Рот на замочке

Дверь поддается сразу — Арсений не закрыл ее на щеколду. Хотя мог — из вредности, чтобы Антон ночевал на диване. Он скидывает одежду еще в общей комнате блока — вешает на единственный пустой крючок куртку, стягивает замызганные уличной грязью кроссовки и сразу идет в спальню. Она темная, потому что Арсений дрыхнет, — только тяжелые занавески чуть приоткрыты. Антон успел вернуться до закрытия общежития — думал еще, что сгоняет в душ, но силы есть только на то, чтобы свалиться безжизненной массой спать. Бля. Теперь хочется чихнуть. Антон прикладывает палец к носу, приоткрыв рот, и ждет, пока этот порыв пройдет. Переносица чешется, на языке собираются слюни, и Антон уже думает, что пронесло, но не успевает и моргнуть, как все-таки чихает. Замирает. Смотрит на кровать у окна. Арсений вроде бы не шевелится — спрятался в коконе. Он Арсения этого знает три месяца, и у него есть два правила — не мусорить и не будить его, если он дремлет после пар или спит ночью, а Антон возвращается «хрен знает откуда». Антон предпочитает об этих правилах не помнить, потому что Арсений забивает на главный принцип Антона: не доебываться с душнильскими комментариями. А его прямо распирает каждый раз от желания Антону насолить — молчать не умеет. Уже шагнув к собственной постели и скинув с нее вещи, Антон вдруг слышит: — Я надеюсь, мне это снится, — у Арсения сипло-сонный голос, а еще хрустящее постельное белье, которое он перестилает просто постоянно, — иначе я не понимаю, почему ты… Он замолкает. Антон уже думает, что обойдется без нотаций — и без «будь здоров», вот как так можно, Антон же теперь может умереть, — но Арсений бубняще договаривает: — Почему ты опять мешаешь мне нормально спать. — Спи-спи, Арсюш, тебе все снится. Антон не сдерживает смешок. Подшучивать над Арсением все еще так же весело, как и в сентябре, когда он был в режиме «ща мы станем друзьями», и так же угарно, как в октябре, когда они в итоге не сошлись — ни характерами, ни привычками, ни взглядами на то, как должен проходить день и когда лучше ложиться спать. Блядь, Антон до сих пор в ахуе: они даже из-за этого как-то раз посрались — потом Арсений бросил в него подушкой, зарядив Антону в живот. Нападение, которого никто не ожидал. — Утром тебе не жить. — Ой, да закройся, — смеется Антон, переставая говорить шепотом. — Ты щас в своей глубокой фазе сна любимой, смотри сны и не обращай на меня внимания. Арсений что-то бормочет в подушку, практически целиком накрытый одеялом, но у него торчат голые пятки — свисают с края кровати. Возле нее лежат белые тапки, в темноте выглядящие как две бесформенные лапы, которые сцапают нахуй, если посмеешь остановиться хотя бы в метре от них. А комната у них сама по себе небольшая — прямоугольная, с дверью ровно посередине, и Арсений как-то сказал, что прочертит границу, чтобы Антон, «не дай божé», не начал свинячить еще и на арсеньевской половине. Антону кажется, что у Арсения стукающееся об потолок ЧСВ, а еще нет чувства такта, даже если он пытается доказывать, что проблема в Антоне. Конечно, он великое зло, рассеиватель крошек от анакома, гремучий разбрасыватель носков возле кровати, подлец, посмевший затыкать Арсению рот. У Антона ничего не «валяется». Он так и говорит Арсению уже который месяц: — Я лучше знаю, как мне лучше, — и улыбается ему, зная, что Арсений бесится с этого еще сильнее, — и я в курсе, где и что у меня лежит, так что это не бардак. Арсений легко загорается — Антон иногда думает, что ему просто скучно постоянно учиться (он едва ли куда-то ходит), поэтому Антон — это изи-мишень. С постели падает зарядный блок и стукается об что-то лежащее на полу. Антон поднимает его и ставит телефон заряжаться, еле отыскав розеточные дырки в темноте, — тот был на последнем издыхании с жалкими пятью процентами. Арсений, кажется, рычит. Антон зевает и никак на это не реагирует. Перед тем, как заснуть, думает, что мог съехать от Арсения этого в первые две недели сентября — сейчас это сделать сложнее, потому что едва ли найдется свободное место на их этаже или кто-то захочет поменяться. Антон бы сам не менялся — все только привыкли к родным тараканам, ободранным и потемневшим от соприкасающимися с ними кроватями обоям и людям в блоке. Антон привык ко всем — к Сереге с физфака, Диману с медфака. У Сереги есть два геймпада, которые они подключают к ноутбуку Антона, а Димка любитель порубиться с Антоном в Фифу — так и живут. К Арсению — со всеми его выкрутасами, доебами, занудствами — тоже привык, но, если бы можно было по щелчку пальцев, например, начать жить с Макаром с третьего курса, Антон бы вряд ли задумывался.

***

Пахнет дождем, сыростью. Ветер бьется о металлические решетки на открытых окнах. Антон не видит этого — только слышит, определяет по четкому звуку стучащих по карнизу капель. Все заранее бесит. Надо заорать «поднимите мне веки», но Арсений, который как обычно шаркающе расхаживает по комнате перед парами, может воспринять это буквально и порвать ему лицо. Что ему мешает испортить Антону настроение еще сильнее. — Ты нахер окна открыл, — переворачивается на спину Антон и накрывает глаза рукой, — у меня жопа отмерзла. Одеяла не греют: Антон как чувствовал, что нужно было с собой из дома привозить собственный плед, тяжелое ватное одеяло и — желательно — всю комнату целиком. — Хорошо, что не писька. Вот, блядь, неугомонный. Кажется, Арсений садится за стол: по полу проезжаются ножки скрипящего деревянного стула. — Тебя так волнует она? Антон, еще толком не соображая, ожидает предсказуемое: — Как может волновать то, чего в принципе не существует? И показывает Арсению фак, вскинув другую руку из-под одеяла. Арсений больше ничего не говорит, значит, уже восседает за рабочим столом — и еще к Антону приебывается, что тот мусорит, хотя сам по утрам всегда ест только в спальне почему-то. Он находится к Антону спиной, поэтому, когда тот еле-еле разлепляет глаза, видит прямую спину, чуть наклоненную голову и шевелящиеся над плоской тарелкой руки. Он даже ест в тишине всегда. Просто пиздец. Антон звучно зевает и, приподнявшись на кровати, захлопывает со стуком форточку, чуть не свалившись. Становится тише. Из общей комнаты не доносится ни звука. Антон не удивится, если пары Арсения начнутся только часов в десять, но он решил встать уже сейчас, чтобы подоставать его. — Приятного аппетита, соседушка, — не затыкается Антон, потому что ему нравится Арсения бесить, этого не отнять. Тот никак не реагирует, и Антон, разглядывая чужой лохматый затылок, потому что это единственное темное пятно на другой половине комнаты и у Антона не болят глаза, бросает: — А у тебя на столе крошки. — Ты столы перепутал. — Арсений кладет какой-то мудреный бутерброд обратно на тарелку и проводит ладонью по плоской поверхности, на которой нет ничего, кроме какой-то книги и планшета в темно-синем чехле. — У тебя спросонья не получается понять, что мое, а что — твое. Твое, — Арсений оборачивается, кривит губы, — то, что воняет и покрывается плесенью. — Не трогай мой сыр. Никакого сыра нет — но Антон еще сонный, поэтому единственное, что ассоциируется у него с плесенью сейчас, — это сыр с плесенью, который он терпеть не может. В пицце еще норм. — Корми-корми тараканов, — бубнит Арсений и медленно откусывает от бутерброда, — они тебя ночью как-нибудь утащат и унесут к себе в логово. — Они хотя бы не выебываются. По фактам все делают. — Вот и живи с ними, раз тебе так нравятся они. У Арсения явно какой-то пунктик на «последнее слово за мной», потому что Антон не помнит, чтобы тот хотя бы раз замолчал и отвалился от разговора, как грязный мокрый лист — от толстой подошвы кроссовки. Антон снова ложится в кровать, накрываясь одеялом практически до подбородка. У него пары начинаются только в двенадцать утра, но пойдет он, наверное, только на последнюю — которая ближе к вечеру. Единственное, что вызывает в нем разговор с Арсением сейчас, — это голод. Он нормально не ел со вчерашнего обеда, а Арсений так аппетитно уплетает за обе щеки какой-то навороченный бутерброд, что Антон, причмокнув, медленно проговаривает: — Сделаешь мне такой же бутер? — Мечтай. — Да, я мечтаю о нем. Как я мечтаю о твоем бутерброде… Арсений издает лаконичное: — Фу. А Антон отворачивается к стене, подгибает колени и надеется заснуть. К явному ощущению голода добавляется желание сказать что-то еще, может, поддеть — потому что сегодня утром они явно сдают позиции, особенно Арсений, который даже ничего не сказал о том, что Антон повесил на неработающую холодную трубу возле двери мокрые носки. Скоро, если Антон забудет их убрать, они могут сопреть. Тогда Арсений не промолчит точно.

