Почему она жива, а мы мертвы: Л е з в и е

Мы срываемся с петель, хоть хотелось повеситься

Твоё имя на руке перекрыто порезами

Ты мешаешь мне подняться, как и виски с таблетками

Ты мои вены, ты моё лезвие!

      Как там? В болезни и в здравии? С ним в болезни Александр и Наполеон — тихий островок спокойствия в бушующем море. А в здравии — иногда веселый непредсказуемый Паша. Так было. Но Паша — больше не синоним поддержки, это цепи из унижения, контроля, разрушения и ран, которые больше не заживают. В "бьет значит любит" Коля не верит. Его учили иному — любят, когда оберегают. Не когда боль становится нормой.       Все начиналось с признаний, нежных поцелуев, в точности, словом, как во французских бонапартовских романах. Закончилось же хмурым обеспокоенным взглядом Поли со строгим вопросом:       — Никки, что это? — нежная, теплая рука коснулась скулы, очерчивая пальцем, чуть синеватую кожу.       — Ничего, — пробормотал сконфуженно Коля, аккуратно отстраняясь и пряча глаза по углам просторной гостиной, — о кухонный шкаф ударился.       Он не был глуп, понимал, что эта ложь — первая из многих, которые он будет повторять себе и окружающим. Он знал, что скрывать следы побоев и насилия — первый признак нездоровой привязанности, первый тревожный звоночек; читал когда-то в одной книге, но мог ли думать, что сам окажется на ее страницах. Кухонный шкаф, скользкий пол — рано или поздно все отговорки закончатся, а Бонапарт как назло приходит слишком часто. Также часто, как пьяный злой Пестель, приносящий новую порцию отчаяния и ненависти, заместо привычных извинений. Всякий раз Коля чувствовал, как медленно трескается изнутри точно стекло, пустив нить из трещин, что не заживут и не останутся на месте, занимут весь периметр. Стекло когда-то осыпется.       — Коль, тебе не кажется что ты стал неуклюжим для спортсмена?, — спросил Поля, пытаясь наконец видимо докопаться до истины.       — Устал, — шаблонно отозвалось в ответ.       — Может, Саша что-то посоветует? — предложил Наполеон с заботой смотря на Колю. В его голову постепенно начали закрадываться подозрения и страх. Коля был не просто братом избранника. Наполеон рос в большой семье, забота о младших не просто обязанность — это дело сердца, проявление любви и ответственности. И теперь, глядя на Колю, он чувствовал, как внутри всё сжимается от беспокойства. Он давал себе обещание защитить каждого из Романовых.       — Нет! — резко отрезал Коля, чем только больше навел на себя пристольное внимание Бонапарта.       Коля искренне рад за Наполеона с Алексом — за их свободное счастье. Саша бы никогда не оказался на его месте, в этом замкнутом круге разочарования и отвращения, непрекращаящегося кошмара. Коля остаётся пленником своих чувств и обстоятельств, где любовь и насилие переплелись в опасный узел, который трудно разорвать.       Пять лет отношений — череда радости, света... и тени. Забавно, а ведь когда-то казалось, что впереди только любовь. Любовь — это крепость, в ней можно укрыться от всех невзгод. Однако со временем тучи сгущались. У них не было будущего.

