6B64

Мне всего лишь двадцать три года. Когда было семнадцать, строила планы на будущее: начиная со своей профессии и заканчивая именами детей (кстати, имена я так и не придумала, наверное, нужно браться за этот вопрос с любимым человеком, с тем, с кем собираетесь образовать семью). Факультет я выбрала наугад – исторический. Как же прогадала, ошиблась. Это была моя первая ошибка, вторая – ответила улыбкой, третья – согласилась на ужин, четвертая – наивно полюбила, пятая – слушала только его, шестая – не думала о себе, седьмая – не слушала других, восьмая – идеализировала, девятая – не говорила «нет». В Аду, по Данте и его «Божественной комедии», девять кругов Ада. Девять ошибок допустила я. И на этом они не кончаются. У каждого круга Ада свои ступени с грехами и наказаниями, каждый круг вмещает в себя несколько пороков, каждый чуть сильнее, чуть слабее другого, но все равно остается пороком, за который нужно понести наказание. Так и у одной ошибки есть множество других ошибок, образуя ветви одного большого корня – зла. Этот корень разрастается с каждым разом все больше и больше, прорастая глубоко под землю, что ни одна живая и неживая душа выкопать, вырвать, срубить не сможет. У каждого круга Ада свой сторож, а у ошибок сторожа нет. Нет даже того, кто выкрикнет: «Ошибка!» Не замигает красный свет, не запищит сирена, как у датчиков огня. Я никогда не любила историю, мне было на нее совершенно плевать, но полюбила, когда появился он. Внутри себя я чувствовала, как часть меня отмирает, но слепо верила, что это не так. Вот он мой восьмой круг Ада – идеализация. В нашей квартире две чашки, две зубные щетки, две подушки на кровати, два стула на кухне. По большей части всё выбирал он: даже цвет моей одежды выбирал он. Вот мой девятый круг Ада – не говорила «нет». Но это же правильно, если любишь человека, то примешь все, что делает он, даже если противоречит тебе. Ему нравится эта чашка, значит – будет эта чашка, ему нравится эта одежда для меня, значит – будет эта одежда для меня. Вот мой шестой круг Ада – не думала о себе. Ему не нравилось, как со мной начинали разговаривать другие люди, как я улыбалась им, как они улыбались мне. Он всегда говорил, что в их глазах нет ничего кроме похоти, и я верила ему, ведь это он. Когда нам приходилось расходиться по разным кабинетам, ведь он был на три курса старше, его взгляд был острым, как нож. Словно если я сделаю шаг не туда, меня проткнут им же. И я слушала этот внутренний голос, который стал его голосом в моей голове транслироваться. Я слушала его даже подсознательно, даже когда он молчал и вот так смотрел на меня: долго, изучающе, остро и недоверчиво больно. Я всегда слушала его. Вот мой пятый круг Ада – слушала только его. Когда он сказал бросить учебу, я бросила ее. Жалела ли я? Никогда не думала об этом, ведь думала только о нем, совсем не замечая, как «Я» рушусь с каждым кругом. В какой-то момент он стал подозрительно смотреть на меня. Я заваривала чашку чая, проснувшись позже обычного, что, конечно, не устроило его. Мне только и оставалось, что тихо пролепетать извинение и поджать губы. Тогда он был явно не в себе, раз задал мне вопрос: — Что ты имела в виду? О чем он говорил, я не понимаю. Словно я сказала ему то, что не помню сама. Мы не говорили с ним после ужина прошедшего дня. Я тогда чувствовала себя так, словно разрываюсь на куски. Внутри. Единственный выход был – лечь спать. Что я и сделала, но не сделал он. Остался на кухне, разбирая документы: пять лет назад, как он окончил университет, его попросили остаться на историческом факультете как преподавателя. Конечно же, он согласился, на тот момент я переходила на третий курс. Он стал преподавать и у меня, я часто ловила его взгляд на себе, ведь на тот момент мы встречались уже год. И именно на моем третьем курсе он сказал мне уходить. И я ушла, но пришла в его квартиру, которая стала нашей. Я не трогаю его, когда он занят. Не хочу получить острый, как нож, взгляд. В течение нескольких месяцев и до сегодняшнего дня он странно себя ведет. Ведет так, словно причиной такого поведения являюсь я. Сегодня я проснулась на балконе. Сейчас зима, поэтому там было невыносимо холодно. Как я оказалась на нем – не помню. Помню яростный взгляд, направленный на меня, когда я вошла в спальню. Он не спал. Не спал всю ночь. Это он перенес меня в холодное место? Он так зол на меня, что таким образом решил проучить меня? В девятом кругу Ада грешники заключены во льды всем телом, кроме головы, которую нещадно травмируют. Моя голова болит, словно ее огрели молотком. И еще сильнее болит, когда он произносит: — Прекрати так себя вести. Как «так»? Я