Thoughts that take away my pride

А потом… Потом музыкальные дела пришлось отложить. Из-за стремительно ухудшающегося состояния Честера. Майку было тяжело. Да. Но Майку не было стыдно. Он верил в Честера, с тех пор как они узнали друг друга ближе через селфхарм. Каждый раз, вспоминая об этом, полукровка стискивал зубы и переживал жгучую волну бессильной боли, длившуюся, к счастью, совсем немного. Он не знал, что Честер не завязал с привычкой. Он просто догадывался, насколько другу плохо.

***

— Я же говорил, что он наркоман. — Нет, — Майк тряхнул головой, исподлобья взглянув на Брэда. Вокруг был схваченный морозом парк Линкольна. — Я могу поручиться за него. — Ты слишком много берешь на себя, Майк, — товарищ даже с каким-то сочувствием взглянул на полукровку. — Я бы не стал. После всего, что было… Ты любишь его. Но готов ли он на все ради тебя, как ты ради него? — Мы должны дать ему шанс. — Майк был непреклонен. И такие разговоры происходили не раз.

***

Я так и знал. Ты все всегда делаешь неправильно. Неправильный сын. Неправильный подросток. Неправильный ученик. Лжешь сам себе. Трус — никак не можешь покончить с этим. Ты фальшивка. И всегда был фальшивкой. Старался соответствовать… А в итоге? Что из тебя выросло? Падаль. Честеру было очень плохо. Ему было невыносимо, еще и потому, что он изо всех сил скрывал свое состояние от матери. Подросток не мог бороться с желанием покрыть руку новым слоем порезов, когда видел материнские слезы, причиной которых был он сам. Дни тянулись тягостно. Проходили одни за другим, оставляя лишь тоскливую боль и сонный полумрак… Он мало ел, не рисовал и едва прикасался к гитаре. В школе Честер тоже появлялся редко. Майк не мог давить на него, заставлять рассказывать о проблемах. Шинода знал как подобное опасно и неразумно. И тем самым вернее его съедала тревога. На рисунках Майка, изображавших людей, животных и больше всего — роботов — появились кричащие опасностью яркие цвета и мрачные скелетные мотивы. Конечно, миссис Шинода смогла вызнать причину переживаний сына, но вот беда — с матерью Честера она знакома не была и никак не могла повлиять на ситуацию. Честер просыпался ночью — иногда сам собой, иногда от кошмаров. Ему часто снилось как мама орет на него и прогоняет прочь, как Майк смотрит на него с осуждением и злобой, как сам Честер находит шприц, втыкает его в руку и перестает чувствовать конечности — одну за другой. Он просыпался и слушал свое сердце, до тех пор пока наводнявшие его голову самоуничижительные мысли не становились невыносимы. Тогда он выходил на веранду и курил, либо же брался за лезвие, либо совершал одно за другим, если не помогало. Холод, пуская свои колкие лапки под куртку, заставлял худого подростка зябнуть. Честер как можно скорее покидал улицу, но часто застывал на пороге с приоткрытой дверью. Неотрывно смотрел на сыплющий беспокойно снег, уличный фонарь и луну из выси облаков… Это был еще один небольшой акт селфхарма — оставаться на холоде, дольше, чем следовало. А еще это помогало отвлечься. Забыть на секунду, что в этом мире существует что-то еще, кроме фонаря, луны и сугробов. Честер отправлялся в свою комнату, закутывался и пытался заснуть. В полусне он видел яркие картины — то пугающие, то равнодушные. Иногда он слышал оклики и шепот на ухо. Иногда видел черные тени, бесплотные, но странно живые. Стоило вскочить и открыть глаза, как мороки рассеивались. Видения жутко усиливали тревогу, поэтому для Честера стала обыкновенной мазохистская игра «не засыпай как можно дольше». И иногда даже ему ничего не снилось. Выходя в магазин или вынести мусор, Честер постоянно оглядывался. Ему казалось, что кто-то следует за ним в тихой белизне частного квартала. Он шарахался в сторону, если кто-то действительно шел по его пятам. И хотя никто не говорил ему не слова, он слышал немые упреки, полные осуждения. Так Честер стал параноиком. На все сообщения Майка он отвечал: «как ты себя чувствуешь чувак» «живу чувак» И однажды Майк решил прийти к Честеру домой.

***

Честер сидел на скамейке в парке Линкольна. В его уши были воткнуты наушники, спрятанные под плотной шапкой и капюшоном темно-синей куртки поверх нее. А потертые безразмерные джинсы заправлены в тяжелые берцы. Никто не проходил здесь, в маленьком парке на окраине города, когда зимним вечером уже темнеет, но с работы еще не отпускают. This is my December This is my time of the year This is my December This is all so clear Пошел снег. Честер снял перчатки, достал сигарету и щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью сложенной в виде чашечки. Было так чисто и темно. Снег укрыл собой всю грязь этого города. До самой поры нескорой оттепели. Снег падал мягкими большими хлопьями. Не спешно, и не суетливо, как ветреной метелистой ночью. Честер хмыкнул, сложив в кошачьей улыбке губы. This is my December This is my snow-covered home This is my December This is me, alone Ее нельзя было назвать счастливой… или можно. Все дело в том, как читатель относится к улыбке человека, чье радостное избавление — смерть. Да, Честер спланировал свой суицид. Он лежал в потаенных глубинах разума, как последняя надежда. Потому что депрессия не оставляла шансов найти спасение у Бога. А этот снег покрывал все. Даже его судьбу, погребенную заживо в Парке Линкольна.

