Поломанный полароид, сумевший запечатлеть прошлое.

***

       У Чонсона крепкое плечо — оно кажется ужасно широким для хрупкой Шухуа, сумевшей пригреть себе это место виском; чонсоново плечо пахнет смесью терпкой корицы и приторного табака, всегда имеющегося в кармане растянутой толстовки. Даже сейчас тонкие пальцы в силах нащупать почерневшие свёртки, если окажутся в этом кармане или всё же спросят разрешение на аренду временного места обитания.       Чонсон очень тёплый, любимый солнцем особенно сильно, расцелованный его лучами — на ушах красуются брызги веснушек, а на скулах — пару грушевых поцелуев, оставленных в начале июня. Однако сам Чонсон лето не жалует, стараясь относиться к нему поверхностно и думать о его существовании, как о сахарном кошмаре, длящемся всего-ничего. Просто необходимо пережить и шагать дальше, наступая на гниющие от сырости листья, выкрашенные поддельными золотом и бронзой, и на промокший от дождевых слёз асфальт, изредка попадающийся на пути домой.       На хрупких коленях девушки покоится сумка, прячущая в себе дедушкин фотоаппарат и дополнительные (пока пустые) полароиды, — пусть их и не так много, но на каждое новое путешествие хватает. Шухуа бережёт их особенно сильно, храня в коробочке из-под леденцов, до сих пор горчащих на языке грейпфрутом, для большей сохранности и используя экономно.       — Чонсон-а, где Сонхун? Он скоро?       — Затерялся в поисках карты, — голос у него спокойный, непоколебимый ни одним жуком, соседствующим рядом с длинной юбкой Шу и с объятыми в штаны бёдрами Чонсона, но глаза выдают волнение — оно плескается в шоколадных волнах так задорно, что внутри, где-то в пустом желудке, просыпается одна бабочка-тревожность, щекочущая рёбра.       Пусть юноша и девушка безмерно волнуются за друга, сонливость смыкает и без того липкие веки, а после поглаживает ветром по чонсоновым волосам, выжженным дешёвой краской, и по заплетённым в потерявшую форму косу волосам Шухуа. Но та бабочка-тревожность спешит уснуть, когда позади слышится шелест малинового куста, давно не несущего на себе спелые плоды, а из-за листьев показывается Сонхун, хмурящий брови.       Пак и Е оборачиваются одновременно, пытаясь сообразить, что происходит, но в усталых головах мгновенно всплывает тот диалог, небрежно выброшенный из-за длительного ожидания.       — Нашёл?       — Нашёл! — хвастается Пак-младший, выставив руку, держащую землянистый свёрток той самой карты, о которой говорил Чонсон, вперёд, и спешит обойти упавшее дерево. Присаживается прямо на траву и, не жалея единственные брюки с цветастыми заплатками, выкроенными из юбки Шу, раскладывает карту перед старшими, тыча пальцем наобум, мол, едем туда.       Деревушка Алаодон.       Чонсон клянётся, что впервые слышит об этом месте, но не спешит спорить, оглядывая ближайшие станции на карте, нарисованной явно человеком знающим и понимающим, о чём он вообще рисует.       — Сколько отдал? — кажется, речь идёт о деньгах, которых, увы, в карманах каждого — ограниченное количество: купюры мятые, будто пожёванные, изрисованные почти высохшим маркером, которым Чонсон подписывает полароиды, а монетки покрыты странным чернильным налётом, не поддающимся чистке простой водой.       — Господин велел не платить деньгами и попросил меня спеть. Ну, я и спел первое, что пришло на ум.       Брови Шухуа тут же лезут на лоб, будто неспешно карабкаясь по складочка, а сама девушка спешит наклониться чуть ближе к младшему и проверить, всё ли с ним в порядке. Холодная ладонь осторожно прикасается ко лбу, скрытому за угольной чёлкой, но Хун быстро сбрасывает чужую руку, развеивая все наваждения.       — Я не болен, нуна!       — Почему для нас ты не поёшь, м? У тебя такой красивый голос, а ты прячешь его и никому не показываешь! — с лёгким возмущением, не перерастающим в пылкий гнев, обычно жгущий языками пламени собственную совесть.       Сонхун и не знает, что ответить и как же возразить, чтобы в девичьей голове вопросы больше не зарождались и сменяли тему на нечто иное, нежели пение. Пятернёй поправляет волосы, чуть откидывая их со лба для собственного удобства.       Ветер поднимает пыль, скопившуюся на чужой одежде, и шоколадную крошку земли, рассыпанную по всей пустоши, на которой и остались ребята, чтобы передохнуть; ветер берёт в руки простой карандаш и рисует незаметную в жизни (но уж очень ощутимую в головах) границу неловкости, так часто выстраивающуюся между ними. И стереть её тяжело, пока в мыслях гуляет всё тот же ветер и сметает все хорошие идеи с пути, не оставляя ничего, кроме уродливой пустоты.       Чонсон обращает свой взгляд на младшего и с трепетом осматривает поджатые губы, яркие, острые скулы, выделенные впалыми щеками, а после спешит прикрыть глаза, когда глядит на чужие пальцы, взволнованно перебирающие ткань свитера. Не то чтобы на них смотреть нельзя, просто Пак понимает: его всегда ловят на том, как он засматривается, а после приходится одну и ту же отговорку, которую Шу и Хун выучили наизусть — «летаю в облаках».       — Мы поедем туда, куда указал Сонхун?       — Почему бы и нет! Может быть, там мы сможем найти то, что ищем, — отвечает девушка и тут же поднимается с нагретого места, позволяя жуку, терпеливо сидящему рядом, проползти дальше и познакомиться с новой территорией, ранее казавшейся лишь нереальным объектом.       Протянув руку с прежней неловкостью, Шухуа приподнимает уголки и питает надежду на то, что Хун примет её помощь, а вместе с тем — извинения за то, за что говорить «прости» совсем не стоит. Младший действительно берётся за чужую ладонь и поднимается с места, успевая захватить с собой карту, необходимую для их путешествия.       — Не знаю, успеем ли мы на поезд — солнце садится уже, — Чонсон говорит отчего-то тихо и разборчиво лишь для тех двоих, что стоят рядышком. Шу и Хун кивают одновременно, всё ещё держась за руки и вызывая прилив чего-то липкого в чонсоновой груди. Он отводит взгляд и указывает пальцами на тропинку, ведущую к выходу с пустоши.       Пак-младший шагает между старшими, а пока идёт, замечает: тропинка усеяна сахарным стеклом лопнувших от горя или злости бутылок, маленькими бумажными вывесками, гласящими о каком-то напитке; совсем немного припорошена снежным пеплом и истлевшими свёртками чая.       Теперь очень хочется тёплого чаю, который обычно выдают в поездах за крошечную сумму монеток и приносят с серебряными подстаканниками, — там красуются вылитые пейзажи и какие-то буквы, которые пока не поддаются расшифровке.       Шухуа шагает позади и видит, впрочем, всё то же — только вот лишь её взору подвластны следы, оставленные мальчиковскими кедами. Обувь забавно тонет в земле, словно в шоколаде, который так быстро плавится между пальцами или в фольгированной упаковке под пылким солнцем. И теперь ей хочется толику чего-нибудь сладкого, что оставляет приятное послевкусие, — хлебные крошки, которыми они все привыкли питаться, больше не вызывают прежний интерес.       Когда земляная тропинка сменяется на бетонные плиты, а людей становится в разы больше, Чонсон смиренно ожидает ребят и оглядывает всё то бедствие, творящееся здесь: вокзал, как одно из самых обширных мест, впускает и выпускает сотни людей, вечно толкающихся, бегущих туда, куда решат сами, кричащих и плачущих; Пак клянётся, что терпеть не может эту людскую жижу, оставленную кипеть в котле.       Сонхун хватается за плечи старшего и осторожно прячется за чужой спиной, способной укрыть от любых бед: широкие лопатки принимают особого гостя в виде сонхунова лба и не возражают, когда сам юноша прижимается сильнее.       — Хочешь забраться на спину? — спрашивает Чонсон, заводя руки за спину и обнимая младшего за поясницу, скрытую за слоем тёплого свитера. Но Сонхун в ответ лишь мотает головой, давая понять (по ощущениям), что не хочет. Или, что более вероятно, просто пытается спрятаться от высыпанной на вокзал горсти людей с примесью угольнвх зонтов, сделанного исключительно из пыли и оставшейся после поездов сажи. — Ладно, идём, нам нужно выкупить билеты, пока есть места.       Сонхун, пусть и неохотно, но послушно отлипает этикеткой от старшего и указывает ладонью, соблюдая приличия, на большие буквы, образующие в объятьях слово «касса». Шухуа сразу же достаёт из сумки три монетки, за которые возможно купить три билета в один конец и выйти на конечной станции, остающейся по сей час загадкой; как самая старшая, она спешит пройти вперёд и расплатиться за три несчастные бумажки, которых скоро лишат одного кусочка, пробив небольшое отверстие какой-то штуковиной.       Прежде чем высказать свои пожелания, Шу замечает на себе липкий взгляд женщины и не понимает, что не так: коса ли растрепалась, накидка ли порвалась или чего похуже, что без зеркала не разглядеть. Но, наверное, ей и не понять, почему от мала до велика смотрят так, будто оценивая один лишь вид. Е хочет возразить: она хорошая и делает столько добра, сколько ни в одном городишке не водится.       — Три билета, пожалуйста. До конечной станции, госпожа. И на самое ближайшее время. — Протянув чуть пыльные ладошки с монетками, девушка терпеливо ожидает, когда же они сменятся на изрисованные печатью бумажки.       Женщина молчит и не спешит разговаривать, пусть и с предыдущим желающим уехать любезничала так, словно опрашивала старого знакомого о новостях, происходящих в новой жизни. Это не обидно — Шухуа даже рада не отвечать на вопросы о том, откуда она и куда держит путь.       Эта женщина, однако, явно не жалует сироток, безвольно оказавшихся на пределах вокзала, потому нарочито медленно вытягивает печатающиеся билеты из крошечного окошечка, наверняка кем-то выгрызенного в сахарном стекле. Шухуа, склонив голову к плечу, терпеливо ждёт и даже не оглядывается по сторонам: боится зацепить очередную горсть того осуждения, которое неприятно витает в воздухе и сбивает дыхание, не позволяя сделать ещё один свежий глоток.       — Спасибо! — девушка благодарно кланяется в ответ на пустое молчание и три бумажки, а после находит взглядом родных мальчишек. Они выглядят совсем потерянно и, крепко-крепко держась за руки, мотают головами; в каждом их неловком жесте читается не только разочарование в людской горсти, но и попытка отыскать того, кто сможет их укрыть от любых бедствий.       Пусть Пак Чонсон — очень грозный юноша, способный защитить, нуну им никто не сможет заменить.       — Идём?       Девушка не дожидается толкового ответа, замечая лишь большую растерянность парней, и просто хватает Пака-старшего за руку, уверяя его в том, что поезд пребывает с минуты на минуту и пробудет здесь всего-ничего.       Чонсон тянет за собой Сонхуна, по-прежнему оглядывающего всё, что ему покажется интересным: длинный-длинный вокзал, но его пейзажи практически не меняются; Хун замечает большущие вывески, пугающих его детей; видит бегущую женщину с крошечным лимонным чемоданом, в котором наверняка спеют вкусные, пусть и кислые, плоды. Также Сонхун цепляется за платформу, на которой кто-то находит свой дом: обнимают родных, целуют в раскрасневшиеся щёки, лбы и носы, делятся корзинками с полезными вещами и сырными шариками (Паку хочется думать, что они там есть), а ещё чувствуют особый комфорт от присутствия домашнего человека.       — Хун-а, запрыгивай скорей, — торопит Чонсон, протягивая руку младшему, явно летающему в облаках из той ваты, которой обычно прижигают ранки и мажут синяки, только вот в его мечтах эта вата сахарная — сладкая-сладкая, что от количества сахара в ней умереть можно.       Забравшись в вагон, Сонхун тихонечко извиняется за детские мечты, а после следует за старшими, коллективно ищущими нужные места, — им и вовсе повезло, ведь в этих вагончиках есть не только сиденья, но и небольшие столики, на которых удаётся поспать. Шу садится у окна, осторожно утягивая Чонсона за собой, а Паку-младшему достаётся место напротив. Впрочем, теперь вся скамейка в его личном распоряжении, потому никто не сможет потревожить его хрупкий (будто человеческое терпение или фарфоровая кукла) сон.       Сегодня расписание у поездов плотное, словно ткань тёплого свитера, потому на платформе не получается соблюсти привычную традицию, выработанную по случайности и некой привычке, которая закралась в голове у Шухуа. Ей ничего не мешает сделать это сейчас: ладошки, чуть замёрзшие и покрывшиеся румянцем, мягко берут чонсоновы щёки, а девушка осторожно, еле ощутимо прикасается влажными губами к чужому лбу. С Сонхуном проделывает ровно то же, только вот спешит оставить сразу два поцелуя: один как соблюдение традиции, второй — в качестве очередного молчаливого извинения.       Впрочем, перед каждой поездкой Шу, как старшая в их компании, целует мальчишек в лоб; на удачу или в качестве выражения безграничной к ним любви — до сих пор неясно.       Когда поезд трогается с места, Шухуа облегчённо вздыхает, ведь покидает то место, в котором родной дом не был найден. Взгляд как-то машинально цепляется за удаляющийся вокзал. Е устаёт от громадных вывесок и букв, которые, правда, пугают её из раза в раз своими размерами, потому она спокойно переводит взгляд на Сонхуна, пытающегося уснуть, чтобы скоротать путь, и удобно расположившегося на собственных руках, лежащих на столе; билет у него зажат меж пальцев, а значит, никто не посмеет их поругать и выставить за пределы вагона.       Чонсон, опрокинув спину на сиденье, больше схожее на скамью, стоящую во дворе детского дома и выкрашенную раз двести зелёной краской, сходящей с поверхности небольшими глянцевыми лужайками, не спешит прикрывать глаза и лишь оглядывает поддающийся взору силуэт младшего — родной, по-своему домашний.       — Летаешь в облаках, да? — тихонечко спрашивает Шу, боясь тревожить не столько Хуна, сколько те чувства, мельком показывающиеся из-за секретных кулис в душе Пака-старшего. Прерывать подобные моменты боязно, но Е смеет это делать, прекрасно понимая: взглядами ничего не решишь, даже если очень попытаешься.       — М?       — Ты снова летаешь в облаках, Сон-а.       — Извини, — тихонько щебечет он, а после поворачивается к старшей, оставляя от суховатых губ лишь тонкую полосу, сравнимую с щелью между шторок, бесхозно болтающихся на окне вагона.       — Не стоит! Просто помни, что всегда нужно говорить. Скажи, что твои полёты в облаках не случайны и причина в них всё же кроется. Уверена, Хун-и тебя выслушает.       — Позже.       От прежнего стыда за ловлей очередного такого взгляда остаётся лишь его обнажённая правдой пустота, ведь Пак спокойно отрезает нити разговора, недолго тянущиеся между ними, тупыми лезвиями ножниц, а после прикрывает глаза, решая и вовсе никуда не смотреть.       Глаза пусть и слепы, но сознание видит мысли, открытые желанием и объятые чувствами, и заставляет представлять.       На уме ведь одно — Сонхун, Сонхун, Сонхун.       Поэтому и каждая мысли заполнена им, который лёгкой дымкой плывёт в каждых воспоминаниях, созданных случайно или нарочно, который такой осторожный и еле уловимо просящий очередной курительный свёрток, пока Шу не видит; который взаправду родной и вечно прячущийся за спиной.