не понимаю его. Произнесенное им сейчас не получает ответа, что раздражает его еще сильнее. Он снова смотрит на меня остро. Я словно ощущаю это остро у себя внутри и в горле. — Не делай вид, что не понимаешь меня. Ты всё прекрасно понимаешь, милая. Я проглатываю ком в горле, из-за которого была готова задохнуться. Он душит меня словами. Я мотаю головой, не в силах сказать хоть слово. Ему не нравится мой ответ. Он смотрит еще острее, готов перерезать мне горло своим взглядом. Сколько раз за последние месяцы он мысленно душил меня. И сколько раз я стараюсь держаться за него крепче. В страхе, что он оставит меня. — Твои ночные похождения должны закончиться сегодня же. Даже его голос режет меня. Режет на мелкие части. Самые крошечные части. А еще сильнее меня режет мое непонимание происходящего. Должно быть, он слишком устал из-за работы. Да, скорее всего. Не может быть других причин. Я оправдываю его снова и снова. — Лалиэль, ты меня услышала? Мне всегда нравилось, как он произносит мое имя, но в этот раз оно бьет меня в грудь, из-за чего я боюсь сделать вдох. — Услышала, Джерими. Но я не понимаю о чем… — Все еще не наигралась? Он перебивает меня и вновь вонзает вопрос, на который я не понимаю, как ответить. Мне снова только и остается, что поджать губы. Взгляда от меня он не отрывает, режет им, изводит. А я свой отвести не в силах. Ощущение, что все вокруг меня рушится, как карточный домик, и Джереми заставляет меня думать, что его разрушаю я. Своими действиями тревожу карты, привожу в движение и смотрю, как они перьями падают на пол. И все это ломается моими руками. А он остро наблюдает со стороны. Еще минута и я упаду. Чувствую, как упаду. Поймают ли меня его сильные руки? — Вижу, вошла в азарт, милая. Он поднимается с кровати и подходит ко мне. Все же поймает меня. Я не сомневалась в нем. Вновь мой восьмой круг: как бы я не рушилась, я все еще идеализирую его. — Ничтожество перед тобой, милая, единственное, что есть у тебя. — Почему ты говоришь это? Я дрожу всем телом. — А как последний дьявол может говорить? Тело не слушается меня, я тяну к нему свою руку, но он больно перехватывает ее. — Не трогай убожество своими руками, милая, вдруг заразишься. Я смотрю на него, а он режет, режет, режет меня без конца. — Почему ты называешь себя так? Ведь это неправда. — Это ты назвала меня так. Я искренне не понимаю его слов. Он отпускает мою руку и проходит мимо, прямо к входной двери квартиры. Мои глаза смотрят лишь на него, а когда вновь попадают в капкан его, наполняются влагой. — Не испытывай мое терпение, милая, завершай свое представление. Входная дверь хлопает. Он ушел. Мои щеки пропитываются соленой влагой. Произошедшее крутится у меня в голове, меня одолевает головная боль, а после происходит щелчок внутри, и я чувствую, как падаю. Прямо в пропасть. Прямо во тьму. Когда я открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд. Слишком ярко. Пытаюсь подняться, но меня останавливают чьи-то руки и нежный женский голос. Этот голос просит меня, не подниматься резко. Я слушаю ее и остаюсь в лежачем положении. В ушах звенит. Щурюсь, а меня спрашивают, беспокоит ли меня что-нибудь. Беспокоит. Меня беспокоит, вернулся ли он? И вновь совсем не думаю о себе, вот мой очередной шестой круг. — Вы видите меня? Женский голос доносится где-то сбоку, я не могу понять, где именно. В глаза светят фонариком. — Можете говорить? Открываю рот, но не произношу ни звука. Я хочу спать. Вновь открываю глаза. Видимо, я все-таки уснула. Теперь я хорошо вижу. Все же у меня получается подняться на койке. Больничной койке. Почему я тут? Меня замечает медсестра и подходит, улыбаясь. — Вы проснулись, как себя чувствуете? Можете говорить? — Почему я здесь? Я ведь была дома. — Вы ничего не помните? Почему в ее взгляде столько жалости? — Вы пытались покончить с собой. Я? Это неправда. Я потеряла сознание дома, в спальне. — Вы бросились под машину, и получили травму руки. Теперь я замечаю свою перебинтованную руку. — Как? Я была дома… — Возможно, из-за шока вы не помните, такое бывает. Она пытается успокоить меня, но я искренне не понимаю, как я решилась покончить с собой. — Чудом вы не получили перелом, у Вас вывих, через несколько недель поправитесь. — Я не хотела убивать себя. Почти шепчу. — И не убивайте. Держитесь за свою жизнь, она у Вас одна. Я держусь, держусь, держусь… Шум открывающейся двери заставляет напрячься. Входит он. Смотрит на меня и режет, режет, режет. Медсестра подходит к нему и что-то тихо произносит, а я смотрю лишь на него и боюсь. Впервые я боюсь не того, что потеряю его, а его самого. Нас оставляют одних в палате. Здесь нет часов, но я