Соперники

Рассеченная губа саднит безумно, да желания стереть тыльной стороной ладони кровь сочащуюся нет никакого — бесполезно то, потому как ритуалу ежедневному дано повториться с надбавкой за «наглость вопиющую», под которой человек напротив подразумевает новые строки, пастой розовой выведенные на клочке бумаги жалком. Сжигаемые стихи взглядом туманным проводятся, пеплом они оседают у ног подкошенных, тонут в каплях багровых неугомонно, что яркими кляксами по плитке заплесневелой заходятся. Жалко. У Рики сила удара поставленная, натренированная жизнью, а нежные черты лица Сону словно бы созданы для того, чтобы раз за разом терпеть воздействие рук чужих; не больно уже, думается второму, и не так удовлетворяюще, в понимании первого. И, казалось бы, что толку продолжать акт избиения в богами забытой уборной закрытого на ремонт корпуса, коль никакого эффекта он не производит, но у младшего черти на обоих плечах шепчут, к грешному тянут безостановочно, а тот и не противостоит, ровно как и жертва, к происходящему выработавшая привычку. Бессильный, в отпоре угнетению неспособный, жалкий в глазах сверху наблюдающих, и все же душевно крепкий, не ломающийся, несмотря на щемящую боль и бегущие по подбородку реки. Ким забавляет этим — отчужденностью в моменты страдания, терпимостью к новым ссадинам, и раздражает при том неимоверно, потому как преследуемым мучителем целям не вторит, не сдается упрямо. Вспоминая о том, каким образом оба оказались в подобной связи, а именно в отношениях сопернических, Сону не может сдержать горькой ухмылки: То началось двумя месяцами ранее в ознакомительный период для первокурсников. Нишимура, зачисленный по, в большей степени, спортивным достижениям и имеющимся связям, с первого своего появления шума навел неожиданного — весь университет шептался, даже старшекурсники тему обсуждения мимо ушей не пропускали, в слухи вливаясь постепенно; еще бы появление его, чемпиона по единоборствам, не оказалось в основной новостной полосе, устами в уста слагаемой. С внешностью интересной, с талантом очевидным, не только к единоборствам, но и к спорту в целом, к тому же в фаворитах декановских уместившийся в секунду — кто бы к такому интереса не питал? Впрочем, личность нашлась. Даже две, да с обеими связь образовалась у юного дарования интересная: неземная любовь и неописуемая ненависть. Не сложно догадаться, кто ненавистью рьяной в свою сторону похвастаться может: от любви сильной все же не красят кожу синяками, а все, что под ногами — кровью. И причина у всего происходящего тривиальная до жути — личность первая, любовью связанная по рукам нитями алыми, ведущими то к Рики, крепкому и неформальному будто бы, то к Сону, романтичному по натуре и ангелу подобному. Она, девушка красоты словами непередаваемой, двоих держит близко, да не подпускает ни одного достаточно, а оттого между ними война холодная на основе постоянной. Нишимура ростом под два метра и телосложения спортивного, флиртует божественно, а внимание привлекает на раз-два харизмой врожденной; только грубым бывает излишне, лексикой нецензурной злоупотребляет, как и сигаретами дорогими — спортсмены не курят, говорили они. Ким же противоположность полная: жалкие сто семьдесят три сантиметра и рядом не стояли, фигуристость, по словам того же Рики, «феминная», и подход у него другой совсем — вместо флирта стихотворения, вместо достижений гитара в руках и благословление голоса волшебного. Они разные совершенно и проблемы решают по-разному, а девушка, Чжиын, наблюдает лишь, натягивая нити по очереди и распаляя пожар сердец в руках грациозных. Младший силу сдерживает в самом-то деле, не злоупотребляет опытом пройденных боев, и все же оставляет отметины синеющие, запоминающиеся — чтобы в следующий раз думал он, романтик несчастный, прежде чем внимание женское красть бессовестно, планы