Муки

      — Лань Чжань!       Лань Ванзци резко обернулся. Всё в один единый момент стало не таким важным. Дыхание участилось, а в животе, спустя долгое время, вновь запорхали бабочки. Его голос... Голос Вэй Усяня был всё так же сладок и прекрасен.       Никого. Когда второй нефрит обернулся, то не увидел его лица. Там никого не было. Только листва деревьев слегка покачивалась от слабого ветра. Сердце в груди до боли сжалось.       А если так подумать... Как выглядит лицо Вэй Ина? Руки судорожно затряслись, собственно, как и всё тело. Лань Ванзци и вправду стал замечать, что не помнит лица Вэй Усяня. Какого цвета были его глаза?.. Насколько прекрасна его улыбка? Второй нефрит опёрся о первую попавшуюся стену. Ноги почему-то в один момент стали ватными, и теперь никак не могли выдержать Лань Чжаня. На душе чувствовалась ужасная тяжесть. Будто бы кто-то кинул на него огромный валун, который было невозможно ничем скинуть. Больно... Как же больно понимать, что дорогого человека нет рядом. Нет, не важно, рядом он, или нет. Больно от того, что его просто нет. Его больше нет в этом мире. Больно смотреть на те малые вещи, что остались от него. На высушенный пион, что скрыт в страницах правил ордена. Больно смотреть на А-Юаня, ребёнка, что был дорог Вэй Усяню. И до ужаса больно понимать, что в мире осталось не так много вещей, которые могут напоминать о его присутствии.       Страшно осознавать, что время заставляет забывать дорогие сердцу моменты. Лань Чжань стал забывать его запах и ощущения при виде его. Это отвратительное чувство потери чуть ли не заставляло желудок выворачиваться наизнанку и избавиться от всего съеденного и выпиваемого за день.       Сложно было понимать, что отдалённая фигура в толпе была вовсе не Вэй Ином, а простым прохожим. Лань Чжань, извиняясь, отходил, а человек, провожая взглядом, исчезал.       Страшно было ложиться спать. Лань Ванзци боялся, что на утро он снова забудет что-то ещё более важное (хотя, что может быть важнее любой, даже самой малой, крупинки памяти о нём?).       Но тридцать три шрама на спине и один от ожога на груди давали вспомнить, ради кого они получены. Вспомнить, почему ночью он просыпается в слезах, выкрикивая уже ставшее слишком родным имя...

Вэй Ин

      Вспомнить, чьё дитя он оберегает. Вспомнить, почему второму нефриту так дорог этот ребёнок Вэней, Вэнь Сычжуй. Ведь лишь А-Юань, один-единственный из всех остальных, никогда не будет рад смерти старейшины Илина.       Шрамы садят, ужасно болят, но не так, как пробитое, и ведь даже не единожды, насквозь сердце. Лань Чжань был бы даже не против, если бы болели только шрамы. Но, к сожалению, этот мир не так добр. Ужасно болят не только шрамы, но и крайне потрёпанное сердце.