слышу, как передвигается стрелка. Сначала секунды, потом минуты. Долгие минуты. Он изучает меня взглядом, изучает руку, которую я пытаюсь скрыть под тканью одеяла. Изучает мои глаза. Его шаги громкие и тяжелые. Я впервые не хочу, чтобы он приближался. Но одновременно я молча кричу, чтобы он спас меня, объяснил всё, обнял меня, поцеловал меня и успокоил, укрыл от этого кошмара. — Ты перешла на новый уровень. Снова непонятные мне слова. — Теперь ты самоубийца, а до этого была истеричка, ко всему этому еще и раненная птица. Сколько же масок ты носишь, милая? — О чем ты говоришь, Джерими? Я, правда, не понимаю. Он смеется, а я сжимаюсь. Мне страшно, когда он такой. — Всё еще играешь, раненная птица. — Скажи так, чтобы я поняла. — Последний дьявол не щедрится объяснениями, милая, с теми, кто знает всё. — Я ничего не знаю. И снова режет, режет, режет… — Я начинаю уставать, милая. Он отводит взгляд от меня и покидает палату. За что он так со мной? Убивает меня изнутри. Проходят мучительные минуты, он возвращается с медсестрой, которая с улыбкой говорит о выписке. Она помогает мне вытащить шприц из руки, оказывается у меня стояла капельница, а я даже не заметила этого. Джерими наблюдает за всем со стороны: за моим медленным и непонимающим взглядом, за дрожащей рукой, прижимающей к груди другую, больную. Он не говорит мне ничего, пока мы идем к машине, не открывает мне дверь, а сразу садится за руль. Из-за травмированной руки, я мучаюсь с ручкой, но все же открываю дверь и сажусь рядом с ним за переднее сидение. За всю дорогу до дома он ни разу не посмотрел в мою сторону. Я до боли прижимаю травмированную руку в себе. С каждым днем я медленно умираю. И он совсем не замечает этого. Дома он так же молчит и не смотрит. Словно он одним своим видом говорит: «я принимаю условия твоей игры». Игры, о которой я совершенно не знаю. Со дня выписки прошла неделя. За это время я чувствовала, как мы с Джерими отдаляемся друг от друга. Он резал меня, но молчал. И это было так больно. Моя рука ноет каждый день, как и душа, поломанная на части. Я ощущаю ее осколки внутри себя. Она вдребезги. Она в мелкую крошку. Все еще я не понимаю, как получила травму, как вышла из дома, даже не закрыв дверь, как додумалась броситься под машину. Я ничего не понимаю, и никто не может объяснить мне происходящее. Наша история началась сказочно, но к чему мы пришли… Эта сказка карточным домиком пала. И карты, из которых он был сотворен, перерезаны, искромсаны. Я пытаюсь соединить их, починить, но мои руки связаны невидимой нитью и привязаны к кровати насильно. Его когда-то нежные руки теперь трогают резко и грубо. Его мягкость в голосе сменилась на шипение и колкость. Его взгляд режет, режет, режет. Я пытаюсь кричать, просить оставить меня в покое, но слышу: — Последнему дьяволу такое чуждо, милая раненная птица. Моя травмированная рука вновь ноет, но уже сильнее, словно вывих повторится вновь, стоит надавить еще немного. Мои щеки давно покрылись влагой, я вижу его лицо размыто из-за слез, но прекрасно ощущаю животный оскал. Он никогда таким не был. Он всегда любил меня. Тело болит, но ужаснее всего сердце и душа, твердившие зеркальные вещи. Впервые я думаю, что хочу сбежать от него. В голове писк. Противный и сводящий с ума писк. — Ты выводишь меня. Я не узнаю его голоса. Почему он такой чужой?.. — Мне стоило посадить тебя в клетку другого вида. Когда мы потеряли нас? — Не стоило мне говорить, что противно дышать одним воздухом. Я не говорила этого… Почему же ты продолжаешь убивать меня и душить… Я задыхаюсь из-за тебя. — Дышать одним воздухом с тем, кому ответила улыбкой при первом же взгляде. Вот она расплата моего второго круга Ада – ответила улыбкой. Жестокая расплата, а жнец в образе любимого человека. Я кричу. Я плачу. Меня затыкают насильным поцелуем. Меня душат не только слова, но и руки. Теперь я, правда, хочу умереть. Нет, нельзя. Почему сейчас я вспоминаю слова медсестры: держаться за жизнь? Я хочу жить… Это продолжается долго, мучительно долго. Я не узнаю свой голос, рука давно онемела, а тело… истерзано и изуродовано. Он не щадит меня, припоминает каждое слово, которое я сказала ему. И каждое из этих слов ново для меня. Несказанные мной слова облепляют меня и тянут на дно. Меня обвиняют во всех грехах. Я – грех. Мое место в Аду. Но я уже прохожу его круги. Мой милый Джерими говорит, что мне там место. И я слушаю его. Впитываю каждое слово и уничножаюсь. Тело – лишь материя. Души у меня уже нет. Я слышу щелчок, но не понимаю, что он произошел в моей голове. И я падаю во тьму. Меня будит свежий воздух. Тело болит, пошевелиться невозможно, но я пытаюсь. Каким-то