чужие перечеркивая и в собственные затягивая аккуратно, ненавязчиво. Однако знает ведь, что ссадины не страшны сопернику, что тот выше физического и превозносит духовное, и все равно раз за разом затаскивает во владения пустых коридоров. Так легче, так привычнее, пускай цели не достигнуты, желания перечеркнуты ярким красным, а настроение не скачет вверх с долей слезливых просьб прекратить — их нет. — Закончил? — хрипит Ким, улыбаясь мягко совсем, насколько разбитая губа позволяет. — Меня Чжиын ждет. — Сукин сын, — рычит на него младший между делом. Рычит, да не бьет снова, потому как у Сону, ангела этого, шестеренки в мозгу работают как надо; он, в общем-то, невинный, и тем не менее пользуется любой ситуацией, в которую попадет ненароком, со всем энтузиазмом — то драматизирует излишне, видно же, что переигрывает, но дела никому нет до той видимости, то вид максимально жалостливый строит перед любовью жизни своей, чем заслуживает полный нежности взгляд и мягкие поглаживания. Этот ангел, клянется Нишимура, вовсе и не ангел, хоть и на вид, и на замашки в виде написания изящных стихотворений — райское начало, сын божий и одуванчик мягонький, неприкосновенный. Будь он в половину так безгреховен, как норовит показаться публике, юноша на него бы руку поднять не посмел, совесть бы с потрохами да посмертно. — Видимо, да, — подъем с пола сопровождается кряхтением задушевным, пошатыванием пугающим, а старший внимания на них не обращает, плетется к выходу и кровь попутно стирает рукавами. Рики не догоняет. Провожает взглядом стан хрупкий, удивляясь ненароком, как не сломал и как позволил себе слабого ударить, а после мысли отгоняет, ибо негоже соперника жалеть, что личную жизнь одним лишь существованием своим портит. К тому же, и сам этот соперник бьет под дых без сожалений, только способом иным. Следующим днем университет скандалом разрастается жгучим. Не первым, разумеется, даже не вторым на неделе короткой, но более весомым, искрящимся в некоторой степени, потому как игра ангела всея универа искрами полнится, а глаза — пеленой соленой. У Сону талант поразительный жалость к себе вызывать: мягкие черты сгладить, губы пухлые поджать, щеки надуть слегка — дело сделано, сердца же окружающих растоплены безвозвратно. Они, конечно, ничего не скажут первокурснику, что руку поднимает, так как и за себя страшатся, однако смирять взглядами будут осуждающими. Не было бы Нишимуре дела до них, да в их числе один-единственный, внимания достойный — родной женский, глубокий. Чжиын гиблым цветком на младшего взирает, а у того в душе бездна образуется. Девушка не смотрит на него более; с Кимом, яркими пластырями обклеенным, к лестнице бредет, намереваясь покинуть пределы знойного помещения, однако останавливается на второй ступеньке, поворачивает голову в сторону провинившегося и приглашает бесстрастно вечером на вечеринку, в загородном доме устраиваемую, приговаривая, что желает рассказать кое-что и ему, и страдальцу, и, в общем, всем приглашенным. Лучше бы он не приходил, понимает. А соперник, что тяжко опадает на том же пороге, кивает с горьким выражением, вытягивая из пальцев длинных сигарету да затягиваясь, впоследствии с непривычки кашлю отдаваясь. И как Рики гадость подобную в рот берет? Впрочем, не важно то совсем, пока в голове чугунной счастливая улыбка и до истерики доводящее «познакомьтесь, это мой новый парень!» сидит, ядом отравляет. Забавно осознавать, что война их бессмысленной была: трещина в ребре, оставленная руками сильными, теряет любое значение, написанные любовные строки хоть сжигай полностью — дела до них нет. А Чжиын в глазах уже не прекраснее розы увядающей, она не романтизируется с пришедшим озарением, теряет былой блеск в глазах ангельских, так как не заслуживает всего того, через что пройти старшему пришлось. И метаний младшего не