***

Не мусорить и не будить. Антон эти слова не переваривает — особенно голосом Арсения. Сейчас он сидит с Серегой на двухместном диване, о чем-то с ним от души душевно в душу базарит, но, когда Антон только-только возвращается в общагу, голодный, потный и уставший, сразу выключает режим «ми-ми-ми, я такой хороший» и врубает гребаного киборга-убийцу. Сережа вылупляется на них так, словно они все вокруг ебанулись. Из-за того, что общая комната очень маленькая и больше похожа на коридор, чем на реальную комнату, кажется, что их скоро сдавят стены. — Спасибо, что сделал то, что я просил. — Че? — отвлеченно спрашивает Антон, случайно роняя куртку — прямо в подтеки от кроссовок. Слышит арсеньевский вздох, переводимый во что-то типа «вот бы и ты в этой грязи повалялся, как свинья на ранчо». Желчь полилась бы из него как вода из-под крана со сломанным смесителем, если бы Арсений не сдерживался. — Когда тебя долго нет, — начинает тот, не смотря на Антона. Сложенные руки на груди, задранный покусанный нос, этакая фифа — и взгляда не бросит, — в комнате становится заметно чище. Да и воздух такой, знаешь, приятный. — Ага. Спасибо за информацию. Антон, решив, что куртку все равно уже не спасти, оставляет ее на полу: теперь надо идти смотреть, свободна ли одна из двух стиралок на этаже. Он бы не занимался этим, если бы утром — суббота, нахуй, день чудесный — не надо было идти на смену. Куртка у него всего одна. А бегать, как он однажды бегал за сигами, в одной толстовке, когда постоянно льют дожди, он больше не будет — хватило опыта с насморком и последующим першением в горле. Антон вспоминает, что это, несмотря на все, были лучшие дни его общажной жизни — Арсений толком его не трогал. Один раз даже чай ему налил. Все молча. Антон сначала думал, что это вообще не Антону, пока Арсений, не отрываясь от планшета, в котором что-то активно печатал, не пробурчал, что все остынет. А теперь он стреляет в него потемневшим взглядом — злится непонятно на что. И что, что Антон вчера засунул под кровать упаковку от «Читоса» и жестяную банку энергетика — уже четвертую за неделю. Арсению-то Антон не мешает: хочет он жить как при параде — пусть живет. — А че он так взъелся на тя? Серега спрашивает это, только когда все уже расходятся спать. Все — это свалившийся от давления Дима и подозрительно молчаливый остаток вечера Арсений. Только пятки в его этих дурацких белых тапочках сверкали, когда он внезапно решил отчалить. Антон плещет в полосатую кружку почти остывшей кипяченой воды из чайника, выпивает ее и пожимает плечами. — Бешу я его. — А. — Сережа закрывает малютку-холодильник, вытащив из него длинную сосиску в оранжевой обертке. Антон ставит кружку у тарахтящей раковины и громко зевает, потягиваясь. Серега вскользь, уже собираясь уйти к себе в комнату, говорит: — Это его кружка. Антон потирает закрывающийся глаз. Смотрит на пузатую кружку, на краю которой виднеются капли воды. Почему-то зависает, потом — обернувшись — быстро прополаскивает ее под водой. Чтоб не верещал потом.