образом я оказалась на крыше. Помню это место, мы с Джерими приходили сюда полюбоваться ночным небом. Это было в первые месяцы нашего сожительства. Тогда я впервые узнала, что у здания, в котором мы живем, есть такое место. Мне нравилось украшать крышу горшками с разными цветами. Так становилось красивее. Я вижу эти самые горшки. Их замело снегом. Я в одной ночнушке сижу на крыше в снегу. Холодно. Теперь я чувствую этот холод, помогающий немного снизить боль в теле. Нет сил, сдвинуться с места. Теперь я думаю: оказалась на крыше из-за воспоминаний или снова хотела умереть? Я перестала понимать себя. У меня нет меня. Я смогла на дрожащих ногах доплестись до выхода с крыши. Держусь за стены, передвигая ноги одну за другой. Медленно. Ужасно медленно. Мне страшно смотреть на то, что со мной стало. Игнорирую посиневшую травмированную руку. Придется заново проходить лечение. Возможно, снова придется пойти в больницу. Поджимаю губы, ведь понимаю, если приду в больницу, сотворенное с телом побудит их напрячься и задаться вопросами. Я знаю, как они опишут мое состояние – жертва домашнего насилия. Вот мой четвертый круг Ада – наивно полюбила. Все же дохожу до квартиры и открываю незапертую дверь. Слышу лишь стук на кухне, туда и иду. Опять медленно. Ужасно медленно. Он сидит за столом в одних брюках: он всегда носит лишь костюмы, даже дома. Опустошает рюмку и заполняет ее до краев, затем снова опустошает. И так раз за разом, пока не замечает меня. На его лице появляется усмешка. Она врезается в мое покалеченное нутро. Мой вид забавляет его. Он играет в неизвестную мне игру, и он уверен, что я являюсь ее игроком. — Что такое, милая? Я молчу. — Так уверено заявила, что идешь умирать, и что я вижу? Так все-таки я пришла на крышу умереть. — Раненная птица вернулась в клетку. Самоубийцей быть не так весело, да? Он знал, что я могла умереть, но не попытался спасти меня. Он не хотел спасать меня. Ему смешно. Я рушусь на мелкие частицы, а он веселится. Я ничего не понимаю, а он играет в игру. — Знаешь, почему я так много говорил про крепостное право? — Почему? Мой голос до мурашек тихий и сломанный. — Потому что в то время люди были в клетке, не имея прав. — И тебе это нравится. Не вопрос, а утверждение. — Нравится. Ему нравится править людьми, ему нравится править мной. Я его крепостной человек, не имеющий прав. Я полностью завишу от него. Он управляет мной, как ему хочется. Я – никто. Он – всё. Я раненная птица, а он – хозяин. Я ненавижу историю. Вот он мой первый круг Ада – выбрала не тот факультет. Обрекла себя на встречу с ним. Обрекла себя на клетку. Обрекла себя на разрушение. Обрекла себя на потерю всех близких людей, твердивших мне не бросаться в омут с головой. Вот и мой седьмой круг Ада – не слушала других. — Какой следующий этап в этой игре, милая? — Отпусти меня. Впервые произношу это вслух. Он лишь смеется с моих слов. Мне не весело. Мне ужасно паршиво. Джерими смотрит на меня и вновь режет, режет, режет… Я устала. Я полюбила не того человека. Перемотать время на шесть лет назад невозможно. — Тебе некуда идти, милая. — Отпусти меня. — Ты же знаешь, я не одобряю решение отмены крепостного права. Никто не равен. — Отпусти меня. — Сумасшедшая милая раненная птичка не имеет права голоса, единственное место, где тебя примут с распростёртыми объятьями – психбольница. Я поджимаю губы до крови. — Два раза пыталась покончить с собой. Аргумент достаточно весомый, чтобы тебя заперли там надолго, милая. Я ненавижу историю. Я ненавижу его. Я ненавижу ужин, послуживший началом наших отношений. Вот мой третий круг Ада – согласилась на ужин. Я прохожу круги один за другим раз за разом. Ответвлений моих ошибок десятки, сотни, тысячи, а может миллионы. Ошибки. Ошибки. Ошибки. Он режет, режет и режет. Я задыхаюсь, тону, разбиваюсь. Исход будет один – мой конец. Каждый день – пытка. Когда я поняла, кто он на самом деле, оказалось поздно. Я стала чаще терять сознание из-за писка и щелчка в голове. Просыпалась я в неизвестных местах, но всегда возвращалась в клетку. Когда он видел меня на пороге квартиры – смеялся. Говорил, что я слабая, раз не могу убить себя, как полагает. Говорил, что дерзкая, раз не держу язык за зубами. Говорил, что я строю из себя жертву, раз смотрю на него непонимающе и жалко. Но единственное, что я могу сказать, – это то, что ничего не понимаю. Теперь я даже не понимаю, кто я. Моя душа не принадлежит мне, и я это чувствую. На мне ярлыки: истеричка, сумасшедшая, жертва, суицидница. На нем один – хозяин. Жестокий тиран, не поднимающий на меня руку раньше, но не сейчас, когда он упивается величием в этой неизвестной игре. Открываю