Уходи из головы, как холодный пот

Свой запах оставляй на одежде

Выходи из головы, будто мёртвый мозг

Памятью оставшись на стенке

      Паша ходит на митинги. И нет, с вольным духом Паши Николай примирился еще в начале их пути, приходилось разве что успокаивать Александра, заверяя, что сам он участия не принимает, что Пестель ходит туда один, будто это его личный ритуал, попытка найти себя среди толпы.       Дело не в митингах. Вопрос обстоит: каким возвращается Паша с подобных мероприятий.       Он приходит домой с глазами, полными огня и напряжения, с руками, дрожащими от адреналина и злости. Лицо — то и дело искажается тенью раздражения и внутренней борьбы. Вместо той веселой беззаботности, что раньше появлялась во взгляде — тьма, которую не могут развеять ни слова любимого, ни ласка, ни умоляющие крики.       Паша становился непредсказуемым — словно душа сражалась с самим собой, с миром, с теми, кто, по его мнению, предал его свободу. Пашины слова резали, как ножи, прикосновения были — холодными и резкими. Николай чувствовал, как с возвращением Паши в доме росла температура, а стены сжимались, словно не выдерживали пестелевского невысказанного гнева.       Коля понимал, что митинги — лишь катализатор, что настоящая битва — внутри Паши, и что эта битва неизбежно отражается на отношениях. Несмотря ни на что, Николай продолжал искать в себе силы держаться, надеясь, что где-то там, за горизонтом гнева и боли, есть свет — свет, который однажды озарит их обоих и позволит разорвать этот замкнутый круг.       Жить со всем этим попросту невозможно. Особенно с романовскими гордостью, принципами и воспитанием. Коля пытается. Пытается вырваться — пусть сломает что-то внутри, снаружи - плевать, главное подальше от пестелевской тирании. Все усилия — тщетны, попытки сопротивления разбиваются о равнодушие вперемежку с холодной жестокостью.       Паша не замечает, как Коля слабеет в его руках, как исчезают последние силы бороться, говорить, дышать. Боль? Он с ней смотрел в глаза и уже не боялся.       В зрачках Пестеля — пламя злобы, а в жестах — ни капли любви. Слова колят правдой, но всё чаще ложью. Он отвергает, бросает Колю раз за разом, но не отпускает, будто удерживает в плену.       Николай мечтает о счастье — забыть страх, сократив вслепую дистанцию, прижаться к нему, как впервые, повиснуть на шее, не отступая ни на шаг. Знать, что вечером Паша обнимет так же, как раньше.       Вдруг — неожиданно Паша обнимает его. Смотрит сверху вниз, и Коля закрывает глаза, пытаясь найти или представить хоть каплю былого тепла. Ему чудилось, что оно есть. Открыл глаза и встретил грустный взгляд. Взгляды столкнулись, и в колином сердце расцвела надежда, но тут же погасла. Романов напрягся, готовясь к боли, но Павел был так нежен, так кроток, как в первые месяцы их счастья. Хотелось поверить, расслабиться, довериться. Снова.       Колкая, невыносимая резь пронзала насквозь. Тело постоянно привыкало, старалось притуплять боль.       — Знаешь, я полюбил тебя со всеми недостатками, принял целиком... А ты не можешь быть хоть немного мягче, — хриплым голосом бросил Николай. Нет сил сражаться — ни с собой, ни с ним.       В глазах напротив проступило удивление, сменившееся жалкой каплей сочувствия. Но это было всего мгновение. Дальше начался ад — безжалостный. Беспощадный.       

И скорая застрянет в пробках

Любовь умрет под этот вой сирен

Мы завязали, как верёвку

И порвали на совсем!

      Трубецкой умер.       "Позвони как придумаешь способ тебя разлюбить"       Николай помнит последний бесконечный взгляд Сергея, направленный одновременно и на него, и в никуда. Он преследует его ночами, превращаясь в мучительный нерастворяющийся призрак.       Романов ненавидит мир соулмейтов — мир разрушенных жизней. Ненавидит себя, уничтожевшего Сережу; Пашу, что не уходит, а уничтожает его. Может это возмездие? Кара за слабость, за предательство?       До сих пор Коля винит себя. Вместо того чтобы зайти к Сереже, он пошёл с Пестелем — выбор что терзает его каждую секунду. Сергей любил его. По крайней мере так казалось. Коле сейчас сложно верить и отличать правду от лжи, любовь от горя. Невыносимая смесь отчаяния и вины разрывает его душу на части, оставляя лишь пустоту.       В Николае боролись желание забыть и невозможность отпустить. И всё же, где-то глубоко внутри, среди обломков разбитого сердца, горел слабый огонёк — память о том, что когда-то было светом. Но этот огонёк едва мерцал в бескрайней тьме, которой он позволил поглотить себя.

