Адресат

— Вон отсюда! Ты здесь нахер никому не нужен!

— Как бельмо на глазу, да?

— Сейчас у тебя василек под глазом расцветет, если с матерью так разговаривать будешь!

Лева уворачивается от брошенной в него табуретки, которая, благодаря его быстрой реакции, влетает в стену. Родители сегодня чересчур вспыльчивые, а из-за чего начался скандал, он и не припоминает. Наверное, сорвались с цепи, потому что Хлопова-старшего грозятся уволить. Тогда им и пропивать будет нечего. Сказка! Чудо новогоднее! Мальчонка наспех натягивает куртку и ботинки с ободранными носками, хлопает входной дверью и вмиг минует несколько этажей, почти выбегает на улицу и попадает под нехилый снегопад. Он задирает голову к небу, подставляет лицо под струящиеся хлопья. На ладошку спускаются самые разные снежинки — очень завораживающее зрелище! Только вот куда Леве идти, он еще не придумал. Единственный выход — это Валерка, как бы стыдно Хлопову не было заявляться на пороге Лагуновых. Он у них самый частый гость, приходящий с извечно пустыми руками. Не тому его бабушка учила, не тому!.. Но «Беломорканал» у теть Люси в ларьке, на углу кирпичной многоэтажки, сам себя не купит. Хлопова грызет совесть, но стресс сдавливает мальчика изо всех сил, поэтому терпеть невозможно, а силы на обыденное «Пробьемся», обозначающее «У-меня-все-плохо-но-я-не-хочу-чтобы-ты-переживал» нужно брать откуда-то. Лева шагает по хрустящему снегу, покуривая бледно-бежевую сигарету, которую поджег он с четвертого раза, — и то, с превеликим трудом! — в сторону квартиры Лагуновых, надеясь, что его впишут. Все оказывается куда проще: родителей Валерки не оказывается дома. Мальчик греет чай, приглашает Хлопова мыть руки, затем за стол — пробовать мамин только что испеченный пирог. Краем глаза Лева цепляется за чемодан на полу в гостиной, который наполовину занят.

— Валер?

Лагунов ловит чужой потерянно-вопросительный взгляд и понимает, что да, сейчас.

— Нам нужно поговорить. Присядь.

Хлопову впервые хочется сбежать из единственного места в этом городе, где он чувствовал, словно его любят. Будто он — частичка пазла, которую члены семьи так долго искали по всей квартире для полноты картины. Вдруг затерялась? А тут, вот оно как. Переезжают, значит. Отцу работу предложили, значит.

— Не держи обиды, прошу тебя. Я не хотел, чтобы так вышло, но мы не можем иначе.

— Я все понимаю, Валер.

Но я без тебя не протяну ни дня, и мы оба знаем об этом. Лева смотрит сквозь стекло кухонного окна: на улице совсем-совсем темно, лишь один-единственный фонарь подает знаки жизни. Надвигается самая настоящая вьюга. И, кажется, эта вьюга только что отняла у Хлопова самое родное. Сколько же можно?

— А когда отбытие?

— Через два часа.

Это предложение вызывает какую-то горечь на языке у Левы, хотя произносил его даже не он.

— Ты не собирался мне говорить, правда же?

Лева переводит заледенелый взгляд, отчего у Лагунова по спине трусливые мурашки, а на сердце — кирпич. Может, штук десять.

— Лева, послушай.

А что он скажет? Что не хотел ранить друга? Он только усугубит ситуацию. Но просто отпустить его он тоже не сможет — Хлопов для него не пустое место все-таки, от которого можно отказаться по щелчку пальцев. Он хватает Леву за локоть, но тот вырывается и вмиг хмурит брови, становится свирепым и, кажется, очень обиженным. Любой на его месте чувствовал себя точно так же — внезапно преданным и чересчур одиноким.

— Друзья, значит.

Становится нелепо смешно. Он даже не оборачивается: наспех натягивает ботинки на ноги под лепетание Валерки, который все еще пытается объясниться, но склеивать разбитую вазочку бесполезно. Леву тоже. Он хватает куртку, списывая на то, что по пути наденет, но по итогу оказывается на улице в клетчатой рубашке. Тень от фонаря не оказывает никакой поддержки, а на улице и без того темно — одиноко и страшно. Холодно. Лагунов смотрит в спину другу через окно на своем четвертом и прикладывает ладонь к стеклу, нехотя прощаясь.

***

К концу февраля соседи ворчливые бабульки начинают жаловаться на мусор у почтовых ящиков, а Лева всего лишь не опустошал его с начала декабря. Родителям тем более дела нет до железяки, если она не приносит денег. Какие-то газеты с несвежими новостями и всего лишь один конверт с маркой. Из Москвы. Хлопову даже думать долго не нужно над именем отправителя. И почерк тот же: не самые ровные буквы, старательно выведенные на бумаге. Лева распечатывает его прямо здесь: усаживается на пол, прислоняется головой к обшарпанной стене (кусочки облупленной краски возможно останутся в волосах) и дрожащими пальцами старается вытащить несчастную бумажку.

«Здравствуй, Лева. Пишу тебе прямиком из Москвы. Мне здесь хорошо. Папу приняли на новую работу. Говорит, что коллектив дружный. Мы с мамой рады. В новой школе с ребятами подружился. Не без хулиганов, конечно, но эти куда лучше, чем наши. Как ты там? Не сильно у вас заметает?

Пиши мне. Без тебя в Москве слишком холодно.

Твой Валерка».

Хлопов старается оторвать взгляд от строчки «Без тебя в Москве слишком холодно», но сердце теплит надежду, что в нее заложен какой-то крайне особенный смысл. Но Леве, конечно, достаточно будет лишь слова «Скучаю». Он встает с грязного подъездного пола, отряхивается — больше по привычке, нежели от желания быть чуть чище любого второго беспризорника на улице — с листком в руках, хлопает по карманам, находит и достает полупустой коробок, выуживает спичку и чиркает о боковину, дожидаясь появления пламени. Подносит горящую палочку к уголку и поджигает, со всем вниманием наблюдая за тем, как огонь съедает каждую строчку, написанную от чистого сердца синей пастой. Лева начнет думать о том, что это глупо, чуть позже; может, даже будет корить себя за такой поступок, потому что бог знает, когда Лагунов пришлет ему еще одно письмо. А сейчас так нужно. Так легче. Валерка останется в Москве — у него ведь великое будущее! А Хлопов самый обычный мальчик из не самой благополучной семьи. Он бракованный. В Москве станет теплее уже к марту, и Валерка больше не отправит ни единого письма.