глаза, а я стою на самом конце крыши. Я собиралась спрыгнуть. Теперь я понимаю, когда пытаюсь убить себя, стоит мне только прийти в чувства. Сползаю вниз на дрожащих ватных ногах и пускаю слезы. Мне ужасно тяжело. Неистово. Я потеряла себя, и мое тело двигается без меня. Это пугает меня. Я хочу жить. Я держусь за жизнь. Держусь, держусь, держусь. Мне нужна помощь. Я знаю и чувствую, что нуждаюсь в помощи. Джерими не спасет меня – он мой жнец. И все равно возвращаюсь в клетку. И вновь круг за кругом, боль за болью, крик за криком, его смех за смехом, и режет, режет, режет, душит, душит, душит. Я схожу с ума. Кто я? С каждой ночью, когда он берет меня, моя травмированная рука травмируется вновь. Я так и не сходила к врачу. Боялась. Но, когда я пыталась и не смогла удержать в руке чашку, которая в последствие разбилась, а после и вовсе нормально функционировать рукой, поняла, что должна. Единственный человек, которого я знаю в больнице, – медсестра. Я видела ее лишь единожды, но не хочу обращаться ни к кому другому. Я хочу жить, и она сказала мне держаться. Впервые я хочу попросить о помощи. Мне пришлось дождаться его ухода на работу, чтобы, вскочив, начать собираться в клинику. Я проследила за уезжающей машиной с балкона и прождала полчаса, чтобы быть уверенной, что он не вернется в ближайшие часов шесть. Я пыталась скрыть следы его жестокости тональным кремом, а нездоровую бледность – румянами. Длинные волосы прикрывают шею, но я все равно надела свитер с длинным горлом. Я нашла какую-то мелочь, ее было достаточно, чтобы оплатить проезд в автобусе туда и обратно. Я не могу пользоваться картами – ему сразу придет оповещение о снятие средств. Я боюсь быть пойманной. Очередной побег может закончиться очередной жестокостью и болью. Страх не дает думать иначе. Мои круги Ада не дают усомниться в его тирании. Я ищу ее взглядом с момента, как вошла в больницу. Не помню ее имени, но помню ее лицо и улыбку. Я должна найти ее. У меня интересуются, по какой причине я здесь. Отвечаю, что ищу одного человека. Мне предлагают помощь, но я отказываюсь. Вижу ее входящей в здание. Она смотрит на меня, как и я на нее. Кажется, она не узнала меня. Я подхожу к ней ближе, и ее лицо сияет озарением. Вспомнила. — Здравствуйте, Вас что-то беспокоит? Что-то случилось? Она, скорее всего, удивлена, что я пришла к ней. — Можем ли мы поговорить? Наедине. Медсестра подзывает к себе кого-то и говорит, что задержится. Берет меня под руку, а я кривлюсь от боли. Она замечает сразу, ее взгляд опускается на мою руку, которая должна была давно прийти в норму. Медсестра направляет свои глаза в мои, а в моих – только боль и крик о помощи. Она заводит меня в пустой кабинет и снимает куртку. Видимо, это место, где она оставляет свои вещи. Смотрит на меня и ждет, пока я повторю за ней. И я повторяю. Снимаю свое пальто, отдаю его ей. В тишине она начинает заваривать нам чай, но я понимаю, что времени у меня не так много. Его у меня давно почти нет. — Ты приходила в больницу насчет руки ранее? Она начинает разговор первой. — Нет. — Почему? — Не могла. — Есть причина? Я молчу. Медсестра подходит ко мне и берет травмированную руку. Поднимает рукав свитера и замирает. Рука синяя, опухшая, но ее смущает не только это, она прослеживает взглядом выше: там синяки и заживающие раны. Она смотрит на мое лицо и резко дергает воротник вниз: видит следы удушения. Медсестра понимает сразу. Это ясно по ее лицу. — Это тот человек? Я согласно киваю. — Он только бил тебя? Я отрицательно махаю головой. — Заходил намного дальше? Теперь кивок. — Ты обращалась в полицию? Отрицательный мах. — Он угрожал тебе? — Сказал, что отправит в психбольницу. Тихо произношу, игнорируя комок в горле. — Называет меня суицидницей, истиричкой и жертвой. Говорит непонятные мне слова. Я не понимаю ничего. — Ты пыталась убить себя снова? Она спрашивает осторожно. — Да. И не раз. — Ты не смогла убить себя. — Я не помню, чтобы пыталась убить себя. Признаюсь, но она не понимает меня. — Долгие месяцы я – не я. Происходит то, что вгоняет меня в угол. Он говорит мне, что я разговариваю с ним, проклинаю и становлюсь бунтаркой, что я заявляю о своей смерти и иду исполнять ее. Медсестра слушает меня и не перебивает. — Но я не помню ничего из этого. Он говорит мне об игре, но я не понимаю, о чем идет речь. Чувствую, что ломаюсь, что моя душа – не моя вовсе. Слышу писк и щелчок – теряю сознание – прихожу в себя в других местах, разных. И я не помню, чтобы я приходила туда. Моим телом управляю не я. Говорю тоже не я. Хочу убить себя тоже – не я. Она смотрит на меня застывшим взглядом, давно уже присев на стул. По моим щекам