заслуживает, пускай он с синяками каждое столкновение не уходил, отчего легче с ношей уживался. — Первый раз? — усмехается Нишимура, возвращая собственность и затягиваясь расслабленно. — Ничего, научишься. — И не собирался, — пожимает плечами в ответ. — Было интересно, каково это. Не понравилось. С молчанием оба друг другу в глаза смотрят нелюдимо. Нет между ними ни искр, ни ненависти — пустота сплошная. Одна на двоих. У старшего горечь на языке оседает, но сожалеет он не о потраченных силах, а о том, на кого он их тратил. Младший, в противовес, с мыслями о Чжиын прощается тяжело, из сердца вон выставляет со скрипом, а о прошедшем думает тленно, считает, что мог в сердце чужом засесть намертво, если бы не тратил время на попытки избавиться от ненавистного юноши, вечно ошивающегося рядом. А ненавистного ли уже? — Что, больше без ежедневных «для профилактики»? — с усмешкой гиблой и намеком на привычные акты. — М, — мычит в ответ, от окурка избавляясь — тот в траву летит, и плевать совсем. — Ага. Мы, вроде, в одной лодке теперь. И я уже не ненавижу тебя так сильно, педик. — Поимел бы уважение, — оскорбленно шипит на него Сону, с бетона ледяного поднимаясь, ибо холодно и без того. — Могу поиметь тебя. Нишимуре самому с шутки противно собственной, со своим-то отношением ко всему «нестандартному»; и не гомофоб ярый, ему дела нет, и какого-либо отношения иметь к подобному не хочет, посему избегает фраз провокационных. Только вот ответить на произнесенное иначе проигрышем кажется в голове больной, не иначе, потому с уст неприятные слова срываются с легкостью поразительной — старшекурсник удивленно брови вскидывает. — Не ты ли меня гнобил за то, что я, по-твоему, на бабу похож, и вообще гей латентный? — ожидаемый вопрос. — Ты меня этим все еще бесишь, но раз уж тебя отшили так же, как и меня, то я потерплю, — неожиданный ответ. — Друзьями стать предлагаешь? Ты мне лицо разукрасил вчера, мудила, — романтик к выражениям не совсем цензурным относится с отвращением видимым, но сострить себе позволяет, ибо ситуация располагает к тому. — Ну, ты же любишь миленькие пластыри. Вот, наслаждайся, ты ими обклеен теперь. Тебе идет даже, смотришься не так убого. Сону прибил бы его, гада этакого с ай-кью ниже морковного, но с выдохом усталым руку протягивает, дабы пожать чужую. Что ж, их дружба потрясет университет похлеще, чем сегодняшние стоны отчаяния старшего, желавшего в очередном скандале урвать себе мимолетный титул «победителя». И, что ж, допускаемое потрясение общественности оказалось более великим, нежели кто-либо из зарывших топор войны мог себе представить: направленные на них взгляды не стали сюрпризом, однако ненавязчивые вопросы по типу «ты в заложниках?», Киму адресованные, оказались чем-то из ряда вон выходящим. Юноша отшучивается, улыбаясь миловидно, а у младшего глаз дергается заметно, да челюсть скрипит громко настолько, что и сам Ким тушуется с каждой новой фразой. Нишимура, конечно, поклялся более руки не поднимать, да только рефлексы сами собой над телом берут верх, ничего с ними не сделать за короткий промежуток. У них из общего — ничего, ноль полный. Старшекурсник со спортом на «вы», а алкоголь и сигаретный дым не переносит от слова «совсем»; младшенький же живет университетским футболом, спиртными напитками, как водой каждый третий день жажду утоляет, а вместо одеколона томным табаком сквозит — ему идет, конечно, да только аромат от того лучше не становится. Сону ему о звездах рассказывает ночами одинокими, когда в горе сердца разбитого утопают оба, показывает созвездия, видимые из-под толщи мерцающей огнями столицы, и Рики в ответ смех сдерживает по глупости чужой, так как в небе нет ничего занимательного или привлекательного. Ничего там нет. Но смотрит и вслушивается в голос ласкающий, ангельский и вправду, да теряется в чарах сумерек. Сону ему