешь мне выбора, — на выдохе выдает Феликс, опуская руку в карман в поиске заветных ключей. — Руку, — Хенджин резко одергивает себя, воспринимая чужое недовольство липким дискомфортом и неловкостью в груди. Он не хотел так.       Проворачивая ключ в замочной скважине, Феликс опять корил себя, что поддался, никаких изощрений не потребовал, даже уговаривать почти не пришлось. Ещё не начавшаяся буря, угнетала серыми тучами и так беспокойное эмоциональное состояние, пронесёт или нет — вопрос интересный.       Заходить в квартиру было боязно: Феликс впервые за 7 месяцев почувствовал себя загнанным в угол, когда угрожают не физической смертью, а духовной, растянутой и мучительной. Каждый приход Хвана медленно, но верно умертвлял какую-то часть любящего сердца, как бы Феликс не боролся, этого всегда было недостаточно. И вот сейчас все грозится вернуться на прежние круги его личного ада по имени Хенджин.       Незатейливыми действиями Ли оттягивал неизбежное, размещая свою верхнюю одежду на плечиках. Мимолётные секунды позволили физически ощутить родные стены, а еле уловимые нотки мандарина усмирили всполошившиеся нервы, мысли наконец перестали неугомонно путаться, и Феликс протянул такие же плечики гостю, указывая жестом на комнатку, куда он сам раннее поместил пальто. Ни слова произнесенного вслух, но Хенджин все понял, лишь на последок проследил взглядом за удаляющейся в кухню фигурой.       Он не надеялся так скоро попасть в чужую обитель, этому должны были предшествовать долгие уговоры и мольбы если не о прощении, так о призрачном шансе. Последнее он получил — что с этим делать, Хенджин и не осмеливался обдумывать, поэтому шагает за Феликсом, что успел уместиться за большим круглым столом и начать выводить замысловатые узоры в айпаде — нанесение пока хаотичных штрихов давало необходимое заземление и отвлекало от бурлящей в груди смеси из негодования, обиды и трепещущей нежности по отношению к обладателю тех безжизненных глаз, что ошеломили Феликса ещё в кабинете директора. Он избегал встречи с ними снова, уповая на боковое зрение.       Хенджин приметил его нервные взмахи рукой над экраном и крепко зажатый меж пальцев стилус, попытки спрятаться за отросшими прядями, но все же осмелился обратиться с исповедью к вершителю собственной судьбы, без лишнего шума оседая на стул. — Я пришел рассказать тебе свою историю от начала и до конца, ты согласился поговорить, но попрошу выслушать эту трагичную сказку, и уже после ответить на один вопрос, — смелость кончилась, потому что самыми ужасающими кошмарами были те сценарии, где Хенджин получает отрицательный ответ. Застопорившись буквально на пару секунд, он спешно прочистил горло и продолжил: — Дашь ли ты мне шанс заслужить твою веру снова?       Рисовавшая рука вмиг зависла в воздухе, как только художник осознал произнесенные слова, в этот раз Хенджин не молил о прощении, не просил вернутся, не хватался за чужие руки, как за спасательный круг. Он робко спрашивал, рассматривая свои длинные пальцы, которыми сочинял шедевры, что вознесли его к популярности и душевному греху одновременно. Собравшись с силами, Хенджин начал свою скорбную повесть. — Ты знаешь, что в университетские годы я уже употреблял. Тогда я сказал, что в шутку попробовал на посвящении в студенты, но все же истина далека от этой истории. Все началось ещё в школе. Ты можешь помнить родительский переполох в принципе во многих школах Сеула, когда начались резкие активные проверки рюкзаков, когда возросло количество бесед по поводу оборота наркотических средств, их вреда и опасности в отношении детей.       