***

Обычно Антон приходит позже Арсения — из-за работы или из-за попыток жить хотя бы какую-то социальную жизнь, пока его не съели семинары, которые хер пропустишь, или декабрьская сессия: до нее больше месяца, но Антон уже на обороне. Год назад, на первом курсе, Антон трясся — поджилками, руками, животом, головой — но сейчас уже чувствует себя увереннее. Тогда он не жил в общежитии. Обычно — Арсений либо готовится ко сну, либо чем-то занимается: громко клацает на планшетной клавиатуре или читает под приглушенным оранжевым светом крутящейся лампы. Обычно он спит головой к окну, но при чтении переворачивается — чтобы хотя бы что-то видеть, так как лампа-то на столе стоит. Арсений — почти терпимый сосед, если бы только умел держать рот на замочке. Он носит смешные пижамы, никогда не снимает тапочки — бесят, блядь, такой он весь хороший чистюля, ни одного пятнышка нигде нет, — если не лежит в постели, и имеет дурацкую привычку проговаривать шепотом что-то из своих книжек. Антон сказал ему не бубнить один раз. Сказал замолчать — во второй. Заткнуться — в третий, а в четвертый психованно выдернул у Арсения из рук планшет, потому что Антона бесит-бесит-бесит, что Арсений часто игнорирует все его «просьбы» и что даже бровью никак не ведет. Охуенно устроился. В последнее время он больше смотрит видосы — в Ютубе или рилс, а еще — позже ложится спать, поэтому Антон уже давно его не будит. Молча заходит в комнату, раздевается, вешает на стул мокрое полотенце и ложится спать, не обращая внимания на Арсения. У него подсвечивается бело-синим цветом лицо и виднеются выглядывающие из-под — теплого, собственного, Антон знает — одеяла руки, шевелящиеся каждый раз, когда он листает видео дальше. Антон завидует — но молчит. Язвить по ночам хочется меньше, потому что с каждым днем усталость накапливается все сильнее и сильнее, а времени нормально отдыхать нет. Сейчас он бы с радостью перекинулся парой фразочек с Арсением. Он явно приятнее — мозг глючит от этого сочетания слов, — чем грубящие Антону на кассе выдачи люди, не умеющие подождать хотя бы минуты три. Антон уставляется на себя в зеркало на арсеньевской стороне комнаты. Он притащил его пару недель назад в коробке, а потом вместе с деятельным Сережей собирал. Антон пошутил, что Арсению не хватает фронтальной камеры, чтобы любоваться собой, но Арсений ничего не ответил — снова проигнорировал, что было на него не похоже. Антон думал, добивать собственную шутку или нет, а потом заткнулся — уставился пустыми глазами куда-то Арсению в спину, пока он наклонился над Сережей. Арсений шаркал тапочками по полу, много говорил и вообще не смотрел на Антона. Сейчас — его в комнате нет. Антон оглядывает постель напротив — ни единой складки, плед не съезжает, подушка в светлой наволочке лежит полубоком, как обычно заправляют кровати в детском саду, с торчащим уголком кверху. Рабочий стол просто пустой. Антон садится на кровать, расставив ноги, и водит ногой туда-сюда. Под ступней — какие-то крошки. Арсений, если бы наступил, сказал бы, что это ужин для любимых антоновских тараканов. Предсказуемость его доебов уже становится забавной. Но все еще бесячей, Антон не отрицает. Он наклоняется, собирает крошки пальцами, надеясь, что его ни один рыжий или коричневый усатый дружбан не утащит под кровать. Никого вроде бы нет: под кроватью Антон видит несколько банок от энергетиков и одинокие черные и серые носки-одиночки, потерявшие пару. Антон тоже без пары — ему вроде бы и не надо. Времени нет ходить знакомиться. Иногда, конечно, хочется чего-то… но Антон справляется. Он заползает под одеяло, кутается в него, чувствуя себя упавшим на спину большущим жуком, и пробует сразу заснуть. Не получается — ни через пять, по ощущениям, ни через десять минут. В телефоне делать нечего: мозг уже болит от одинаковых заедающих мелодий, двух игр и бессмысленных переписок в общажной беседе. Арсений, наверное, куда-то свалил. Ну и пусть пиздует. Антон накрывается одеялом с головой, только нос высовывает, чтобы было чем дышать. По асфальту — окна их комнаты выходят на небольшой двор, в котором было классно зависать по вечерам, пока не сильно холодно — начинает биться дождь. Он, наверное, мазохист. Антону нравится, когда идет ливень, но только когда сам Антон прячется в комнате — кто-то ему когда-то говорил, что, если так, значит, дождь он на самом деле не любит. В животе кувыркается странное чувство. Антон не понимает, чем оно вызвано, и просто хочет поскорее вырубиться — завтра он собирается на все пары. Общая комната сотрясается от звука хлопнувшей двери. Антон приоткрывает глаза, глядит в темноту — видит только пол, застеленный едва заметным отсветом от фонарей на улице, и то, как кто-то включает в блоке свет. Затем — выключает. Дождь усиливается. Антон надеется, что этот дурак, шляющийся непонятно где, не решит открывать окна. С другой стороны, это может быть его коварный план — чтоб Антон начал замерзать до смерти и сбежал от него куда-нибудь. Не дождется. Антон перестает возиться, скукоживается от холода и слышит: шарканье, скрип половиц. Щелкает приоткрывающаяся дверь. Антон видит, как Арсений заходит в комнату. Длинная, растекающаяся по полу тень. Он кладет на стол телефон, и только здесь Антон обращает внимание на то, что Арсений без привычной цветастой пижамы — в одних трусах, обтягивающих зад. И в тапках, конечно. Как без них. Он, видимо, даже не понял, что Антон в комнате. Его лица не видно. Антон касается взглядом его щиколоток, круглой пятки, приподнятой над тонкой белой подошвой, косой линии на голени, смешной, торчащей коленки. По мыслям проплывает то же странное чувство — Антон ощущает себя полоумным. Смотрит: Арсений дергает ногой, зевает, прикрывая рот, и наклоняется над столом, что-то тыкая в телефоне. Антон ведет носом — пахнет шампунем и мятной зубной пастой. Арсений не вызывает ни раздражения, ни желания подъебнуть — возможно, дело в том, что он молчит и ведет себя так, как вел бы себя, если бы Антона не было рядом. Кажется, что Антону нельзя за ним наблюдать. Он улыбается уголком губ. Старается дышать тихо, не двигаться, хотя правая нога уже затекла и хочется поменять положение. Арсений наклоняется еще сильнее над столом, что-то бормочет себе под нос, и Антон скатывается глазами по его плечам, по сведенным лопаткам, по прогнутой голой пояснице. Херня какая-то. Антон медленно приподнимает одеяло, высовывает из-под него голову. Арсений ведь даже не посмотрел в его сторону — сразу уткнулся в телефон. Из него и звука не доносится, поэтому Антон без понятия, что он там делает, да и не волнует его это особо. А вот Арсений почему-то волнует — Антон так себе и говорит: отвернись и забей на него хуй, но хуй не забивается — а вот взгляд к Арсению приколачивается. Тот выглядит задумчиво. Вскидывает голову, трет подбородок, чуть разводит локти — теперь они наклонены под углом. А еще зачем-то стоит на носках, и у него шевелятся пальцы ног: это единственное, что у Антона получается рассмотреть, пока он вглядывается вниз, в полумрак, в теневое место под столом. Дождь звучит приглушенно — постукивает каплями по карнизу, заливает лужами общажный двор, заполняет пустые круглые клумбы. Антон уверен, что там сейчас озеро — земля неровная, почти холмистая, поэтому завтра спасут только резиновые сапоги. А Арсений бы, наверное, и на улицу в тапочках своих поперся, если бы не боялся их хотя бы немного запачкать. Антон не понимает, какого хуя он начинает злиться. Лежит и злится. Смотрит на длинную ступню, упрятанную в тапку, на шевелящуюся щиколотку, на эту тонкую косточку и злится — как идиот, даже не осознавая причины. Между мыслей проскальзывает белый шум. Антон сглатывает, сдвигает ногу. Арсений не слышит — переворачивает телефон экраном вниз, потягивается, вскинув руки чуть ли не к потолку, и шагает в сторону кровати. Антон уже думает, что он ляжет спать, но тот садится перед тумбой, открывает ее и мгновенно достает оттуда какие-то проводки. Когда он сует их в уши, Антон делает логичный вывод: наушники. Интересно. Блядь, если он сейчас будет дрочить, Антон не… Арсений залезает с ногами на кровать — вот и рухнула империя идеально заправленной кровати, вот и сказочке конец — и дотягивается до телефона. Антону все еще кажется, что ему нельзя за Арсением вот так наблюдать. Сам бы он пиздец разозлился, если бы узнал, что Арсений в крысу на него вот так смотрит. Сначала бы до усрачки перепугался, а потом разозлился. Арсений снова слезает с кровати, подходит к шкафу — босые ступни, тапки около кровати — и что-то оттуда достает. У него в руках телефон, а в ушах — белые проводные наушники, но он вроде бы еще ничего не включил: шумоподавления у них нет, поэтому все всегда слышно. Антон хочет спросить: ты совсем долбоеб? Ты реально собрался дрочить, хотя даже дверь не закрыл? А если я приду? Прямо, блядь, с ноги. Антон тихо шипит и, усевшись на кровати, горланит: — Арсений, как твои дела? Он хотел запеть «Он тебя целует», чтобы напугать его сильнее, но решил не испытывать судьбу — хуй этого Арсения знает, еще грохнется тут в обморок. Ладно, эта идея тоже была плохая. Это Антон уже потом понимает. Когда Арсений от страха дергается, визжит и оборачивается. Глаза — такие огромные, что Антон застывает. Чувствует, как мышцы лица сжирают тень от дурацкой улыбки. — Ты что, блядь, придурок! Он даже не спрашивает. Вдруг подскакивает и застывает над ним. Пересек границу. Антон прячется под одеяло, но Арсений не дает — дергает его за край, стоит над ним, злющий, испуганный, взбудораженный. Уже без наушников — проводки виднеются в сжатом кулаке. — Ты идиот! Я чуть кони не двинул! — Не двинул же, — выдает Антон настолько тупую фразу, что сам же себя за нее гнобит. — Это ужасно отвратительно, как так вообще можно пугать, — чуть не задыхается от злости Арсений, так и не отходя от антоновской постели. Антон думает, что, если он сейчас встанет и будет выше Арсения, того это никак не остановит, — у меня слов нет, как мне хочется… — Ну ебани, если хочется. Арсений открывает рот. Его губы округляются, затем — стягиваются в тонкую полоску, и в глазах трещит злостный пепел. — Не хочу руки марать. — Он закидывает голову. — Пиздец просто, какой ты придурок. Таких надо еще поискать. Антон натягивает одеяло до подбородка, утыкается взглядом Арсению в живот — вдруг замечает, что у него под пупком и на груди вообще нет волос. Нормально. В мыслях — только это слово, но в животе что-то снова переворачивается кубарем, и Антону это вообще не нравится. Он пытается вызвать в себе злость, но нихуя не приходит — только внезапно: стыд. Антон не успевает спрятать его — он заползает на лицо, опускает уголки губ, сводит ему брови, заливает чем-то горячим щеки. Из них двоих сегодня вечером долбоеб здесь только один, и это не Арсений. Хотя тот тоже хорош. Эта мысль догоняет остальные, и Антон чуть выдыхает. Говорит: — А что мне, сидеть и смотреть, как ты будешь надрачивать? Арсений захлопывает рот. — Ты что, совсем крышей своей поехал? Какой надрачивать? Я что, по-твоему, совсем без мозгов? Поток вопросов. Антон сглатывает, пялит на чужой дергающийся кадык. Ощущение, что его прибило давлением, как и Димку в последнее время: в висках начинает шуметь кровь, перед глазами — поволока, и он вообще не понимает, что Арсений, сука, говорит. Он топчется на месте, трет правой пяткой об голень и бубнит, так раздраженно, разгоряченно, точно уже через секунду треснет Антону по затылку: — Да у тебя еще и весь пол в крошках, господи, какая же ты… Дальше — стечение идиотских обстоятельств. Арсений каким-то невероятным образом путается в ногах, спотыкается, а Антон собирается наконец-то встать — чтобы Арсений ушел к себе, чтобы отшатнулся, но. Но, блядь. Он издает крикливый звук и чуть не падает — Антон хватает его за руку и тянет на себя. Мозг — отключенный, отлетевший, отказавшийся от работы. Арсений мог грохнуться на пол, он почти вывернул ногу, но Антон успевает. Сука. Теперь его лицо — краснющее, растерянно-напуганное, еще сильнее, чем когда Антон чуть не довел его до нервного приступа, — прямо напротив. Осознание накатывает медленно: Арсений серьезно навалился на Антона, теперь такого же упавшего под его весом. Антон чувствует, как тянет от боли уткнувшиеся в стену плечи и спину от неудобного положения, как руки лежат на арсеньевском животе. Блядь. Блядь. Арсений закидывает ноги на кровать, странно выгибается. Антон убирает руки, смотрит на этого выгнутого дугой дурака — чуть, сука, себе все не поломал. Они молчат. Антон упирается локтями в матрас, чувствует — животом и напрягшимися бедрами — Арсения, лежащего, не шевелящегося на нем. Антон не понимает, как все так получилось. Опять — не успевает осознать. Глядит на ладони, на пальцы, касающиеся обнаженного худого живота. Бессвязно отмечает: если поведет ими ниже, дотронется до кромки его трусов, еще ниже — до члена, и это так резко стреляет в башку, что Антон зажмуривается. Молчит. У Арсения сбитое дыхание, а еще он все еще не подорвался с места — улегся, выгнулся, голова — на постели. Он утыкается носом в простыню. Антон уставляется на его дрожащие ресницы. Не знает, что говорить. — Это какой-то пиздец, — комментирует Арсений и накрывает руками лицо. Рот весь в слюнях, Антон глотает их и глотает, но они продолжают копиться — остаются на губах, когда он приоткрывает рот, чтобы хотя бы что-то ответить, но его примораживает. — Ты придурок, — продолжает Арсений, не поднимая ладоней. Кончики пальцев утыкаются в его челку, виднеются сквозь рассыпанные по лбу темные пряди. А еще — Арсений пиздец горячий. Антон опять не знает, что ему с этой мыслью делать. Его повело куда-то не туда. Он пытается найти в себе отголоски хотя бы какого-то раздражения, но — нет, пустота, единственное, что колотит по разуму киркой, — желание прикоснуться. И вот тут, наверное, надо давать по съебам. — Ты тоже придурок, — бездумно, уже просто по привычке говорит Антон. Приподнимается, чуть двигает бедрами, шевелит ступнями, упирающимися в пол. Холод не ощущается — будто упархивает. Арсений ведет ладонями по лицу выше, и Антон утыкается глазами в его рот. Кажется, что он сейчас откроется, что Арсений снова обзовет его, скажет, что он — ебаный дурак, что во всем виноваты крошки, его валяющиеся вещи, бардак на столе, антоновская неряшливость в принципе. Скажет: ты только все портишь, — или как он там недавно пробубнил что-то. Антон смотрит. Так и не убирает руки с живота, а Арсений продолжает лежать на нем, на его кровати, никуда не двигается, только дышит как-то тяжело, запыханно. Антон, может быть, медленно сходит с ума. Пиздец — хочет спросить: чего с тобой такое, чего ты так странно дышишь, почему ты не бежишь от меня подальше на другой край земли, ты же меня, сука, терпеть не можешь, не пе-ре-ва-ри-ва-ешь. Именно по слогам, так, что от злости изламываются брови, щурятся глаза. Антон