первое стихотворение читает с чувством неописуемым, а в ответ младший розовые сопли утереть просит, но между делом наваждение сгоняет настойчиво, потому как странно душа искрится с чужого слова, странно ритм сердечный сбивается. Он аромантичен, он ставит действия выше строк бессмысленных, только на вопрос, стоит ли Киму продолжить писать, он бездумно вторит: «да». Да, потому что в этом весь ангел университетский, волосы в персиковый оттенок перекрасивший с неделю назад под очередным насмешливым «педик». Да, потому что Нишимура может обманывать себя сколько угодно, может путать разум собственный раз за разом, но то, что внутри таится, не обведет вокруг пальца. Младшему дела до Чжиын нет уже никакого, и даже когда она, плаксиво на пороге квартиры стоящая, уповает на помощь после громкого расставания, Рики ее не обнимает, как прежде, не шепчет успокаивающие фразы, поглаживая по спине — он смотрит в душу леденящим взглядом, и только пропускает, дабы чай налить и номер набрать подруги близкой, ибо телефон у девушки разбит вдребезги. Перед глазами любовь не стелется, в ушах никакого свиста, в мыслях нежного оттенка макушка и солнечная улыбка. И это настораживает. Все чаще младшекурсник на мысли себя ловит, что юноша перед ним, тот самый, соперник бывший, которого он в углах зажимал и тело красил глубоким фиалковым, симпатичный не на шутку: лицо у него с чертами мягкими, глаза цвета янтаря раскаленного, а разрезом исконно лисьим похвастаться могут, пробирающим до мурашек. Подобные думы в замешательство приводят, раздражают даже, потому как считать девушку привлекательной нормально совершенно, а вот мужчину — нет, совсем нет. По крайней мере для японца, что воспитан стандартами жесткими, да товарищами по единоборствам, что о однополых парах отзываются, как о грешниках, жизни недостойных. Он им не вторит, нет, ненависти не ощущает жгучей, однако собственное влечение к человеку того же пола принять не может, отторгает всем естеством. Сону же цветет и пахнет с каждым днем все больше. Вот уж весна наступает незаметно, их дружба перестает волновать окружение; девушка же, когда-то владевшая сердцами пылкими, исчезла словно бы — не замечает никто ее выкрашенных серебром волос и космических глаз. Ким, говоря об изменениях, странно смотрится в кругу общения нишимурском со своими викторианскими блузами и исключительно нежными оттенками в образах, да только принимается всеми с любовью — Джейк особенной отличается, как прилип с первого дня знакомства, так и не отлипает, в то время как Рики смотрит на них нечитаемо и губы в тонкую полоску сводит в задумчивости. Боится, что друг близкий в пучину гомосексуальную сиганет, смеется ангельский, но младшему не смешно отчего-то, криво на душе совсем. Игнорирование эмоций никогда хорошим не заканчивается, вторит Джеюн, когда расходятся все, а сам он Нишимуру проводит до квартиры небольшой. Тот делает вид, что не понимает, к чему данная фраза, и уж точно не позволяет завидеть удивление в глазах собственных, но Шим продолжает и без того: — Ты же знаешь, что сильным чувствам покорно все? — между делом спрашивает, казалось бы, не намекая ни на что, да пищу для размышлений оставляя. — И возраст, и личность, и даже пол. Нет ничего плохого в том, чтобы открыть для себя то, чего не испытывал ранее. Рики над ним насмехается откровенно, толкает в плечо и прогоняет со двора родного, но в душе, где-то глубоко под ребрами, впитывает мудрость чужую — прав ведь. И даже если принять тяжело, даже если от осознания противно становится, пересилить себя и быть счастливым звучит гораздо приятнее, чем игнорировать невыносимое с некоторых пор. У Сону в руках снова книжка записная, пополнившаяся с ночи очередными строками художественными, и в этот раз Нишимура не смеется в конце, как то было всегда, он не кидает грубое «как девчонка» — он