Феликс лишь на секунду поднял глаза, слегка кивнул, непонятно себе или собеседнику, но поймав себя на таком минимальном взаимодействии поспешил вернуться к рисунку. Хенджин же никак не отреагировал на нервозные манипуляции, все также не пуская взгляд дальше собственных ладоней. — Так всему причиной был я и ещё несколько десятков учеников школ в Даечи-Донге . В нескольких разных точках района, но в близком расположении к учебным заведениям, проходили дегустации тонизирующих напитков, что по словам организаторов улучшали мозговую деятельность и повышали концентрацию во время занятий. Выдавались они после прохождения опроса о трудностях учебы в школе, какие проблемы чаще всего возникают, и собственно напиток выдавали за альтернативное чудо решение. Тогда я ходил на дополнительные по английскому языку в одну из школ того района, потому что родители грезили о поступлении в Америку и всячески проявляли инициативу, выкладывая бешеные деньги на уроки сверх школьной нагрузки. После одного такого занятия мои друзья с английского потащили меня на эту дегустацию, потому что сышали от знакомых о невероятном напитке, что заряжает энергией и учиться сразу становится не лень. С чужих подачек, на слабó и по более глупым причинам, я прошел через опрос, оставил контакты родителей — всё же официально — и наконец осушил пол бутылки мешанины из газировки и экстази с метамфитаминами. Так в мой организм впервые попали наркотики.       Бурное воображение Феликса создавало ужасные картинки перед глазами, сценарии, в которых Хенджин впервые вкушает своего главного на сегодняшний день врага, неспособный его раскусить и врукопашную совладать. Ребячливый Хенджин, который просто занимался английским, имел свои, никому неизвестные мечты, такой одновременно задавленный со всех сторон, но в то же время горящий пламенем этих грез, что способно было противостоять темноте щупалец чужих амбиций. Хенджин, поддавшийся на мальчишечью взбалмошность и угодивший в длительный наркотический капкан, из которого не выбрался даже спустя годы. — Не нужно меня жалеть. Что случилось, то случилось, имеем то, что имеем. Я был глуп, наивен и хотел заслужить уважение не своими методами. По началу мне казалось, что напиток правда чудесный: мне хотелось усерднее заниматься, больше радовать родителей своими успехами, в тот вечер в сделал практически все домашнее задание на предстоящие дни и ни на миг не ощутил усталость, я словил кайф от этого состояния. Все было прекрасно ровно до ночи, когда меня резко прошибло — я был готов свалиться на пол на том же месте, где стоял, дико хотелось пить, буквально утопиться в воде. Ещё ярче я ощутил щемящую боль и отторжение к этому миру, родителям, что мечтали дать мне прекрасное будущее, но совершенно не слушали мой голос. На утро им поступил звонок с угрозами, что их прекрасного сыночка сдадут правоохранительным органам за употребление наркотиков, но так как подобная история настигла не только меня, женщину, что стояла за всем, поймали быстро. Но родители в отместку получили клеймо «их сын наркоман». Дальше как по накатанной: мой мозг быстро прощарил выгоду и кайф, и вот я связался с компанией плохих парней, что курили лёгкую травку, украденную либо у братьев, либо у взрослых, что на нервяке после работы тащили дрянь домой — мне до этого дело не было, я хотел писать музыку, наплевав на мнение родителей в самом грязном и отвратительном проявлении и отношении к ним. Пока я был примерным, вопросов не поступало, но и они не знали всех непримерных моментов, на первый взгляд все в рамках обычного. Простой разговор подействовал, в больницу не нужно, родственники и соседи не узнают, а я как по накатанной пичкал свой организм всем подряд на нисходящей в самые глубины аддикции. Но когда всплыла правда — мои прогулы дополнительных, заброс подготовки к величественному восходу на пьедестал семейной гордости — я сам сбежал в Америку, благо школу я закончил вполне успешно, на это у меня мозги остались. Так я и пришел к тебе, ступил устойчивой ногой на путь музыки под ручку с наркозависимостью. Вот моя история, моя скорбная повесть о вине случайностей и моей личной глупости, об ущемленном детском эго пацана, — произнеся наигранного торжественно последние слова, Хенджин со всей решительностью поднял глаза на любовь своей жизни. Мозг не был затуманен дурманом, а глаза не застилали галлюцинации больного рассудка — он четко видел сгорбившегося Феликса, из чьих глаз капали предательские слезы, что все же прорвали брешь. — Я ненавижу тебя Хван Хёнджин, — пробормотал Ли и поспешил закрыть лицо, отбросив трясущимися руками стилус на стол. Из-под преграды прорвалась одна фраза. — Все могло быть иначе, скажи