ведет пальцами выше. Арсений поджимает живот, и Антон нащупывает полоску ребра. Кожа теплая, гладкая. На нее смотришь, ее трогаешь — и тянет выплюнуть сердце, настолько оно колошматит грудную клетку. Антон хочет думать, что его так кроет от ненависти, что он бесится, что его бесит в Арсении все — от его привычки протирать пыль чуть ли не каждый час и всегда ходить в тапочках до его тонко-узловатых пальцев, круглых ногтей, темных бровей, сухих губ, которые он обмазывает бальзамом каждое, сука, утро. От голоса, громкого, четкого, чуть не царапающего, до него всего целиком — такого же раздраженного, но отчего-то затихшего. Ему хочется думать, что дело только в этом. И что Арсений сейчас подскочит, очухавшись, и покрутит пальцем у виска. Мол, ты ебанутый, Антон, съезжай от меня или я съеду сам, но — тот все еще лежит, его теплая поясница — на антоновских ногах, голова — возле антоновской подушки. Можно наклониться и почувствовать: запах геля или лосьона, запах его кожи, и Антон не настолько долбанулся, но ему так сильно хочется, это кажется таким соблазнительным, близким, нужно только одно движение — один наклон. Арсений делает глубокий вдох — выдыхает. Антон убирает правую руку, кладет ее около чужой головы, а левую — все пять пальцев, растопыренные, влажные — ему поперек груди. Антон хочет спросить: нормально тебе, Арсений? И задать вопрос себе — а тебе, тебе прямо окей, да? Спал и видел, как будешь лапать… сука, будешь трогать человека, парня, которого вроде бы на дух не переносишь, который такой выебистый, приставучий, такой… такой… Антон тихо стонет. Арсений приподнимается. Локтями в матрас, взглядом — в глаза Антону. Антон сглатывает. Изо рта выпрыгивает: — Это не из-за тебя. Арсений ерзает. Смотрит — странно, липуче, хочется этот взгляд смыть, а потом поймать его еще раз, почувствовать, как он покрывает Антона целиком. Где твоя злость, Арсений, блядь? У Антона дурная башка. А еще у него стоит член, и это, сука, проблема. Он повторяет себе: это не из-за Арсения, но это отсебятина — потому что тот так жарко на нем лежит, двигает ногами, никуда не уходит, и Антону надо, надо. Арсений едва слышно выдыхает: — Так и знал, что ты ко мне неровно дышишь. — Заткнись. Это пиздеж. Неровно дышишь. Ага, дайте два. Арсений закидывает голову. Влажный язык проезжается по губам, и Антон пристально следит за каждым его движением. Сглотнув, зажмурившись, Антон выдавливает из себя: — Уйдешь? — Да мне вроде бы и так нормально. А тебе? — Ты чуть не разъебал себе нос, а теперь… Арсений резко поднимается, и у Антона срабатывает порыв подхватить — поэтому он кладет правую руку Арсению на спину, придерживая, вжимаясь ладонью в его кожу. Мысли улетучиваются. Антону не дают договорить. У губ Арсения привкус зубной пасты и чего-то соленого. Он въедается в его рот с какой-то дерганой остервенелостью, обхватывает антоновскую шею, весь изворачивается, то ли подняться пытается, то ли, наоборот, прижаться к нему ближе, и Антон, двигая губами в ответ, думает, что это — пиздец, думает, что дальше уже некуда. А потом Арсений протискивает руку между их телами, намеренно или нет сжимает антоновский сосок, гладит самый низ живота и — кладет ладонь поверх штанов. Антон спит в штанах, он не может спать в трусах, когда так холодно, но сейчас он мечтает быть одним из тех, кто спит без всего, чтобы Арсений коснулся его сразу — голой кожи. Рукам мало — они ползут по кипяточной спине, по развороту его плеч, по краю трусов. Арсений в поцелуе явно ведет: надавливает, почти толкает Антона обратно на постель, но так не пойдет, так не сработает — у Антона опять заболит шея, и он думает об этом, объясняет дураку-разуму, что только поэтому он цепляется за арсеньевские запястья, только поэтому отрывается — облизывая собственные обслюнявленные губы — и, пыхтя, укладывает Арсения на лопатки. Замирает над ним. Ноги пульсируют как после долгой ходьбы. Арсений не дает даже посмотреть — приближает голову Антона, дотронувшись до его затылка, и целует, вжимает мокрые губы в рот, высовывает язык. Антон хорошо запоминает, как Арсений поднимает ногу, на секунду сгибает ее, и Антон оказывается между его бедер — расставленных, напряженных, таких невъебенно-красивых, что Антон залипает, уткнувшись лбом Арсению в грудь. Взгляд скатывается по судорожно поднимающемуся и опускающемуся животу, по косым мышцам, по члену в трусах, по подрагивающим ногам. Антон знает, что волосы лезут Арсению в лицо, но не двигается — как будто хочет сфоткать глазами то, что видит, потому что прекрасно знает, что это просто… помутнение рассудка, а потом Арсений въебет ему — или просто, как Антон и думал, скажет, что у него не все дома. Да. Пусть так. По крайней мере Антон держался. Как в детстве: это все Арсений начал. Найден способ Арсения заткнуть. Антон фыркает, слышит возмущенное «Шастун», заглядывает ему в лицо — не реагирует на его сведенные брови, на готовность зацепиться за ответную реплику Антона крючком раздражения, а целует сам — на этот раз сам. Тело работает вне самосознания — Антон даже не уверен, что ему все это не снится, потому что это, ну, тогда еще больший пиздец — и проснется Антон вспотевшим и в мокрых трусах. Антон кусает Арсению щеку, зализывает укус. Арсений негромко стонет, приподнимает бедра — Антон чуть не умирает от одного только движения. Теперь спрашивает себя: где же твоя злость, блядь? Почему ты ведешь себя так, словно мечтал об этом все время, словно прямо-таки дорвался? Антон ставит руки по обе стороны от лица Арсения и, тяжело выдохнув, приподнимается на дрожащих локтях. Ловит взгляд из-под ресниц. Коротко целует в самый уголок. — А ты ко мне так ровно дышишь, — шепчет он Арсению в рот, невесомо касаясь, поглаживая губами губы. Арсений отворачивается, и Антон выдыхает в линию его челюсти, в шею, видит, как та покрывается мурашками. — Лучше молчи, — чеканит Арсений и касается пяткой антоновской голени. Прошибает как током. Антон не любит слушаться Арсения, поэтому не молчит: — А когда ты… упал на меня, — он ведет носом по его щеке, вырисовывая прозрачные восьмерки-бесконечности и тройки-змейки, чувствует, как сам же от собственных слов улетает, — ты же… этого и добивался. Вот: он стискивает зубы — напрягается челюсть — и молчит. Антон прикипает губами к мочке. — А теперь позволяешь мне трогать тебя. — Чтобы тебе было… — Арсений издает тонкий стон, когда Антон, согнув руки в локтях, целует его где-то под ухом, дует прямо в него, — было на что дрочить остаток жизни. — Какая щедрость. Блядь, Арсений серьезно — даже сейчас, когда он настолько раскрытый, когда он буквально почти голый под ним — умудряется язвить. Просто пиздец. Антон один раз подумал: вот такие, как Арсений, наверняка никогда не бывают одни. Такие крутятся среди людей, привлекают внимание. Но потом понял, что ходит куда-то чаще него. Что толком не видит, как тот с кем-то переписывается. Арсений не ботаник, не тусер, как называет себя Серега, не отбитый фрик, не главная зануда, потому что есть еще более занудные зануды, Антон уверен. Арсений не вписался в антоновскую голову сразу — сразу отвалился от любых ожиданий и стереотипных представлений. Он разный. Они оба разные, бывают разными, и Антон, сука, хотя и ходит орет, что его все раздражает, больше всего на самом деле хочет его узнать. Ему не позволяют. Его посылают — Антон посылает тоже, потому что нехуй, но: как говорят, когда что-то запрещено — этого хочется еще больше. Они оба с прибабахом. Судьба, блядь, свела жить в одной комнате как минимум до конца учебного года. А теперь они в одной кровати. У Антона стоит на Арсения так, как стояло в последний раз, наверное, еще в подростковом возрасте, у Антона на лице испарина, между пальцев — влажная простыня, потому что руки точно разучились высыхать вообще. Антон думает, что дальше некуда. Но потом сам же не выдерживает и трется. Низ живота горит. Арсений припечатывается к нему губами — затихший, теплый, дрожащий. Антон подается к нему всем телом, потому что иначе, блядь, сейчас нельзя. Отлетит башка. Откинется сердце. Антон садится. Руки замирают над Арсением — тот вновь упирается локтями в простыню, звучно сглатывает, смотрит. Прямой взгляд — то на собственный член, то на Антона. Застрявший между губ выдох. Есть в этом что-то эдакое. Уводящее мысли в другую сторону — не в секс, не в желание сейчас помацать арсеньевский зад и подрочить ему, а в порыв вернуться и снова поцеловать его. Антон прикрывает глаза. Арсений ведет ступней по его плечу. Откуда в нем это? Может, это… нормально, но Антон думал, что Арсений захочет тяп-ляп — и разбежаться, а потом вообще не смотреть друг на друга. Так точно будет, Антон уверен, но Арсений оттягивает, Антона с его тормознутым мозгом не торопит. Только тихо говорит: — Особое приглашение надо? Антон лыбится — кладет ладони на коленки, надавливает на них, сводит и разводит. Его это как-то расслабляет, возвращает вот сюда, а не в тот момент, когда все закончится. Они же типа ненавидят друг друга. Да. Пиздец ненавидят. Аж зубы скрипят. — Нефиг лыбиться. — Не указывай мне, — фальшиво серьезно говорит Антон и наклоняется прямо к чужому животу. Снова. Ведет по нему носом, вдыхает запах: не чувствует ничего, кроме полусладкого шлейфа. Он проникает внутрь, липнет к глотке, к легким, и Антон понимает, что именно этот запах преследовал его каждый раз, когда он заходил в их ванную. Он пробует поцеловать Арсения в участок кожи над круглым пупком, потом скользит губами с чуть высунутым языком вбок, отрывается — слюнявый след быстро высыхает. Арсений ерзает, что-то говорит, однако Антон не слышит и не слушает, если честно: может только смотреть на то, как вздымается арсеньевский живот от прикосновений к нему. Поднимает взгляд. Арсений вытянул руки и просунул их под подушку Антона. Мимолетом отмечает — чисто для себя: Арсений снова ничего не ответил, хотя фраза «не указывай мне» звучит как просто, сука, идеальный катализатор их последующей ссоры. Но — нет, он сжимает губы, жмурится, хотя Антон еще даже до его члена не дотронулся, и еще раз стонет. Так красиво стонет. Их, может быть, слышно — стены картонные, — но плевать. Антон просовывает кончики пальцев под шов его трусов. Точно примеряется. Смотрит на то, как дергается член, как на ткани остается влажное неровное пятно. Блядь. — Давай быстрее. Арсений произносит это так невнятно, что Антон уже думает, что у него свистит крышка, что Арсений даже рот не открыл. А все не так. И он тянет трусы ниже, не отрывает взгляд, не знает, что там делает Арсений, куда он смотрит. Ему и не нужно: он чувствует, как Арсений торопливо вскидывается, сгибает ноги, свернувшись, и стягивает трусы. Антон думает, что он сейчас бросит их, потому что похуй же, все потом, но Арсений их складывает — сука, они же все равно грязные — и кидает за Антона. Ложится. Голый. Раздвигает ноги. Голый. Антон чуть не задыхается. Руки — на его бедрах, замершие, словно смутившиеся такой откровенности. Антон с себя реально в ахуе. Пробует коснуться — одним пальцем. Большим, без кольца, подушечкой — по головке и немного ниже. Арсений вздрагивает один раз, вздрагивает во второй, когда Антон наклоняется и выдыхает. Другой рукой сжимает Арсению ягодицу — тот напрягает ее, и ладонь Антона остается наполовину стиснутой между постелью и чужой горячей задницей. Пиздец. Он пробует снова — теперь несколькими пальцами. Лоб покрывается тонким слоем испарины, горит так же, как горят живот и собственный член, и Антон думает, что он кончит прямо так, без прикосновений, потому что это слишком — и Арсений, следующий за его рукой, когда Антон слегка разжимает ягодицу, и то, как пульсирует Арсений в его кулаке. Горячий, твердый, прямо «щас-щас, коснись меня еще раз вот так» — и Антон, наверное, все-таки сошел с ума, потому что слышит это, хотя Арсений вроде бы ничего не произносил. Все слишком. Слишком нереалистично и слишком по-настоящему одновременно. Антон двигает ладонью, приоткрывает розоватую головку и поглаживает ее большим пальцем — сначала по часовой стрелке, потом против. У Арсения поджимаются яйца, и Антон смотрит на это не моргая, замирая, застывая, снова пытаясь запомнить, как это выглядит: горячее возбужденное тело в антоновских руках, все — может, и не полностью для него, но хотя бы какая-то часть. Когда Антон еще раз шумно выдыхает Арсению куда-то в лобок и бросает на него взгляд, тот распахивает рот, обнажая светлые зубы. У Антона теперь горят и легкие — как будто он вообще не дышит, хотя это, блядь, вообще не так: у него дыхалка просто напрочь отказала. Арсений слегка переворачивается — Антон медленно ведет по его боку, снова возвращает руку на задницу, хочется шлепнуть, посмотреть, как едва-едва колыхнется кожа, но он только стискивает, сгибая фаланги, пальцы и быстрее двигает по члену. Может быть, Арсению так понравится больше — судя по его выражению лица, это попадание в точку. — Крепче, — у Арсения трясутся голосовые связки, — обе… обе руки. Антон делает все так, как он говорит. На коже ягодиц остаются красноватые следы. Член вновь отдает пульсацией. У Арсения дрожат бедра, он чуть выгибается, отводит левую ногу, упираясь коленом в стену, а у Антона больше не фокусируется взгляд. Он сухо сглатывает и весь напрягается — следующие несколько секунд все схлопывается. Рука двигается больше на автомате, в башке — ни одной связной цепочки мысли, и Антон, зажмурившись, вырывает из себя стон. Чувствует, как Арсений, кажется, поднимается, потому что воздух перед Антоном становится гуще, а потом его целуют в губы — без языка и слюней, просто рот в рот, без как таковых движений. Руки немного липкие. Простыня под ними мокрая. Антон кончил в трусы, запачкал штаны. Арсений кончил ему в ладонь, на пальцы. Немного — на постель. Они уставляются друг на друга. Оба — с раскрытыми ртами. Антон думает: у тебя такие большие красивые глаза. И действует на эмоциях: приближается к его розовому вспотевшему лицу и целует еще раз. Сначала в край рта, дернувшийся в подобии улыбки, потом — проникает внутрь языком, забирает эту полуулыбку себе. Потом такого не будет. Оно наступает быстро — Арсений, ничего не говоря, сползает с кровати и, напялив тапочки, вылетает из комнаты. Через пару минут Антон, все еще оглушенно сидящий на кровати, слышит льющуюся воду за стеной. А дождь закончился. Антон трет лоб, смотрит на расплывшееся пятно на паху. Просто пиздец. Слишком реальное тоже может заканчиваться, да. Надо бы усвоить это на будущее. Такое будет заканчиваться даже быстрее, чем все, что бывает ненастоящим. Смотря на немного съехавший плед на чужой кровати, Антон понимает: он готов поставить все, что только может, — Арсений реально собирался подрочить, когда вернулся из душа. И он бы сделал это, если бы не Антон. Антон не знает, выдержал ли бы он в таком случае. Сейчас — не смог. Но это все еще Арсений. Арсений, который все начал.