текут слезы, но я игнорирую их. — Вы можете…помочь мне? Как же жалко я сейчас выгляжу. Но медсестра касается моей головы, мягко поглаживая. Я уже и забыла, как выглядит тепло. — Тебе нужен психиатр. — Вы не поможете? Я так хочу сбежать из клетки. Спасите меня. — Я подозреваю у тебя одно заболевание, и оно не лечится одними таблетками. Смотрю на нее со страхом, она успокаивающе меня поглаживает. — Твоя душа нуждается в лечении. — Я уже давно не чувствую ее. — Потому что она стала не только твоей. — А чьей? Я пугаюсь ее слов, но еще сильнее пугаюсь того, что она говорит после. — Твоих других личностей. Мое тело дрожит. Не мое тело дрожит. Я слышу звуки падения, и они ближе, чем можно было представить: они у меня внутри. — Одна из твоих личностей склонна к суициду, и это очень опасно. Личности… — Одной из причин появления личностей может быть домашнее насилие, психологическая травма. Так ты пытаешься защитить себя. — Мне страшно. Шепчу, с надеждой смотря в ее глаза. — Скажи мне, ты любишь его? Она понимает, что это тяжелый вопрос для меня. Но я уже решила… — Я боюсь его. Хочу сбежать. — Тебе есть куда пойти? Ты уже думала, куда именно сбежишь от него? — Мне некуда идти. Я лишилась всего. Из-за него. Он моя ошибка. Он причина, почему я прохожу круги раз за разом. — Нужно заявить на него и отправить тебя на лечение. Мы не знаем, что с тобой может случиться, если появится другая личность, и не знаем, сколько их в тебе. — У меня нет доказательств… — Как нет? Ты – одно большое доказательство. Я непонимающе смотрю на нее. — Твое тело – груша для битья в его глазах. Нужно снять побои. Однако он может выкрутиться даже в такой ситуации. — Видите, из клетки не выбраться. — Выбраться. И ты сможешь. Впервые в меня пытаются вселить уверенность. — У тебя есть телефон? — Да. — Запиши вашу ссору на диктофон, если сможешь, засними на камеру. — Если он поймает меня… думаю, ему нетрудно убить меня. Медсестра обнимает меня. Я слышу, как колотится ее сердце. — Приходи ко мне в течение недели. Если не придешь, я найду твою медицинскую карту и отыщу. Поняла? Она же сама может пострадать, но пытается помочь мне. Слезы мешают видеть. Я киваю на ее слова, а она сжимает меня сильнее, делясь своим теплом. — Спасибо… Я боялась прийти домой и обнаружить его там. Боялась, что он мог вернуться раньше. Войдя в квартиру, прислушиваюсь к каждому шороху. Его все еще нет. Я стараюсь, как можно быстрее переодеться обратно в домашнюю одежду. Прежде, чем забежать в ванную комнату в душ, я слышу хлопок входной двери. Успела. Оседаю на плитку под струями воды и дрожу. Дрожу так, что слышу стук собственных зубов. В голове слова медсестры. Я делю свое тело с другими личностями. Тело – материя. Душа – пазл. И мой пазл разрушен, и каждая его часть потеряна, разбросана, скрыта во тьме, в которую я проваливаюсь снова и снова. Слышу, как Джерими дергает ручку двери, и сжимаюсь. Я заперла ее. Ему не понравится это. И снова будет больно… Очередной разговор про крепостное право, игру, мое притворство. Он оттягивает мои волосы назад, чтобы получше рассмотреть мое заплаканное лицо. Это расплата за то, что закрылась от него. У меня нет личных границ. У меня нет прав. Я – никто. Он – всё. Я – раненная птица. Он – хозяин. И так снова и снова. Вбивает в мою голову программу «зависимости». Транслирует одно и то же день за днем, из-за чего я все сильнее схожу с ума. А он упивается видом. Впервые я согласна с тем, чего не говорила: он последний дьявол. Он – Люцифер моего Ада, следящий за исполнением наказаний в каждом кругу. — Никогда не думал, что ты такая бесстрашная. Снова. Я устала ничего не понимать. — Любовник, наверное, имеется. — О чем ты? Еле-еле получается произнести, ведь он сильнее натягивает мои волосы. — Так яро пытаешься сбежать и говоришь, что не знаешь меня. Твоя игра будоражит меня. Прекрати. — С нетерпением жду следующего этапа, милая. Он отпускает меня, и я падаю на пол. Трясущими руками нахожу свой телефон в сумке и включаю камеру. Мне уже все равно, если поймает. Я просто хочу закончить все. Прячу телефон за рамками у окна так, чтобы камера охватывала всю комнату. Отхожу от окна подальше и пытаюсь понять, заметно ли телефон или нет. Убеждаюсь, что спрятала его достаточно хорошо, и начинаю переодеваться. Показываю на камеру все свои шрамы и травмы. Глотаю слезы и заставляю продолжать. Если хочу спастись, я должна продолжать. Он заходит слишком неожиданно, когда я уже натягиваю вещи на себя. Снова режет, режет, режет. — А вот и новый этап? Смеется он, надвигаясь на меня. — Ты же знаешь, что последний дьявол не любит самостоятельности. Только теперь понимаю, что ему не