Не замараешь

Если бы Любка любила читать, она, конечно, согласилась бы с Достоевским в том, что нищета - порок. Впрочем, читать она не любила. Когда в карманах дыры и живот прилип к хребту, когда под куцую кофту пробирается трескучий мороз и при каждом вдохе что-то в груди противно побулькивает, когда на хвосте тащится пара легавых, которые зябко кутаются в мундиры и рассыпаются придушенными проклятиями, в очередной раз провалившись в снег по колено, мысли о высоком появляются редко, да и то лишь для того, чтобы тут же поблекнуть, уступая место скромным мечтам о миске картофельной похлëбки. Удачные дни - такие, когда можно съесть столько, сколько хочется, и ещё немного про запас, когда можно вяло порыкивать на коллег по цеху, чтобы не борзели во время делëжки, когда можно просто поспать сколько хочешь, не боясь облавы, - у Любки бывали тоже, но и там не до книжек: только бы сил набраться в короткое затишье. В последнее время, правда, удачных дней становилось всё меньше. Любка своим умом до всего доходить привыкла, ей для этого книжки не требуются. Что нужда скотское обнажает, тупое, злобное - это она слишком хорошо знает. Любой из банды от жизни хочет не больше, чем лишайная дворняга: набить брюхо, совокупиться, не получить сапогом под рëбра. Отвлечëшься, вспомнишь о духовности и морали - сдохнешь под забором. Между собачьей жизнью и собачьей смертью Любка выбирает жизнь. А вот портит ли человека богатство? Говорят, что портит. Любка точно сказать не может: не с чем сравнивать. Скорее да, чем нет. Человеку вообще любой предлог сгодится, чтобы всю гниль из души вывернуть, это для него проще всего. Любка людей не любит. До Ирины Михайловны. Та знала богатство - и осталась смиренной, знала нищету - и сохранила в себе любовь. В одиночку заботится о дочке, с утра до ночи трудится в больнице, каждый день ловит в чужих взглядах презрение и едкую насмешку. «Нагуляла, небось и не знает, кто отец». «Тебе следовало бы использовать помаду, дорогуша. А это жуткое платье!» «Она хочет нас отравить, они все хотят...» «Шлюха». «Жидовка». Ирина Михайловна прячет слёзы под длинными ресницами и продолжает верить в добро. Она шепчет перед сном слова молитвы - спаси, сохрани - и просит не за себя. В Любкином мире Бога нет. Разве что один ангел. Любка чувствует себя грязной, но эту грязь нельзя вытравить и десятком вёдер керосина. Ирина Михайловна - даже в мыслях на «вы», не кощунствуй! - не понимает и впускает. В дом. В спальню. В сердце. Любка говорит, что нельзя так наивно, будто дитя малое, ведь обворуют же, убьют. Ирина Михайловна улыбается кротко и не вешает замка. У Ирины Михайловны волосы пахнут душистой травой, солнцем и чем-то сладким. Любке слишком мало слов, чтобы объяснить: человеку нельзя прикасаться к ангелу. Ирина Михайловна тихо смеётся. «Летом я сделаю нимб и для тебя!» До одуванчиков ещё три месяца вьюг, но вместе ждать будет теплее. Медные пряди струятся в огрубевших пальцах. Ирина Михайловна сама как цветок. Хрупко. Раньше Любка не задумывалась, что значит «грех». Ей хватило бы и скамьи в парадной, честное слово. Ирина Михайловна не умеет требовать - только её ладонь поверх широкой, мозолистой. Любка думает, что с такими руками, как у Ирины Михайловны, обязательно нужно играть на пианино, но оно стоит слишком дорого. «Не бойся, не замараешь». Любка боится впервые. Она привыкла к другому. Подворотня, товарный вагон, шконка с пропахшим плесенью матрасом. Задрать, стащить, разорвать. Плевать, с кем, когда каждый день пьёшь залпом, потому что завтра может и не настать, завтра может быть перо в бок, или пуля шальная, или чёртов кашель... Жадно, больно, голодно. По-звериному. Чистоты Ирины Михайловны хватит для них обеих. Поцеловать бархатную кожу за ухом - нежно. Россыпь веснушек на бледной коже. Она всё делает правильно?... Любка учится любить. Потом - в обнимку, под одеялом. У Любки из костей вытапливается многолетний холод. Ирина Михайловна сопит в шею и ласково касается кончиком носа. «Ты только не уходи, пожалуйста». «Не уйду». За окном звенит капель. Весна.