***

Сука, Антон буквально подрочил ему. Он пялит в доску, на которой преподка пишет какие-то английские слова в центре полуовального круга, что-то у кого-то спрашивает, но Антон не знает, на каком языке она говорит, — на русском или английском, а еще не знает, какой сегодня день, какие еще остались пары, когда наступит вечер и во сколько сядет солнце. Его это не волнует. Он ложится на сложенные перед собой руки и прикрывает глаза. Представляет, что Арсений щас зайдет в аудиторию и заберет его отсюда — скажет что-то, доебется, как обычно, заставит Антона взбеситься, попытается вызвать в нем эмоции, блядь. Перестанет вести себя как тень — молчаливо-призрачная тень, которой нет дела до Антона Шастуна. Он дошел до крайностей — до слома собственных принципов. Убрался на столе, разобрал хлам под кроватью, убрал с трубы высохшие и так не сопревшие носки, возвращался с работы и не шумел — тихо хлопал дверью, брал чистые трусы и уходил в душ. Арсений обычно уже спал, уткнувшись носом в подушку и полураскрывшись. Антон смотрел на то, как он спит, и думал, что скучает по тому, как они срались. Вот здесь тоже надо напрячься, но Антон просто хочет назад. Один раз он спалил его: Арсений поставил случайный лайк на последнюю фотку Антона в «Инстаграме» — оповещение осталось, а самого лайка, когда Антон зашел проверять, уже не было. Смешно, что они оба друг на друга не подписаны, но — в крысу — видимо, залетают друг к другу на огонек. Вечером того же дня Арсений решил помыть полы и принципиально не заходил за условную линию разделения комнаты — Антону снова было смешно. И немного грустно. Он пытался вызвать в себе искусственную злость, думал, как привлечь внимание Арсения, и у него заболел мозг. Он глядел, как тот ходит туда-сюда по комнате, шурша белыми — сука, еще более белыми, чем когда-либо, — тапочками по полу, и представлял, как подходит к нему со спины и шепчет на ухо что-то типа: «И сколько ты еще будешь бегать от меня?» Это тупо — как минимум. Как максимум — он может получить локтем в живот. Диман после пар, когда Антон делает себе бутер с колбасой, как-то странно смотрит на него и спрашивает: — Что у вас происходит? Антон строит из себя дурака, делает вид, что долго высматривает на полке кружку, берет рандомную темно-синюю — собственные он оставил в комнате, — и со стуком ставит ее на маленький квадратный стол посередине общей комнаты. Дима ждет. Антон спрашивает: — У кого? — Хватит придуриваться. — Ничего у нас не происходит, — коротко говорит Антон, не понимая, какое всем дело до их с Арсением взаимоотношений, которых как не было, так и нет. — Просто живем. — А почему Арсений такой смурной? — Не знаю. Ничего я не знаю. Антон сверлит взглядом Димину хмурую ямку между бровей, а потом смотрит на бутерброд. Горло стягивает тошнотой, и есть больше не хочется. Когда откуда-то возвращается Арсений и громко — всем и никому одновременно — заявляет, что уезжает на выходные к родителям, Антон не моргая пялится ему в шею. Мысль, что Арсений просто сбегает, назойливо крутится по черепушке. Ладно. Антон все это переживет. Скоро сессия, некогда будет об этом думать. Самое дурацкое — что Антон все равно думает. Смотрит на Арсения, собирающего небольшую спортивную сумку, отворачивается, когда тот оказывается к нему лицом и что-то ищет, увлеченно пялится в телефон, где застыл диалог с Макаром. Антон уже не помнит, что тот спросил, — только разглядывает Арсения, думает, можно ли сейчас что-то сделать, чтобы тот хотя бы на мгновение посмотрел на него тоже. Вот это бесит. То, как он притворяется. Антон ставит себя на его место — насколько может — и понимает, что с малой вероятностью бы поступил иначе. Потому что это такая ебанина — захотеть потрахаться с парнем, с которым живешь, которого вроде как ненавидишь (не-на-ви-дишь). Антон и так знал, что друзьями или хотя бы просто-соседями-без-срачей им не стать, но теперь он в этом уверен на все сто — на все сто арсеньевских игноров и равнодушно-небрежного поведения. Охуенно он устроился, да. Сам же «предложил» — сам же в итоге слился, словно Антон его заставил. Вроде бы умный пацан, а в голове столько опилок. Антон и о себе тоже. Он громко вздыхает. Арсений и ухом не ведет. Только сворачивает вокруг зарядного блока провод и засовывает его в боковой карман. Антон — пришлось найти ключ от замка, застегнувшего ему рот, — спрашивает: — Ты уезжаешь на автобусе? Арсений замирает — Антон почти видит, как сжимаются его губы, хотя перед ним — только нагнувшийся над кроватью Арсений, пытающийся что-то уложить в сумке. — Нет. На ковре-самолете. Ой, да иди нахуй. Антон фыркает — настолько пренебрежительно, насколько возможно, — и утыкается в телефон. Пусть Арсений сваливает прямо сейчас и лучше не возвращается, блядь. Сначала лезет, а потом еще и виноватым его как будто считает. Долбануться. Злость пульсирует где-то в горле, рвется на язык — словами-язвами, непрошенной агрессией, желанием послать его вслух, потому что Антону — впервые за все три месяца — по-настоящему обидно, хотя он не маленький мальчик и понимает, что об Арсении через пару лет даже думать не будет, но сейчас — да, обидно, пиздец обидно, и хочется, чтобы Арсений знал об этом. Антон никогда не понимал приколов с заносами в черный список, намеренным игнором сообщений в сетях, манипуляций, он, если ужасно переживает или злится, скорее скажет все вслух — не умеет ничего в себе держать. А вот такое молчаливое, что-то, что надо улавливать по жестам, по чему-то, что остается неозвученным, — не для него, и Арсений может идти на все четыре стороны. Антон больше не будет думать о нем. Хватит. Это воодушевляет. Он кидает на него быстрый взгляд, задевает им стягивающего домашние штаны Арсения, и со странным удовлетворением отмечает, что ничего не чувствует. Да, ему насрать. Пусть катится. Молчит и катится. Макар предлагает прийти завтра вечером в их блок, захватить с собой всех, кого сможет утащить, но Антону тащить некого — только Серегу и Диму, но те сами, если надо, дойдут. Макар говорит: приходите к семи, и Антон, не поворачивая головы в сторону Арсения, вылетает из комнаты, думая, что хорошо, что Арсений уезжает, будет чем дышать. Думая: хорошо, что мне так все равно.

