Лучи солнца узором на кофе

      В свежести раннего утра есть хрупкое, дрожащее очарование; когда солнце лишь проснулось и слегка касается золотыми пальцами едва проснувшегося мира и все кажется таким… Юным. Как рожденный из золы цветок, хрупкий и слабый, но уже тянущийся к жизни и свету, как проснувшаяся после долгого сна берёза, серебряными листами встречающая игривый ветер, как роса на травинках, танцующих свой зелёный вальс.       Каб не назвал бы себя поэтом и мастером хрупкого слова, но даже в нём рассветы пробуждали что-то очень творческое и одухотворенное. Может, дело было в восстающем солнце, может, в свежести утреннего воздуха… А может, в том, как его муж танцевал на кухне, колдуя с кофеваркой, которая никак не хотела работать с ним и ругаясь на японском. В том, как его глаза щурились, направляя молнии ярости на опять отказывающуюся работать технику, а потом жалобно смотрели на Каба в особой технике «щенячьего взора», которая не должна была работать, но все равно работала.       В том, как охотно Гриан падал в его руки, ещё немного сонный и слегка ворчливый до своего утреннего кофе, как цеплялся за руку и сплетал пальцы вместе, будь то тонкие и хрупкие пальцы левой руки или сильные металлические правой, способной сломать кости, но никогда не оставящей на коже любимого даже синяка. И в движениях Гриана не было ни капли страха или сомнения — доверяя беззаветно, он хихикал, когда его сгребали в сильную хватку и крутили на маленькой кухне, залитой этим очаровательным утренним светом, который так красиво золотил его бледные щеки.       Кофеварка издаст громкий и назойливый визг, наконец-то вспоминая, в чем её жизненный смысл и фыркая горячей водой в кружку. Гриан в приступе неутомимого упрямства фыркает на неё в ответ, и Каб коротко смеется от этого бессмысленного, но такого правильного для Гриана жеста. Конечно, что еще бы он сделал? Каб знал наперед все его реакции, а все равно так наивно радовался им, будто бы в первый раз.       Гриан смеется в ответ, щелкая мужа по лбу в неизменной игривости; Каб лишь театрально вздыхает и ставит его на пол, чтобы удобнее было поцеловать птицу в нос. Непримиримый Гриан обхватывает его щеки руками, смотря прямо в глаза с обиженно-возмущенным взором; его губы слегка дрожат, едва сдерживаемые от превращения в широкую ухмылку. Но Гриан не сдастся, пока не получит того, что он хочет, и Каб охотно идет на компромисс, притягивая его совсем близко к себе и прижимаясь к тёплым тонким губам.       Это не искра и не фейерверк; это мирно горящий камин в уютном доме, знакомом до последнего угла. Каб целовал его тысячи раз и знал наизусть узор его губ, и прижимаясь к ним вновь и вновь, он пускал в своё сердце столь любимое тепло; живое и ласковое тепло, которое хотел зажигать в своём маленьком камине снова и снова, день за днем, каждый час и каждое мгновение.       — Кто-то сегодня мягкий, — дразнит Гриан, весело щуря глаза; в них знакомые пляшут чертята, и когда его руки путаются в чёрных волосах, и без того похожих на воронье гнездо после дрëмы, Каб даже не хочет сопротивляться. Но все равно наигранно возмущается и ворует руку из своей вспушенной гривы, прижимая её вместо этого к губам; металл кольца на безымянном пальце жжёт кожу холодом, заставляя учёного улыбнуться не в первый раз за это уютное утро.       — Ты напрашиваешься на это, — Каб опускает его руку, но оставляет её в своей крепкой хватке; пальцы Гриана сжимают его ладонь, слегка царапая её ногтями, и Каб совсем не находит желания возражать. — Сегодня сладкий кофе, птичка?       — Почему ты спрашиваешь, если уже знаешь ответ, Луна? — и от одного слова сердце дрожит мириады раз, как у взволнованного подростка; Каб принимает его дрожь как любимую данность, позволяя трепетанию нежности наполнить его разум. Тянется снова к Гриану, магнитному притяжению позволяя себя увлечь; захваченный моментом, отмечает щеки трепетными поцелуями и возвращается вновь к кофеварке, зная, что их время не бесконечно и что даже столь чудесное утро имеет свои концы.       Гриан дуется, но привычно-наигранно; прижимается к его спине сзади, вставая на цыпочки, чтобы смотреть любопытно через плечо. Каб отставляет в сторону кружку со своим кофе и, лениво напевая неопределенную мелодию, настраивает машину под запросы мужа, позволяя ему протянуть руку и с тихим хихиканьем самому нажать самую большую кнопочку. Дань привычке или любовь к шкодам — что бы то ни было, а кнопку надо нажать!       — В настроении для завтрака или возьмем что-то на работе?       — Получу ли я больше утренних объятий, если выберу второй вариант? — и, встречая глухой смех Каба улыбкой, Гри обвивает его руками, крепко прижимая пухлую мягкую фигуру к себе. — Потому что я отдал бы мир за них, знаешь.       — Я знаю, Астра. И я отдам тебе их все.