ты мне это сразу. — Я тоже ненавижу себя, но тебя я люблю больше, — облегчение накатило приятной волной, беспрепятственно вырвался вздох вызволения чувств: он наконец проложил путь к таящейся правде для того, кем искренне дорожит. Рассматривая с открывшегося ракурса вверх ногами рисунок ириса, Хенджину оставалось лишь смиренно ждать приговора. — Я не хочу тебя прощать, я не хочу снова выискивать в твоих глазах искренность, отсеивать ложь и докапываться через допросы. Я не хочу однажды снова посмотреть на тебя и понять, что потерял, увидеть, что ты, это не ты больше… — Феликс наконец отнял руки от лица и зарылся мокрыми пальцами в волосы, сжимая на затылке в секунды, когда контролировать всплеск накопившихся негодований становится невозможным. — Ты каждый раз делаешь мне больно, а я не хочу уходить, потому что люблю. Люблю твою музыку, твои мысли, которые ты вкладываешь в них, посыл, который транслируешь людям. Люблю твои чёртовы глаза, в которых плещется море искр, если дело касается прогулок по парку, где ты можешь перегладить всех встретившихся собак. Люблю то, как ты сжимаешь меня в объятьях по возвращении домой, укладывая подбородок на мою голову, ведь у тебя был тяжёлый день на студии, а меня необходимо оторвать от прорисовки анимаций персонажей, ведь я могу исправлять до бесконечности то, что и так хорошо, и только ты самолично можешь отвести мои сомнения, зная заранее по какой схеме действовать. Я так злюсь на тебя, на себя, но даже так не перестаю любить. Обними меня, как делаешь это обычно, иначе я раздеру кожу до крови от этих дурацких противоречий.       И Хенджин не может не подчиниться. Он все понимает. Сердце Феликса победило в борьбе за перевес на весах, и ещё какое-то время он будет корить свою душу за эту нечестную схватку, но Хенджин, пообещавший это в первую очередь себе, не позволит беспросветной тьме завладеть их будущим, а сомнениям обрести плодородную почву.       Сидя на стуле и утыкаясь носом в чужую грудь, Феликс скользит руками по талии старшего, смыкая их за его спиной. Присутствие ощущается теперь не только духовно, но и физически, Хенджин возвышается перед ним, стоя рядом, на первый взгляд властвует, но все же лишь подчиняется озвученной прихоти и кутает в родные объятия, еле ощутимо проводя по феликсовым волосам. Лишь один момент остался неозвученным. — Я не знаю, что будет дальше, — разрезая тишину, опасливо начал нашептывать Хенджин о глубинных страхах, — а кормить призрачными обещаниями больше не хочу. По волшебству зависимость не уходит…       Внезапно вырвавшись из сцепленных рук, Ли заключил чужое лицо между прохладных ладоней и притянул совсем близко к своему, опаляя губы напротив жгучими словами. Между ними оставались считанные миллиметры: — В тяжёлые моменты, я также, как сейчас, загляну тебе в глаза. И ровно до того времени, покуда я вижу в них истинного тебя, я никуда не уйду! Я готов каждый день говорить, насколько ты важен мне, как сильна моя любовь, но как только опустишь руки ты, это сделаю и я. Твой последний шанс в использовании, не упусти.       Хенджин впился жадным поцелуем в губы Феликса, покусывая его нижнюю в привычной манере — они заключили и скрепили сделку. Прервал идиллию кончившийся в лёгких воздух, жадно глотая, Хенджин произнес последнее признание: — Я самостоятельно обратился за врачебной помощью — не мог вынести мысль, что потеряю тебя, хотя поначалу закидывался чем только можно. Помогало ненадолго. — Я знаю. Меня не раз приглашали потрахаться, когда ты отпал как конкуренционный вариант, многие говорили, ты в конец окочуришься, но сейчас, — переплетая пальцы, они хватались друг за друга, ловили дыхание друг друга и обменивались позабытым теплом. — Я надеюсь, мы наконец со всем справимся.       Феликс упирается своим лбом в чужой и снова как-будто ощущает землю под ногами, бурлящие злость и боль все стремительнее покидают тело, прямиком за ними следует тревожность, махая в знак временного прощания, ведь заведомо весь их путь наполнен страхами, которые будут продолжать требовать стойкости обоих. — Какого цвета будет ирис на твоём рисунке? — Синего, в знак надежды и мужества.