***

Антон в полной темноте возвращается из соседнего блока к себе в комнату и сразу спотыкается на ровном месте — об белые тапки, стоящие сбоку от дверей. Почему-то на его стороне. Сложно было, что ли, забрать их с собой или хотя бы засунуть под кровать, а не разбрасываться вот так — вроде такой чистюля, гребаный педант, у которого даже жопа в прямом смысле поскрипывает, но нет, нам такого не надо, да. Антон повторяет себе, заторможенно пялясь на две белые кошмарные тапки: Арсений не взял их с собой, да. Типа… намек, да — я еще вернусь. Конечно вернешься. Антон садится на корточки, дотрагивается до самого края тонкой подошвы. Чувствует, как медленно плывут по мозгу мысли, как в нем что-то трещит. То ли злость, то ли желание, чтобы Арсений был здесь, блядь. Ну да. Его нет ровно сутки, а Антон подумал о нем примерно сотню тысяч раз, будто разум совсем разучился концентрироваться на чем-то еще, кроме этого человека. Бесит. Антон сильно прикусывает язык, подхватывает тапки, зачем-то оглядывает их — они белые, чистые, просто идеальные, как и их хозяин, блядь, если бы только он не вел себя как упрямый идиот, — и, следуя странному, неосознаваемому порыву, идет куда глаза глядят. В длинном коридоре с рядом закрытых дверей — нет никого. Все либо спят, либо пьют, закрывшись в комнатах. Антон сам еле вырвался из загребущих лап Макара, который предлагал остаться еще. Остатки здравого смысла остались с Макаром и другими пацанами вместо того, чтобы остановить Антона сейчас — когда он доходит до конца коридора, дергает на себя ручку деревянной балконной двери и выходит на козырек метр на метр. В сентябре здесь постоянно висели чьи-то трусы и мокрые полотенца. Антон останавливается возле парапета, жамкает мягкие тапки, еще раз сжимает зубы и бросает их вниз. Их подхватывает темнота, и Антон пустым взглядом следит за тем, как они пропадают где-то внизу. Так-то. Он почему-то улыбается. Голову обдувает морозным ветром — декабрь все ближе. Антона передергивает. Он еще раз смотрит вниз, топчется на месте и уходит. Теперь Арсений просто, сука, обязан хотя бы что-то сказать. …раздражает, раздражает, весь он — и пусть только попробует снова проигнорировать Антона, как будто он просто-напросто пустое место. Антон разбросает вещи, начнет постоянно есть в комнате, игнорировать границу разделения их комнаты, как сделал это Арсений, когда они целовались и трогали друг друга. Антон так злится, что он бы не только тапочки выбросил. Он бы еще что-то сделал. Лишь бы Арсений хотя бы что-то сказал. Антон признается себе в этом открыто, а потом оттаскивает себя от его постели — его порывало улечься на нее, чтобы хотя бы какую-то иллюзию… присутствия Арсения создать. Антон себе говорил, что хуже уже не будет. А его кроет все сильнее.