***

Миссис Беннингтон готовила, услышав стук в калитку, особенно четкий и громкий, потому что окно на кухне было открыто. Она вздохнула — кого там ещё принесло? Женщина взглянула на часы, убедившись, что обед — самый обычный суп с гренками и тефтели — не сгорит за время ее отсутствия, и пошла проверять, кто там явился такой настойчивый. За калиткой она увидела мальчика примерно честерского возраста, с восточным разрезом карих глаз, овальными очками и полосатым шарфом, одетого в мешковатую одежду. Полукровка же увидел немолодую женщину в накинутом пальто и с залегшими под глазами кругами от переживаний. — Миссис… Беннингтон? — он слегка заволновался, понимая, что мать Честера вполне возможно болеет сама… — Я Майк. Я одноклассник Честера. Можно мне зайти и увидеть его? — Шинода в другое бы время давно потерял голову от собственнной наглости, но сейчас на кону стояла помощь другу, не просто другу, а особенному человеку в его жизни. Майк твердо смотрел в глаза матери Честера. — Ухты, Майк… Он устал, к тому же нездоров, может вы увидитесь позже? — конечно, миссис Беннингтон понимала, что возможно вмешательство друга пошло бы на пользу ее сыну, но она просто не могла впутывать в такое болезненное дело незнакомого мальчика. — Пожалуйста, миссис! — взмолился полукровка. — Я хочу ему кое-что передать! — Хорошо, заходи, только ненадолго, — вздохнула женщина, впуская мальчика в темноватый коридор и включая свет, чтобы Шинода мог раздеться и снять обувь. Аккуратно повесив одежду на свободный крючок вешалки, Майк оставил сапоги у батареи и проследовал по коридору мимо кухни и ванной. Его сопровождала миссис Беннингтон, указывая на нужную дверь. На двери висела табличка со стилизованной по ретро-граффити надписью «Замолчите, я слушаю музыку». Мать Честера приоткрыла эту дверь. — Сынок, к тебе пришли, — умиротворяюще проворковала она. Майк затаил дыхание, делая шаг в приоткрытую дверь. Комната имела светлые обои и несколько плакатов на стенах с Depeche Mode, Stone Temple Pilots, Nirvana и The Smiths. Захламленный стол с компьютером выглядел так, будто его давно не прибирали. Честер сидел на кровати, отвернувшись к окну. Он даже не встал, чтобы поприветствовать Майка. — Как ты, Чес? — Майк закрыл за собой дверь. Майк увидел его темный профиль на фоне светлого, но пасмурного окна, когда Честер повернул голову. Его прямоугольные очки, чуть скругленный острый нос и худые скулы. Майк приблизился, чтобы прикоснуться к другу. Он сел совсем рядом. — Майк, — выдохнул Честер, опуская голову и одновременно поднимая лежащую на коленях правую руку. Пока она была плотно прижата к темным штанам, нельзя было заподозрить чего-то странного, и вдруг запястье вспыхнуло красным. Майк сглотнул — рука была исполосована длинными, глубокими, беспорядочными царапинами рядом и поверх друг друга. Едва раны перестали быть зажатыми, кровь начала выступать живым бордовым поверх засохших мазков… — Честер… — слабо проговорил Майк. Он хотел бы сказать, что нужно немедленно промыть раны, остановить кровь, продезинфицировать… По спине Честера пробежала судорога, согнувшая хрупкое тело пополам. Из глаз брызнули слезы, ручейками побежав вниз по впалым скулам. Он отшвырнул очки на тумбочку. Его грудь и плечи конвульсивно вздрагивали, но Беннингтон не произносил ни звука, только сдавленные стоны изредка вырывались из его горла. Майк почувствовал, что его сердце сейчас разорвется. Он накрыл здоровую руку друга своей, притянул его к своей груди, прижался. Честер уткнулся в его толстовку. Майк положил руку на вздрагивающую спину со слегка ощущаемым гребнем позвонков и остротой лопаток. И стал аккуратно, нежно поглаживать, со всем тщанием, на которое были способны романтические порывы его души. Рядом лежали салфетки. Отпрянув, Честер высморкался и глянул на Майка со стыдом. Его глаза покраснели и опухли, как и острый нос. Майк взял салфетку и стал вытирать окровавленное запястье товарища. — Как… это случилось? — беспомощно спросил он. Честер медлил с ответом, и Шинода не рассчитывал уже что-либо услышать. — Психиатр, — нервно рявкнул Беннингтон. — Что? Честер исподлобья глянул на Майка опять. — Отослала маму. Заставила показать запястье. Там были шрамы… старые. Стала кричать… положу в больницу. Орала, чтобы я не смел себя резать. «Она мне не указ, чтоб ее. Она не имеет права. И не имеет понятия о том, что со мной происходит. Что это значит для меня». Майк окаменел. — Я знаю, — прошептал Честер, роняя слезы и опустив голову. — Я опять все похерил. Опять облажался… — Нет! — крикнул Майк и сам испугался своего голоса. Честер дёрнулся. — Нет, Честер, не смей… Ты не виноват. Ты не виноват. Говорю тебе, ты не виноват! — полукровка чувствовал, что теряет контроль, чего делать было никак нельзя. Честер вздохнул. — Нужно позаботиться о твоей руке. И… Господи, то, что натворил этот врач, просто ужасно! — Мама решила написать заявление… или найти платного, — живо отозвался Честер. Майк кивнул. — Это же просто отлично! — Майк постарался, как мог, показать свою искреннюю радость. В душе у него лютовала настоящая буря эмоций. Честер казался совершенно потерянным. Совершенно разбитым. И Шинода не мог этого так оставить, ни за что в жизни. — Мы пройдем через это вместе. — Полукровка аккуратно притянул друга к себе. Честер серьезно и грустно посмотрел на него. Майк продолжал лихорадочную речь. — Чес, ты не одинок. Обещаю. — С этими словами Майк помог Честеру накинуть толстовку и повел его в туалет.