наклоняется аккуратно и губами обветренными к блеском липким измазанным притрагивается. В этот момент звезды, ранее не значившие ничего, новыми красками играют в небе чернеющем, а лепестки опадающие не кажутся чем-то неприглядным, они искусством настоящим видятся, картины рисуют, описанию не поддающиеся. Младший слеп, знает он, и впервые глазами видящими в красоте мира окружающего утопает. Впрочем, мир для него ныне сконцентрирован в точке одной-единственной, имя когда-то ненавистное носящей. — Эй... — с выдохом шепчет в губы старший, но закончить ему не дают — вновь прижимаются неназойливо; так, чтобы оттолкнуть мог, если захочет того. Киму хочется, у него голова кругом идет, да только тело к касаниям тянется настойчиво, и юноша ему сдается моментально: навстречу нежности непривычной жмется. Рики фейерверки пред глазами считает, звездам, любимым старшим, молится неустанно, пока устами сминает облюбленные — в этот раз он признается самому себе, что действительно облюбленные, засевшие в голове наглухо. Они разные совершенно, а противоположности, верил он, не притягиваются; прошлые они — враги бывалые, делившие одно чувство к одной личности, устраивавшие скандалы и драки; настоящие они — нечто большее, нежели когда бы то ни было, нечто, что к будущему не готово совершенно, но тянется к нему, как к оплоту спасительному. Нишимура целуется умело. Кусается и лижется, как кот ненасытный, не дает и шанса избежать участи быть задушенным сладкой пыткой, в то время как Сону отвечает запоздало, неуверенно совсем, ангельски-невинно, но принимает все, что ему дают, и мгновения не упускает, недостаток кислорода на тягучее «потом» оставляя. — Не ты ли меня педиком называл? — грудь вздымается беспрестанно, пока старший улыбку прячет в словах провокационных. — С кем поведешься, от того и наберешься, милый, — сладко шепчет в ответ, в поцелуй новый завлекая игриво. С той ночи времени немало проходит, проводимого в размышлениях очередных: если младший мировоззрение перестраивает скрупулезно, литературу читает разную, в попытках найти себя нового, то старшекурсник в чувствах утопает, через край хлынувших, пишет, как привык, эмоцию каждую вкладывая в строки собственные — и песни, и стихотворения, и на музыку накладывает, и в а капелла пробует. Первым делом, когда Рики силы в себе находит и принимает собственное положение окончательно, он отношения романтические Киму предлагает на глазах у всего корпуса. И сам романтик, и присутствующие в шоке немом прибывают, а как Сону соглашается слезливо, повисая на плечах чужих, так у наблюдающих глаза выкатываются, пока челюсть целует плитку растоптанную. Они всегда умудрялись становиться центром внимания университетских сплетников, самые обсуждаемые новости по определению были связаны с кем-то из двоих, но в этот раз их перфоманс не забудется ни за месяц, ни за два — до окончания учебы припоминать будут, смотреть, как на зверушек в зоопарке. А их отношения и вправду с зоопарком сравнить можно, пускай слово «цирк» уместнее бы в описании смотрелось — сперва собачились, затем сдружились, сейчас же роман страстный крутят, не скрывая совсем. В мире многое непредсказуемо. Нишимура старшего на руках заносит в квартиру по привычке. Их прошлое, умещающееся в пяти страницах текста художественного, не тяготит и не пугает: старший простил каждую ссадину и каждый синяк, младший, вину искупить пытавшийся, умиротворение желаемое обрел лишь с помощью рук ласковых на щеках. Сейчас они не «враги в прошлом», они всего лишь пара возлюбленных, что открывает новые горизонты рука об руку — и плевать, что противоположности очевидные. Они принимают недостатки друг друга и уважают предпочтения, даже если они не сходятся совершенно. — Что на ужин сегодня? — Рики за ухом целует, хихиканье тонкое вызывая, и талию сжимает сильнее лишь. — Если ты не отпустишь