***

Наутро даже башка не болит. Подташнивает, воет желудок, сушит горло, но мигрени нет: Антон лежит с закрытыми глазами, ожидая, что Арсений сейчас что-то скажет, прокомментирует его ночное пьяное возвращение, но в комнате почему-то тихо. Антон осознает, что тот уехал, только когда нащупывает на столе телефон и пробует его разблокировать вялыми медленными пальцами. На еле соображающий мозг сыплются уведомления, картинки ушедшего дня, чей-то смех, фотки в беседе, осадки странных мыслей — разум как будто догоняет то, что упустило трезвое сознание. Несколько минут Антон чувствует себя нормально, более или менее спокойно, пока вдруг не глядит на кровать Арсения, возле которой нет тапок. Потом — скользит глазами по полу, думая, что он просто поставил их в какое-то другое место перед уездом (и точно ведь их не брал, Антон видел их) или в шкаф засунул, даже встает, открывает левую дверцу, правую, садится на корточки — и ничего. Блядь. Это какой-то тупой пранк. Антон бы и не дернулся с кровати, если бы между утекающих в полумрак мозга не появилось воспоминание, как он эти самые тапочки выбрасывает. С балкона, что ли. Он поднимается, уперевшись руками в колени, и поворачивается к зеркалу у стены. Видно, что вчера бухал: лицо помятое, волосы — как паутина, сплетенная тысячью пауков разом, живот чуть выпирает, плечи сгорблены. Блядь-блядь. Он же не мог… Антон на всякий случай ищет тапки в ящиках стола — и у Антона, и у Арсения, чувствуя себя до того мерзко, что хочет сам спрыгнуть с этого балкона, чтобы не терять время на лестницах, и пронюхать каждый сухой куст и каждую лужу, сука. Ищет под кроватями, на полках, еще раз — в шкафу, в общей комнате, думает зайти к пацанам, но тех не оказывается в блоке — как назло, куда-то уперлись с утра пораньше. С утра пораньше — это почти обеденное время. Антон затормаживает за спинкой дивана. Упирается в нее ладонями и устало наклоняет голову. Вот теперь она начинает болеть. Антон слышит, как на телефон приходит оповещение. Медленно перебирая ногами и почесывая затылок, Антон подползает к столу и читает сообщение от Сереги: «Шаст Арс спросил у меня есть ли кто-то в блоке, ты там? А то мы с позом уехали за тридевять земель». Сука, да куда же вы уехали. Как назло. Ответив одним «в блоке», Антон бросает телефон на кровать и собирается на улицу — так быстро, что, когда он проходит через КПП, у него ужасная одышка и ужасно покрасневшее лицо. Он обходит здание, проводит невидимую линию потенциального падения тапочек — но под балконом не оказывается ровным счетом нихуя. Только сухие кусты и лужи, похожие на бензиновые подтеки. Да почему, блядь, все так. Антон игнорирует чужие взгляды, только ходит туда-сюда, пытается отыскать блядские тапочки, потому что Арсений возненавидит его окончательно, если узнает, что Антон, дурная голова, с ними сделал. Вот как так можно, он просто не понимает. Телефон гудит, и Антон раздраженно, не глядя смахивает вправо, прикладывает трубку к уху и продолжает высматривать хотя бы что-то белое среди ноябрьской грязи — хорошо, что снега еще нет, блядь. Когда в мозг ударяет голос Арсения, Антон опускает телефон, видит на экране его имя и чуть не бьется лбом прямо об кирпичную кладку общаги. Арсений раздраженно повторяет: — Алло? — Че? — бросает Антон, стараясь выровнять дыхание. — Ты не свалил никуда? Блок открыт? Лучший вопрос. — Нет. Да. — Почему я тогда слышу ветер? Какая же ты доеба. — Потому что я дышу свежим воздухом в окне. — М-м, — скептично тянет Арсений, и Антон, несмотря на перемолотый вперемешку с раздражением страх, понимает, что ему пиздец этого Арсения — липучего, нудного, докучающего — не хватало. — Ладно. Если ты мне спиздел и когда я скоро приеду, тебя не будет, я… — Когда ты приедешь? — перебивает Антон, вытягивая ногу и приподнимая валяющиеся сухие ветки, словно тапки могут спрятаться тут. По бокам здания примороженные лужи и куча мусора. Арсений выдерживает паузу и со вздохом говорит: — Я что, отчитываться должен? — Да ты понимаешь, что мне на работу идти. — На работу? — переспрашивает Арсений. Антон фыркает. Разворачивается и идет к дверям в общагу. Это бессмысленно. Кто-то эти тапки замаранные уже успел спиздить. Всем они нужны — вот что Арсений с ними и возится. — Да, доброе утро. Так когда? — Через полчаса где-то. Пока еду еще. — Ясно. Понятно. Супер, — отрывисто произносит Антон. — Проголодался? Издевается. Хочется взять от этого разговора все. Арсений говорит: — Пошел в жопу, — и отключается. Антон, цыкнув, убирает телефон в карман, перепрыгивая через две или три ступени до четвертого этажа. Потом застывает возле двустворчатых дверей, тяжело дыша, и снова достает телефон — смотрит, нет ли рядом каких-то магазинов с одеждой, с текстилем, какого-нибудь дурацкого маленького магазина с тупым названием, где будет белые тапки, но общежитие находится далеко от какой-либо цивилизации — вокруг только продуктовые и самые разные пункты выдачи. Да сука. Полчаса. Арсений ему точно сегодня вмажет. Антон чешет нос, вбивает в Гугле: «как сделать тапки», тот любезно предлагает добавить «в домашних условиях» — и Антон жмет на рандомную из предложенных ссылок. У него нет времени думать — если он что-то не сделает буквально из говна и палок и Арсений придет и не увидит тапки, вот тогда Антон точно достигнет максимума — в идиотизме и чувстве тупого, как нож, стыда. Через пару минут стучится в дверь девчачьего блока: кто-то кричит: «Чего надо?» — и Антон, пытаясь выглядеть максимально уверенным и невозмутимым, приоткрывает створку, заглядывает: Оксана и Ира говорят ему «привет» и ждут, пока Антон разродится. Он быстро спрашивает: — У вас есть четыре прокладки? Могу деньги дать. Дальше все как в тумане: Оксана просто так отдает ему целую пачку, в которой Антон потом находит как раз четыре тонких прокладок, — и Антон возвращается в комнату, чтобы за оставшееся время смастерить хотя бы подобие тапочек. Он в курсе, что Арсений поймет все буквально через секунду, но усидеть на месте не может — пусть хотя бы на первое время тапки будут. Антон смеется себе под нос. Пальцы теперь липкие из-за клея (который принадлежит Арсению, ага), хотя Антон в итоге отказывается от него и берет маленький скотч, надеясь, что полчаса еще не прошло — и что Арсений, может быть, куда-то забредет по пути, иначе — пизда. Хотя Антону в любом случае не жить, как Арсений как-то и говорил. Антон протирает лоб краем футболки, смотрит на то, что получилось. Сука, все любители диайвай соберутся со всех уголков планеты, чтобы посмотреть на это природное явление, которое случается раз в миллион световых лет. Если посмотреть издалека — сносно. Может, Арсений реально не заметит сразу. Антон фыркает, чувствуя, как подкатывает нервяк, какой бывает, когда ждешь чего-то и в то же время хочешь, чтобы оно никогда, на хрен, не наступало. Он пробует взять прокладные тапочки в руки, осматривает их со всех сторон и ставит возле кровати Арсения — вроде бы они были здесь. Сердце стучит так громко, что его, наверное, слышит Арсений, даже если находится далеко от общежития. Тот приходит практически сразу — когда в общей комнате хлопает дверь, Антон чуть в комок не сжимается. Хочет превратиться в атом, чтобы перестать испытывать настолько сильный кринж с самого себя — а еще перестать по-дурацки улыбаться, потому что ему все еще пиздец смешно. Арсений появляется в комнате через минуту или две. Антон садится на кровати, думает: вот это уже странно — если бы он лежал, Арсений бы не посмотрел на него так странно, как сейчас, а еще он бы не чувствовал себя скованно, но на это пофиг. Антону тоже пиздец неловко. — Привет, — говорит он. Арсений молча кивает. Уже без куртки — в черной толстовке и джинсах, в белых носках и с сумкой в руках. Антон приоткрывает рот, разглядывая его задумчивое лицо, расслабленные брови и губы, глаза, спрятанные ресницами, и хочет, чтобы время застыло прямо сейчас. В тапочках ли дело или дело в самом Арсении — Антон не знает. Он вдруг замечает, что оставил на столе кусочки неиспользованного скотча и сдирает его, комкая в липкий кругляшок. Арсений садится напротив. Сумка — на выдвинутом стуле. Антон облизывает губы, смотрит, как Арсений трет колени сжатыми кулаками. Севшим голосом спрашивает: — Где все? — Ушли. Арсений говорит с ним. Антон кидает быстрый взгляд на жалкое подобие тапок возле чужих ног. Ничего, скоро Арсений пошлет его нахуй и все вернется на круги своя. Вселенной вправят мозги. — А ты на работу пойдешь скоро? — Да, — морщится Антон: сегодня у него снова смена допоздна. — Я не знал, что ты работаешь. Антон пожимает плечами, зеркалит позу Арсения — тоже кладет руки на сдвинутые ноги и выпрямляет спину. Не получается расслабиться, хотя он реально пытается. — Ты убирался, что ли? — Чуть-чуть. Улыбка ползет на губы сама. Вчера — до того, как уйти, — Антон помыл полы на обеих половинах комнаты и вынес мусор из-под арсеньевского стола. Спина до сих пор побаливает, хотя Антон большую часть времени был на коленях, а не наклонялся. — Это уже серьезно. Арсений как будто не хочет заканчивать разговор. Антон сглатывает, опять смотрит на тапочки — те выглядят настолько ущербно, что хочется еще раз рассмеяться. Но Арсений отвлекает: — Ты пытаешься меня задобрить, да? — Тебя невозможно задобрить, к твоему сведению, — усмехается Антон и прислушивается к себе: опять ничего, кроме… странного чувства, которое преследует его уже пару-тройку недель. — Из нас двоих это я — самое злое зло? Вопрос вроде бы пропитан шутливостью, но взгляд у Арсения такой серьезный, что Антон вжимает руки в колени и ощущает, как позвонки обвивает что-то холодное. — Вопрос философского характера. С таким не ко мне. — Ну да. — Арсений громко выдыхает, опускает взгляд — сука, как будто нарочно на тапки не смотрит и даже не ищет, хотя всегда — даже в носках — готов был их носить. — Слушай, — начинает Арсений, вскинувшись, — мне кажется, что то, что… тогда произошло, это… — Ошибка, да. Арсений хмурится. — Я этого не говорил. — Но? — Но… это было что-то однозначно странное, и ты не можешь здесь спорить со мной. — Не могу, — соглашается Антон. Он буквально только что поймал это «странное», незнакомое ранее за кончики пальцев и сразу отпустил — так и не рассмотрел, не успел. — Вот только я, чтоб ты знал, хочу еще раз. Антон твердил себе обратное все это время. Не сработала схемка. Арсений не выглядит удивленным: вздыхает, дергает бровью, пощипывает себя за плотную ткань джинсов. — А чтоб ты знал, — говорит он спустя мгновения уже разорванной тишины, спокойный, такой спокойный, — я не понимаю, как так получилось, что меня тянет к человеку, который вообще не как я. — Чтоб ты знал, у меня то же самое. — Может, мы все-таки в чем-то похожи? Они как будто обсуждают что-то левое — левых людей, левые события, что-то, что вроде никак их не касается, поэтому получается… более или менее получается выносить искреннее наружу — Антон, припоминая, о чем думал, пьяный, вчера, понимает, что ему было плевать на Арсения примерно до той минуты, пока они не сказали друг другу хотя бы пару слов. Там уже что-то другое началось. — Не может такого быть, — задирает нос Арсений. Антон цыкает. — Просто, видимо, сбой в программе. — Да, определенно. Я же вообще натурал бывалый, ты знал? — Да, я тоже. Мне вообще пофиг. — Да и мне как-то фиолетово. И молчат. Антон хочет, чтобы Арсений снова подошел к его кровати. Арсений, возможно, хочет того же. Ненавидеть его не так забавно, как внезапно поймать в себе чувство, похожее на симпатию. Каким боком она начала расти в Антоне, как она попала в Арсения — все это вопросы, на которые ответ хер найдешь, поэтому Антон, снова фыркнув, говорит: — А еще я пиздун. Арсений не говорит «я тоже», но что-то в его лице меняется — и он только кивает. Раньше Антону нравилось, когда тот молчит. Раньше он как-то не хотел, чтобы Арсений был рядом чаще, чтобы был на расстоянии руки, чтобы было можно его дотронуться, но сейчас — почему-то все иначе. Теперь Антон хочет, чтобы он что-то говорил, когда хочет, что хочет, во сколько хочет. Ладно, может, не рано утром. Но Антон хочет. Он думает, что Арсений все-таки скажет, что он тоже врет, но тот заходит с другой стороны: — Я хотел тебя разозлить. Сильно. — Видимо, он о той ночи. Антон слышит, как гудит в груди сердце. — Но тебя хрен… смутишь. — Так и тебя тоже, — взмахивает рукой Антон. — Я бы не удивился, если бы ты в какой-то момент, когда я тебя уже даже… раздел, ты бы встал и просто ушел. — Это было бы смешно, — не сдерживает улыбки Арсений, и Антон приоткрывает рот, глядя, как растягиваются чужие губы. — Но пранк вышел из-под контроля. — Иди ты с такими пранками. — Пойду. — Арсений прикрывает один глаз, чешет другой. — Ненавижу молчание. — Блядь, — хохочет Антон, стукнув ладонью по постели, — а че тогда бегал от меня? — Потому что ты меня злил. У меня всегда такое, когда я… короче, я не любитель избегать что-то, если это не что-то типа влюбленностей. Особенно в учебное время, конечно. — Прямо никогда не избегаешь? — удивленно уточняет Антон. Арсений выглядел как человек, который решает все на месте — как в бытовых вопросах типа уборки, так и в других, более… личных, что ли. Потому что он никогда не сдерживал открытого раздражения на Антона, когда тот устраивал «бардак» (Антон все еще не согласен), но в этот раз так избежал, что даже уехал на полтора дня из общаги. Прятался от него недели полторы. — Так легче. Не люблю откладывать. — Арсений вытягивает ноги, шевелит пальцами в носках. Антон думает, что после такого разговора, когда Арсений заметит тапки, Антон все еще выйдет проигравшим — простить можно что угодно, но не безжалостно выброшенные с балкона тапки. — А вот с тобой по-другому. Я даже сейчас говорю и не верю, что это говорю. — Ничего, — тихо произносит Антон. — Ты знаешь мое имя? — Что? — Имя мое. Знаешь? — Что за вопросы? — Почему ты никогда его не используешь? — Потому что ты меня раздражаешь… раздражал, разве не понятно? — Ты даже прозвищами не пользуешься. Антон не знает, почему после мыслей о тапках-прокладках пришла именно эта. Ему вдруг становится обидно — он, несмотря на их с Арсением ополчение друг на друга, все равно иногда называл его «Арсом», когда не было желания много препираться и не было сил на разговоры. Иначе Арсений его не слышал — с «Арсом» в начале предложения он точно успокаивался. — Мне так легче, — признается Арсений, помолчав. Он складывает руки на груди и глядит прямо на Антона. — Дистанция, все дела. — А сейчас? Дистанция будет сокращаться? — Наверное, — на щеке Арсения появляется ямка от короткой улыбки, уже второй за этот разговор, — наверное, да. — Было бы славно… Арс. Действует: Антон впервые видит, как краснеют у Арсения щеки. Красиво. Хотелось бы его поцеловать сейчас, но это потом. Оно лишнее. Может быть, тот их секс — это этакая демоверсия того, что будет в будущем, а не то, на что Антон будет «надрачивать остаток жизни». Хотелось бы. — Ты же ни в кого не влюблен? Антон слышит это и не верит тоже. Потому что это не те вопросы, которые ожидаешь услышать от человека, который совсем недавно журил тебя за то, что оставил грязную посуду в раковине, и смеялся с твоих попыток приклеить оторвавшийся кусок обоев над кроватью. — Нет, — искренне говорит он. — Сердце открыто. — У меня тоже. У Антона это сердце прямо сейчас вспыхнет — потому что слышать такое от Арсения все еще странно и непривычно. А еще — страшно, совсем немного страшно. Он смотрит вниз, на собственные ноги. Щеки горят. До слуха доносится странный скрежет — как будто пенопластовый. Антон вскидывает взгляд, видит: Арсений засунул ноги в невероятные тапочки и застыл. Пялится на них с таким комично-неверящим выражением лица, что Антон не выдерживает — начинает в голос ржать и закрывает ладонями глаза. — Это что за пиздец? Антон валится на кровать, прячется за углом стола, чтобы Арсений не видел, как отлетает у Антона мозг. Он так долго держался, так серьезно с Арсением говорил, чтобы сейчас в итоге просто разорваться — настолько угарно выглядят ноги Арсения, буквально облепленные прокладками. — Шастун, — слышит Антон, продолжая смеяться, поворачивая голову из стороны в сторону; подушка под ним шуршит, — я еще раз… это что за трум-трум лайфхаки? Где мои тапки, я не понял? — Не бей только, — выдавливает Антон, вытирая выступившие на нижнем веке слезы, — я… Арсений, кажется, скидывает эти тапки, вдруг оказывается над Антоном — наклоняет голову и выглядит то ли разозленным, то ли сдерживающим улыбку. Антон надеется на второе, но больше верит в первое — потому что Антон все еще выбросил тапки Арсения, чтобы привлечь его внимание, и, ну, привлек, получается. — Где они? — Лучше тебе не знать. — Ты смыл их в унитаз? — Нет, — выдыхает Антон, положив руку на живот и пытаясь отдышаться. — Нет, они… — Откуда ты вообще эти взял? Откуда? — Сделал. Буквально, — Антон закрывает глаза, вдыхает — чувствует арсеньевский запах, — за минут пять-десять до твоего прихода. — Пиздец просто. Так где тапки? — Я их выбросил. И их уже кто-то спиздил! Раздается что-то похожее на смешок. Арсений тыкает его в лоб — Антон поднимает веки, глядит, как Арсений, все еще нависая над ним, не залезая на кровать, водит кончиком пальца по лицу. Щекотно. И приятно. Но все еще смешно. — Ладно, допустим, допустим… почему, блядь, именно тапки? Это же просто тапки. — Да они… они как твоя главная драгоценность. Я иногда думал, что, если дотронусь до них, ты скажешь: «Моя-а-а прелесть», а потом как въебешь. И Антон замахивается — типа в режиме слоу-мо, делая вид, что хочет ударить себя в щеку, но Арсений перехватывает его кулак и крепко сжимает. — Ты идиот. — Спасибо, — хмыкает Антон. Живот все еще болит от смеха. — Это ты скажи спасибо, что у тебя теперь хотя бы такие тапченские есть. — Спасибо?.. Под Арсением прогибается матрас. Он садится рядом, продолжая трогать антоновское лицо. Гладит щеку, подбородок, нос, гладит выше — у линии роста волос, под волнистой челкой. Антон прикрывает глаза и скатывается ниже, потому что ему так хорошо сто лет не было. Он думал, что Арсений его просто убьет. — Я просто в шоке, — говорит тот, — мне надо сначала осознать. Я пока что в стадии отрицания, что Антон Шастун выбросил мои тапки. Блядь, ты такой дурачина, это невозможно. Антон кивает — пусть Арсений говорит, пусть, — а потом негромко шепчет, направив руку Арсения на макушку: — Вот здесь погладишь? Арсений так же негромко отвечает: — Подвинься. Антон смотрит на валяющиеся на полу «тапки» — ровно посередине комнаты, как знак, что все, теперь Арсению все-таки будет не нужен мел, чтобы прочертить обещанную им границу.

