Kisses

— Дмитрий Сергеевич, как думаете, а искин он… может развиться чтобы быть совсем как человек? Сеченов давится вином и убирает бокал подальше к корзине. Лежащий у него на коленях Нечаев не замечает и продолжает говорить. — Во время сбоя я встретил двух Терешковых — тех, что работали на ВДНХ. Они выглядели… увлеченными? Я помог собрать Клару и вторая Терешкова была так счастлива. Не, я знаю что им положено быть такими позитивно-приторными только, но… Я встретил их позже у комплекса Сеченова, в поле. Они устроили пикник и… кто-то их убил. И я теперь не могу перестать думать, раз они смогли выйти за рамки своей программы и стать _живыми_, может, они все могут? — Вот, съешь пока не начали портиться, — Сеченов подсовывает особенно большую клубничину, обмакнув в сливки с сахаром. И чтобы выиграть время, и чтобы собраться с мыслями. Руки сами тянутся к косицам на макушке Сережи, перебирая их словно в них зашифрованы тайны вселенной. — Знаешь, мальчик мой, люди всегда стремились уподобиться богу и создать новую жизнь. Или воссоздать уже прожитую. Потому что мы, люди, не умеем отпускать. Какой-то там кризис, который сложнее всего пережить. Психология коварная наука, описательная но без готовых формул и с тысячью переменных. Даже в одной семье невозможно воспитать двух идентичных детей. И для формирования личности нужно так много… — И ты тоже пытался? — любопытствует Нечаев, выплюнув в руку недожеванную клубнику. Дима глубоко вдыхает, чтобы не обругать его как маленького — и это настолько Нечаевский жест, что прилив раздражения рассыпается как песочный замок в воде. — Не просто пытался. Преуспел, — Дима с нежностью смотрит вниз, на измазанные сливками и клубникой губы. — Засекречено, без комментариев. — Я рад, что у тебя получилось. Нет ничего, что бы ты не смог сделать. — горячечно заявляет Сережа и наконец облизывается, нарочито медленно и заигрывая. Клубника летит в ближайший рядок белоснежных тюльпанов, забытая. — Я не всесилен, драгоценный мой. Но это меня никогда не останавливало, — поцелуй выходит лихорадочным, словно от него зависят жизни. Слаще него у Сережи, кажется не было и не будет. Тонкий плед сбивается под телами, забытая клубника рассыпалась, а остатки вина удобрили почву под тюльпанами. Сережа жадно и практически плотоядно облизывается, собирая с губ белесые капли, пока Дима пытается отдышаться и вспомнить, где небо, а где земля. — Иди сюда, негодник, я тебе кое-что задолжал. Сережа налетает с поцелуем и хрипло стонет, когда прохладная ладонь смыкается на напряженной плоти. Бедра сами толкаются вперед в тесное кольцо пальцев, хаотично и напористо двигаясь. Каждый раз как первый — и каждый экстаз как последний в жизни. — Отвечая на твой вопрос, — Дмитрий Сергеевич вглядывается в фиалковые глаза долгим взглядом, словно ищет в них ответ. — Может.