меня — ничего! — в ответ растягивается в улыбке Ким, с трудом, но в объятиях все же разворачиваясь лицом к возлюбленному. — Ну, почему же, — игриво совсем, — я ведь в таком случае тебя съесть могу. — Боже, Нишимура, ну что это такое! Не быть тебе романтиком, не быть. Пускай уже, придумаю что-нибудь, младшекурсник-переросток, — голос у ангела все такой же мягкий, да свинцом раздражения напускного наполненный. — Я не шучу, хен. Я хочу тебя. Улыбка с лица миловидного сползает медлительно, пока уверенность в глазах чернильных с головой накрывает, и шанса отшутиться не предоставляя. Сону бы отказаться, да у самого желание с недавних пор в горле сидит, заглушаемое стуком сердца громким, страшно потому что — то первый раз у них, волнительный самый. И если Рики имел какой-либо опыт, пускай и с девушками легкого поведения, то у Кима за спиной лишь учеба непрерывная и недостаток времени на любого рода отношения. Младший и понятия не имеет, что партнер его, двадцати двух летний красавец, зеленый совсем, девственностью похвастаться готовый, но отчего-то боящийся реакции. — Слушай... я не думаю, что... — Я пойму, если ты не хочешь. Я готов ждать, Сону, к тому же... — Дело не в этом! — перебивает его старший, нервозно ногтями наманикюренными впиваясь в нежную кожу. — Просто, Рики-я, понимаешь... это у меня первый раз. Признание комканным выходит, а сам юноша взгляд поднять не решается — не по себе после сказанного. Если бы поднял, решился таки, встретился бы с удивлением секундным, впоследствии в блеск лихорадочный превращающимся постепенно. Нишимуре, черт возьми, услышанное нравится до одури; нет, он бы не возражал, будь у его возлюбленного хоть десятки партнеров за спиной, но бытие первым ощущается по-особенному, сладкой истомой ложится на сознание и не отпускает. Младший крепче его прижимает к себе, тело хрупкое оглаживая ладонями мозолистыми, и на руки поднимает в очередной раз за день, дабы в опущенные глаза заглянуть собственными. Посмеивается, когда цвет лица чужого с персиковыми волосами сочетается в идентичности. — Я буду аккуратен, — шепчет в самые губы, целует пленисто. — Сегодня небо звездное неимоверно, так не хочешь ли ты, Ким Сону, стать моим под их свидетельством? — Дурак, — смеется. Ночь и вправду волшебная. Шторы не сдернуты привычно, и лунный свет на коже жемчужной смотрится помыслом художественным; юноша смущается под взглядом пронзительным, прикрыться норовит, но не позволяют ему, руки за запястья перехватывая одной ладонью. Старшекурсник, сравнивая их, теряется невольно, потому как Рики спортивный, кичится мышцами стальными, загорелыми слегка, а сам он — миниатюрный словно бы, молочной мягкостью привлекающий. Ноги его, бедра точнее, зефиру подобны, талия, та самая, «феминная», как смеялся прежде младший, в руках как никогда правильно смотрится, словно создана для них была. Сону идеален, понимает Нишимура, и снова мысленно бьет себя по щеке, вспоминая все едкие комментарии, когда-либо отпущенные. Россыпь родинок на теле уста горячие дрожью приветствует, а Ким, смущенный реакцией собственной, глаза жмурит. Целующий и веки со смешком добрым ласкает, носом впоследствии по шее ведя — знает, что без отметин ярких, ибо ангел со званием попрощается мгновенно, и все же не сдерживается, кожу всасывает под писк пораженный. — Ники, — прозвище срывается с уст неудержимо. Все он знает, все осознает, да не останавливается в желании пометить тело любимое. Хоть действия его нежные, аккуратные, как и обещалось, но под пальцами на бедрах синева образуется неприятная, Рики проклинать себя будет позднее, а под губами — бабочки краснеющие, прилетит за них утром следующим, и не важно. Он все вытерпит, лишь бы с Сону в руках своих. Не такого он ожидал при поступлении, не о таком он думал, когда девушке с именем забытым подкаты любимейшие перечислял, но