***

В магазине, до которого Антон добирается вечером, работает только одна лампа. Она яркая, хорошо освещает помещение и ряд висящих и сложенных вещей, но Антону все равно не по себе — он вытягивает шею, выглядывая, есть ли кто-то на кассе. Среди кучи продуктовых и пунктов выдачи все-таки находится один-единственный — «Красотка». Арсений сказал, что не нужно покупать ему тапки, он сам себе купит, но это уже дело принципа — вернуть украденное, так сказать. После того как они недолго полежали у Антона на кровати и тот в подробностях рассказал, как провел утро, Арсений пошел в душ и разбирать вещи — Антон его не трогал, тем более ему было нужно собираться на работу. Сейчас — почти десять, и магазин какого-то хрена все еще работает. Антон не пишет Арсению, что решил пойти в него именно сегодня — хочет удивить. Тапками-то, блядь. После сегодняшнего его тяжело шокировать так же сильно. Он покупает похожие, тоже белые — прикладывает карту, терминал выдает ошибку, прикладывает еще раз, снова не работает. Женщина за кассой зевает и говорит вставить ее — Антон, тоже зевнув, вводит код, хватает тапки в шуршащей упаковке, прощается и сваливает. Небо ясное, темное. Губы царапает мороз. Антон думает, что, если каким-то волшебным образом не успеет вернуться до одиннадцати, придется ночевать на улице. Раньше он думал, что в таком случае вызовет такси и поедет в квартиру к родителям. Сейчас — так не хочет. По одной понятной причине. Арсений вроде бы не должен спать. Когда Антон подходит к общаге, он поднимает взгляд и смотрит на третье окно слева: свет не горит, но, может, Арсений просто залипает в телефон. Хочется так думать. Антон запихивает тапочки во внутренний карман куртки, сгибает и разгибает замерзшие пальцы и шагает по узкой асфальтированной дорожке к дверям. Вот где-то здесь спиздили прошлые арсеньевские тапки. Сейчас Антон несет другие — надеется, что эти будут лучше прошлых. Хочется так думать.