понравилось. Я выбрала ту одежду, которую он никогда не поощрял. Вырывает у меня из рук домашнее платье, отбрасывая в сторону. Он улыбается. Мне кажется, меня вырвет. Не могу смотреть на него. Тянет свои руки к моей шее и больно сжимает. —У тебя нет прав, милая, клетка – твоя судьба. И снова я слушаю его. Разрушаюсь и перемалываю остатки души в пыль. Проще ничего не чувствовать. Проще не слышать таких слов от того, кого полюбила. Очередной мой четвертый круг Ада. Я больше не хочу его любить. Любовь сломалась вместе со мной. Ее задушили, как душат меня. Ее разрезали, как режут меня. Сказки никогда не было. И наша история началась не как сказка. Я придумала это сама. Всё придумала я. Карточный домик построила я. Построила его из карт, которые он вручил мне. И я наивно приняла их. Ведь они были от него. И я не хочу оправдывать его снова. Только не теперь, когда он убил меня вместе с любовью. А любил ли он меня? Теперь мне кажется, что нет. Это я всегда верила в сказку. И снова восьмой круг. Идеализация затмила мой здравый взгляд на все, что происходило вокруг. Я ненавижу историю. Я ненавижу сказки. Я ненавижу его. Я ненавижу… …себя. — Что же ты сегодня такая молчаливая, милая? Ему приносит удовольствие моя боль. Как я могла надеяться, что ты спасешь меня? Я не хочу и не могу говорить. Принимаю все, что он делает. Сопротивляться нет сил. Уже нет. Я держусь, как могу. Держусь, держусь, держусь. — И снова я побеждаю. Животный оскал не предвещает ничего хорошего. Было бы замечательно упасть в бездну и очнуться, когда все закончится. Словно мое желание было услышано, в голове вновь оглушающий писк. Щелчок. Впервые я добровольно отдаю свое тело другой мне. Или это вовсе не я?.. В голове звон, я открываю глаза в ванной. Вокруг кровь. На моих руках кровь. Дрожу всем телом. Неужели я… его… Нет. Я бы не смогла. Поднимаюсь на ватных ногах и смотрю в зеркало. Кровь не его. Она моя. Касаюсь своей головы и кривлюсь. Открытая рана. Как я ее получила? Мне страшно смотреть на себя такую. Мне страшно не быть собой. Расплата шестого круга моего Ада. Нужно было думать о себе раньше. Я залезаю под душ, стараюсь смыть с себя кровь. Больно, но продолжаю стоять под ледяной водой. Боюсь, что не смогу прийти к медсестре. Просто-напросто упаду. У меня есть четыре дня до конца недели. В течение этого времени, я сбегу. Раненная птица лишилась крыльев, но у нее все еще есть лапки. И я продолжу так думать. Потому что не хочу так жить. Он не обнаружил телефон. И я рада этому. У меня есть шанс не попасться под горячую руку. Забираю телефон и прячу обратно в сумку. Голова кружится из-за травмы. Джерими уехал на работу. Теперь я смогу поспать. И сбежать из клетки хотя бы в сон. Я слышу хлопок входной двери, но не могу открыть глаз – голова болит. Отворачиваюсь и продолжаю стараться спать. Не хочу пересекаться с ним. Я не приготовила ужин – ошибка в его глазах. Но мне уже все равно. Мне плохо снаружи, внутри еще хуже. — Лалиэль. Не произноси мое имя так мягко, у меня появляется тошнота. Ты говоришь о моих масках, но у тебя самого их достаточно. Притворная нежность рубит, а не режет. Ты прав, мы перешли на новый этап неизвестной игры: ты рубишь, рубишь, рубишь. Не касайся меня так трепетно, мне хочется содрать свою кожу в этих местах. Ты не мог измениться за несколько дней. Властелин так просто не покинет свой трон. Крепостной так просто не получит любви своего хозяина. Клетка так просто не станет пластилиновой. И ты так просто не станешь моим. Как и я твоей. — Милая. Твое «милая» комом в моем горле стоит. Так часто ты зовешь меня в приступах агрессии. Перед глазами весь тот ужас, что ты сотворил. Я ненавижу тебя. Но моя ненависть к тебе меньше ненависти к себе. Ведь мой шестой круг душит меня. — Тебе больно? Волнуешься? Я не верю тебе. — Милая, я же знаю, что ты не спишь. И мне паршиво от этого. Ты знаешь меня, но я не знаю себя. Не знаю тебя. Ты другой, чужой. Кого я полюбила? — Не спишь, но не выполняешь свои обязанности. Джерими больно хватается за мою голову. Касается раны, надавливает, увеличивая пульсацию. Так и знала, что до этого было притворство. Я вновь не угодила ему. Он зол. Тревожит рану и вновь заставляет пойти кровь. Делает всё, лишь бы мне было больно. Лишь бы я тонула в бесконечных муках. — Знаешь, что делали с такими бесполезными крепостными? Избавлялись. — Я слишком мягок с тобой, милая. Будь рада, что я не делаю так, как в прошлом. Ты делаешь намного хуже. И я устала это терпеть… Ночь или день сейчас точно не знаю. Не помню, в какой момент поменялась местами с другой мной. Боюсь не успеть до конца недели в больницу. Джерими раскрылся совсем с