Выходит, что мы ходим по кругу, будто в петле

Находим новый выход, но выхода нет

Перевязывали раны узлами надежд

Но от них остались синяки на кадыке

      Три года сливаются в паутину обмана себя, друзей, семьи. Можно получать заслуженную награду, если такая имеется. В плане лжи Коля ныне виртуоз. Не чета героям психологических бестселлеров. Куханные шкафы и полы ушли в прошлое. Новые истории стали тщательно продумываться и репетироваться заранее. Не синяки, а "трофей" за успешный командный матч по баскетболу. Не гематома, а "медаль" за героическое спасение старушки от гопников. Не перелом — стремительное усердие на работе с препятствующими тому, крутыми ступеньками. Благо трудоголиком Романов слыл с рождения. В добавок первокласный талант организатора. Жаль, тратился на столь отвратительные цели.       Пришлось проявлять осторожность с момента "разоблачающих" визитов Поли. Внешне всё должно было выглядеть идеально: улыбки, уверенность, шутки, рассказы о победах и достижениях. Но Коля чувствовал, как истончается эта паутина хоть и тянется всё дальше и выше, угрожая в один день разорваться и похоронить всё, что он, уязвленный, так старательно прятал в страхе обнаружения.       Все это напоминало бездонную яму, из которой даже кусочка неба не видно. Коля хотел остановить этот непрекращающийся кошмар. В глубине последнего Николай неистово желал быть пойманным. Психология преступника: оставлять больше следов, чтобы тебя нашли, своеобразная игра. Игра, где Коля сможет выдохнуть облегченно в случае проигрыша. Он не любит проигрывать, но уверен в необходимости этого.       И поражение приходит. Неожиданно. Однажды на кухню входит Наполеон, а следом решительный Александр и по ним обоим ясно — сегодня Николай не сможет молчать. Наполеон начнет вопрос резко, блокируя все пути к отступлению, подобно опытному стратегу. Когда Александр подключится, то Никки останется капитуляция. Брата он знает хорошо.       — Коля, мы догадываемся, что происходит. Хватит прятаться и играть в героя. Ты не Тони Старк. А Паша не Танос.       Александр добавил без тени улыбки, глядя прямо в глаза брата:       — Мне не нужен брат-супермен, нужен здоровый и счастливый. Ты не должен бороться в одиночку. Мы — семья. Семья, готовая помочь, а для этого нужна честность. Полная честность.       Александр, добавил мягко, но не менее убедительно:       — Мы не хотим, чтобы ты страдал. Ты заслуживаешь настоящей жизни, а не спектакля.       Александр улыбнулся, и в этом взгляде было столько тепла, что Коля почувствовал, как спустя долгое время сердце бьется чуть легче.       — Давай начнём заново, — сказал он.       Коля кивнул. Самое страшное — не признаться, а продолжать жить прежней жизнью. Сейчас он готов к правде, какой бы горькой та не являлась. Рядом — те, кто любит и принимает его настоящего и это не унизительно.       Оковы спадут, а ложь распутается. Ему обещают.

Нашей любви уже нужна эпитафия

Улыбка до ушей, но душа где-то под кафелем

Ты умоляешь меня не покидать тебя

Разжигать уже угасшую любовь - это кремация

      Паша сядет в пустой тишине маленькой комнаты, стены будут казаться бесконечно узкими, отражая безысходность, в которую он загнался. Сердце, когда-то наполненное гордыней и жаждой контроля, частями будет разрываться от тяжести осознания совершенных ошибок. Ошибок, что разрушили не только чужие жизни, но и собственные связи, дружбу, доверие. Долгое время живя в иллюзиях, играя чужими судьбами, нельзя думать о последствиях. Теперь же, когда правда вышла наружу, а справедливость взяла своё — времени достаточно. Ему предстояло пройти долгий путь искупления, который начнётся уже без тех, кого он оттолкнул. Закон не заставил себя ждать — справедливость настигла его, и теперь требовала расплаты за поступки. Осознание придёт, да — через понимание и покаяние, но эту дорогу он пройдет в полном одиночестве, с грузом вины, что не отпустит сразу.       Начинать исправлять всегда лучше с себя. С последним родным вздохом в их некогда картире витает послание:       Любить тебя стоило хотя бы для того, чтобы понять почему не следовало терпеть ужасное поведение и отношение. Ты не достоен моей любви. И я виноват в том, что был слеп и глуп, не хотел признавать ошибки. Я развил в тебе мысль о вседозволености. Посчитал, что соулмейты даны судьбой для дополнения, проявления лучшего. Дополнять себя тобой я не хочу. Не хочу дополнять тебя собой. Лучше вечное одиночество, чем больная любовь.       Ненавижу ли я тебя? Нет.       Если всё же в тебе я хоть немного и проявил лучшее, то не жалею о нашей пусть и не долго светлой любви. Помни, если ты придешь ко мне с мольбой о помощи, я не прогоню, но если с ненавистью и требованием о спасении — забудь меня. Прощай, Павел.

Николай Романов.

       Позже, спустя почти два года лечения и востановления по частицам себя, буквально заново, Коля поднимется в квартиру Сергея с пышным букетом белоснежных цветов, перевязанных черной лентой — символом памяти и скорби. Ему откроет поседевшая женщина с печальными, но такими ласковыми глазами. В них Романов увидет утрату, горе, но ни грамма осуждения.       — Коленька, — тихо произнесет она с теплотой. В этот момент придет ощущение, как камень, надолго поселившийся неподъёмной ношей в душе, медленно крошется в пыль. Нельзя изменить прошлого, но можно попытаться исцелить раны — свои и чужие.       Короткого, но наполненного смысла разговора напополам со спокойствием не хватало им двоим. После него он наконец осмелится направится к могиле друга. Там, среди холодного камня и шепота ветра, пролетят два часа. Два часа молчания, слёз и цветов — безмолвных свидетелей надежды на прощение.       Ночь опустится мягким покрывалом на спящий город, даря различные сновидения безмятежным жителям. Коле она не подарит кошмар. Вместо привычных гневных смазанных пятен и криков, появится знакомая фигура. Родное лицо с любовью, подобно вессеннему ветру разгоняющему тучи, прошепчет:       — Отпусти.       Поутру искренне улыбнется в подушку. Впервые за последние годы.