вышло все образом наиудачнейшим. Потому как стонет Ким незабываемо; он сам по себе незабываемый, справедливости ради, но в данной ситуации его ангельский голос кружит настолько, что улетучивается все иное, ранее существовавшее и волновавшее. Нишимура в нутро одним пальцем скользит всего, в прогретой смазке испачканным, а старший заходится в голосистости, сжимается невольно, но с поглаживаниями мягкими постепенно расслабляет мышцы, оседает на простынях мокрых распаленным нервом — полыхает, где бы не тронули ладони умелые. Второй палец реакцию вызывает менее яркую, но в глазах, Ники читает по ним, болью сквозит непривычной. Юноша губы поджимает. — Хен, тише, — шепчет, целует, гладит. Его хен, знает, тише не может, но в покорности старается внимание перенаправить в русло другое, приятное более. Не больно ему, ничуть, а вот возбуждение возрастает в геометрической прогрессии, оно заслуживает того, чтобы быть утоленным способом из самых любовных и искренних: в конце концов, не сексом они занимаются, а любовью. Чистой и искрящейся. А ради любви можно пойти на жертвы, во имя любви боль никакая не страшна. — Я готов, войди, — Сону извивается в руках сильных, змеей в спине выгибается, да продолжает: — Я хочу тебя, ну же. Не робей, я буду в порядке. Рики, признаться, не верит фразе последней, однако под грузом собственного неудовлетворения просьбам слезливым вторит — натягивает резину склизкую на орган, предсеменем сочащийся да подрагивающий от перевозбуждения, и медленно надавливает, растягивая стенки припухшие под напором. Член — не пальцы, с ним дела сложнее обстоят, а Ким, пускай и настаивает на своем, но плачет истерично, ощущениями распаленный, ведь тяжело, болезненно. Нишимура остановиться хочет, дать заднюю, так как наблюдать за мучениями невыносимо, только ангел с ухмылкой горькой впивается ногтями где-то у лопаток, вынуждая оставаться на месте. — Входи уже полностью, дурак. Не заставляй меня жалеть. Молчание затягивается, прерываемое всхлипами жалкими и дыханием тяжелым, но в итоге младший сдается желанию чужому, дальше скользит послушно, поцелуями очерчивая и линию подбородка, и кадык выделяющийся, и плечи покрасневшие. Внутри жарко, узко и умопомрачительно. У Ники из желаний только самообладание к черту послать да к животному темпу сорваться, только тело под ним скулит жалостливо, волнение в груди порождает, и он уже не уверен, что было хорошей идеей предлагать подобное Сону, солнечному и яркому, не готовому к пронзающим ощущениям. И тем не менее, старший ничего плохого не видит — он терпит стойко, глаза закатывает, а как легче становится, утихает понемногу пожар, так кивает в здравом рассудке едва ли. Первый толчок неприятный, выражение лица с потрохами выдает, но далее мучений все меньше и меньше в лисьих глазах, а удовольствия, наоборот, больше и больше. Стонет громче, раскатисто и тонко, изящно так, как только он умеет, а Рики с этого ведет сильнее гораздо, он темп себе позволяет ускорить, а там и на желаемый перейти, который воздух из обоих выбивает. Целоваться и кусаться оказывается тяжело, пока жар в груди сковывает легкие, но возлюбленным дела до тяжести никакого; страстные и распаленные, они сталкиваются устами, языками, порой несдержанно о зубы ударяются, что вызвало бы смех в любой иной ситуации. Их любовь такая и есть — искристая, дикая слегка. Сону первый в оргазме заходится, пальцы на ногах поджимая и колени блаженно сводя, а спустя несколько толчков беспорядочных и Нишимура гортанно рычит, в последний раз вбиваясь в податливое тело. Валится рядом бессильно, презерватив не завязывая даже, просто откидывая к полу. — В небе нет ничего занимательного. — Опять начинаешь? — закатывает глаза Ким из последних сил. — Ничего в нем не было, пока я не встретил тебя. Звезды прекрасны, только когда я с тобой. В любви много непредсказуемого.