другой стороны. Я боюсь спать, когда он дома. Моё спокойствие давно покинуло меня. Тревога и страх – мои спутники. Шагают со мной под ручку, не отпускают, своими холодными пальцами впиваются в кожу, словно прирастая ко мне. В какой момент мой взгляд стал таким тусклым? Осматриваюсь, понимаю, что нахожусь в кладовой на полу. Рядом со мной порванная веревка, завязанная в петлю. Поднимаю голову и вижу другой ее конец. Снова пыталась умереть и снова не вышло. Веревка оказалась не такой прочной. Должна ли я благодарить судьбу за неподходящую петлю? В Аду, по Данте, самоубийцы отправляются в седьмой круг, они превращены в деревья и разрываются в клочья Гарпиями. Их мольбы навсегда остаются неуслышанными. Став деревом, мои крики о помощи отправятся в пустоту, смешаются с криками других. Как я не слушала других, никто не будет слушать меня. Ведь это седьмой круг моего Ада: не слушала других. Сейчас раннее утро, я поняла это, стоило мне посмотреть на часы, как только вернулась в клетку. Я больше не могу ждать. Осталось два дня до конца недели. Медсестра ждет меня. Джерими дома не оказалось. Не знаю, где он и как скоро вернется. Стараюсь скорее одеться и поехать в больницу. Не хочу больше возвращаться в эту квартиру. Она душит меня. Беру первую попавшуюся сумку и пытаюсь затолкать в нее как можно больше вещей. Проверяю телефон и прячу его в карман джинсов. Вылетаю из квартиры и несусь к лифту. Он едет слишком медленно. Ужасно медленно. В кармане пальто нащупываю мелочь. Ее хватит на одну поездку. Лишь бы медсестра была в больнице. Вновь ищу ее взглядом и нахожу почти сразу. Она улыбается ребенку, ведя его за руку. Наши глаза пересекаются через несколько минут, словно медсестра почувствовала мой взгляд. Она бегло осматривает меня и поджимает губы. Просит другую медсестру заменить ее и подзывает меня к себе. Я иду к ней и дрожу. Она тепло приобнимает меня за плечи и ведет в тот самый кабинет, где мы говорили в прошлый раз. Все как тогда: я снимаю пальто и даю ей, она заваривает нам чай. Поглядывает на мои сумки и вновь поджимает губы. Я свалилась на нее, как снег на голову. Чувствую вину перед ней. — Простите. Почти шепчу, опуская глаза. Медсестра поворачивается ко мне и отрицательно машет головой. — Не извиняйся, ведь я, правда, хочу помочь тебе. Киваю и роняю слезы. Она мой свет. Моя надежда на спасение. — Ты сделала то, что я говорила? Тянусь к карману и достаю телефон, после – передаю ей. Медсестра находит видео и начинает смотреть. Ее глаза с каждой минутой раскрываются всё сильнее, на каком-то моменте она прикрывает рот рукой. Вижу, как скатывается слеза по ее щеке. И вновь чувствую вину перед ней. — Мы отправим его за решетку. Твердо произносит она. — Ты смотрела это видео? — Нет. — Вначале была ты, но после – нет. Личность, склонная к суициду, забрала твое тело. Она сказала: «убери свои руки, умереть я хочу от своих». — Я помню, как поменялась местами с ней, в тот момент я сама этого захотела… — И она услышала тебя. — Да. — Нам нужно написать заявление, а потом… — Я больше не вернусь домой. В страхе выкрикиваю, сотрясаясь всем телом. Медсестра обнимает меня. — И не нужно, я отвезу тебя к одному специалисту. Пока тебя не было, я связалась с ним. Тебе необходимо лечение. — Вы столько делаете для меня. Я обнимаю ее в ответ и жмусь ближе. Она такая теплая. — Ты заслуживаешь лучшей жизни, знай это. Киваю. — Подожди меня тут, я отпрошусь с работы. Медсестра уходит, а я проваливаюсь в мысли. Я искренне хочу покинуть свой Ад. Вивьен, так зовут медсестру, сидит вместе со мной в здании суда и заполняет документы. Дрожащей рукой вывожу буквы, посматривая на медсестру, чтобы та проверяла содержимое. Я боюсь допустить ошибку. Не хочу возвращаться в клетку. Раненная птица своего хозяина желает клеткой огородить. Вивьен помогает передать видео-доказательство, находится рядом, когда с меня снимают побои. Не покидает меня ни на минуту. Я так благодарна ей. Она моя Беатриче, сопровождающая в Аду и направляющая к Чистилищу. В машине она помогает мне пристегнуться, ведь моя рука все еще ноет. Прежде, чем покинуть больницу, Вивьен сделала перевязку и обработала рану на голове. Она везет меня к специалисту, в котором уверена. Я доверяю ей. Она внушает в меня веру. И я хватаюсь за эту веру самой мертвой хваткой. Больница, в которую мы держали путь, находится за городом. Ее окружает еловый лес. Я и не знала, что она существует. Мы идем по белому коридору к кабинету под номером «7». Семь – счастливое число. За дверью меня ждет человек, принимающий эстафету сопровождающих. Вивьен держит меня за руку и идет чуть впереди. Моя Беатриче привела меня в Чистилище.