Ты моя погибель

Молиться бесполезно, Прогневал небеса я; Передо мною бездна, И я стою у края. И сладко мне, и тошно, Пусть будет то, что будет, Но будет только то, что Она меня погубит. Ты гибель моя! Ты гибель моя! И нету мне спасенья, Нету мне прощенья. И нет во мне раскаянья, А лишь отчаянье одно.

Одно мгновение, и красота лица Фокалорс, стоило той взглянуть на Судью, зажила своей жизнью. Она расцвела, как незапятнанный грехом цветок в обители печали. Признаться честно, Нёвиллет считал её изящной и красивой девушкой; коль кто чужой всмотрелся б в неё, то в тотчас у того отнялась бы речь, всему виной цветущая, нечеловеческая краса, какой обладала их Архонт. Фурина способна одним лишь взглядом хитрых очей умилить душу Властелина Гидро, а во время заседания суда она и вовсе наполняет его строгий взор своим лилейным ликом, на коем порой запечатлён неувядающий румянец цвета дивных роз. Если бы Судья мог, то уже давно всем признался бы, что его сердце любит эту девушку, танцующую в вихре тёплых, но глупых чувств, которые обязательно в скором времени загубят бедную пташку и дракона. Ну а пока неясное благоухание лета окутывало деревья, одетые в зеленистые одеяния, прибрежные травы и стройный стан Архонта. — Не правда ли это было интересное дело, месье Нёвиллет? — Голос Фурины журчал как ручей, плачущий по своему возлюбленному, но на лице покоилась весёлая улыбка, которая была в силах истомить любой разум. — Не смею с вами спорить, вы абсолютно правы, мой Архонт. Но думал он совсем о другом. О том, что за закрытыми дверьми она открывается для него с другой стороны. Люди даже не догадывались о той любви, что царила между Судьёй и их Архонтом. — Думаю, мы могли бы немного «отдохнуть», честно говоря, чувствую себя усталой.

Во сне иль наяву я Всё время представляю, Как я тебя целую, Как я тебя ласкаю, То этот нежный локоть, То белые колени. О, похоть, похоть, похоть! Сильней огня в геенне.

Фокалорс была погибелью Властелина Гидро. Стоя подле Фурины или же помышляя о ней глубокими, тихими ночами, ощущал приятное волнение, что часто смешивалось с первородным ужасом. К глубочайшему сожалению Нёвиллета, он чувствовал, что с каждым прожитым годом его любовь перерастала в истинное обожание и желание воздавать Гидро Архонту поклонение в виде нежных лобзаний, оставленных на пальцах. Лишь одному дождю было ведомо, как неясная печаль тяжестью легла на его плечи, стоило осознать всё. Стоило... по-другому взглянуть на эти глаза с хитринкой, на её горестные слёзы, на весёлую улыбку, на эти белые колени и тонкие ноги, на ангельское личико. Это в какой-то степени было неправильно. О Селестия, Фокалорс истинная погибель всего живого внутри Нёвиллета... Очередным тому доказательством будет служить то, как под густыми кронами деревьев он будет целовать уста Фурины, что преисполнены не благодатью, а насмешкой. Его божество, зацелованное лучами солнца, позже как всегда прошепчет в самые губы: «Я хочу твоё сердце целиком и полностью, Нёвиллет...» А Судья лишь скажет: «Вы могли бы сказать, что скучаете по безлюдным и тихим вечерам, когда мы могли, ни о чём более не думая, наслаждаться обществом друг друга. Но нет, вы жаждите моё сердце, которое и так уже давным-давно принадлежит вам, мой Архонт». Знала бы Фокалорс, что его сердце кровоточит да изнемогает от сей пагубной любви. Всему виной она.

Я думал, голос плоти Я укротил навечно, И вот горю, как порох, И таю словно свечка. Я поднимаю руки Для страшного проклятья, И я их простираю Для страстного объятья! Ты гибель моя!

Даже сейчас, когда Фурина, лежа на резной позолоченной кровати с пологом и балдахином, задыхалась от трепета и нежности, какую ей со всей любовью дарил Нёвиллет, она убивала его. Но как же самой Фокалорс было мучительно глядеть на Судью во время заседания, обмениваясь с ним лишь короткими, малозначительными взглядами. Девушка то и дело изводила себя тёмными ночами мыслями о нём, вспоминая то оставленный рассеянный поцелуй на ладони при встрече, то его заботу о ней. Даже эти целомудренные поцелуи в лоб не успокаивали душу Фокалорс, а лишь заставляли желать, чтобы Властелин Гидро любил её как женщину, а не как Архонта. И её молитвы были услышаны. Фурина неожиданно приподнялась с большой кровати и утянула мужчину в очередной страстный, ненасытный поцелуй, попутно помогая ему и себе избавиться от одежды. Она нетерпеливо касалась губами, иногда прикусывая и после смеясь, шеи Судьи и его красивого лица. Это было жадно, по-собственнически, и только Властелин Гидро ощущал глубокое отчаяние, которое вкладывала в свои поцелуи и укусы девушка. И он, стараясь на время унять в её грудной клети беспокойство из-за пророчества, стал прокладывать по открывшейся молочной коже ног дорожку поцелуев. Нёвиллет не спешил, он медленно и нежно, стараясь не причинить Фурине боль, вводил в её влагалище свои пальцы — сначала был один, а потом их стало два. Мучая Архонта, Судья продолжал целовать то живот, то грудь, то ручки, которые не лежали спокойно. Ей было так хорошо, что Фурина была не в силах сдержать сладостные стоны... — Я люблю тебя... — шептал он и шептал, пока Фокалорс с громким криком не кончила на его длинные пальцы. Что могло быть прекраснее в конце концов стать единой плотью с девушкой, ощущая, как у неё внутри всё узко и невероятно жарко? Нёвиллет честно готов сказать, что, конечно же, прекраснее было бы сцеловывать слезинки с щёк девушки, прижимать к себе, пытаясь успокоить, и говорить, что она для него целый мир. Но вместо этого они вдвоём терялись в ярких ощущениях; он не сильно сжимал её бёдра, двигаясь в приятном и комфортном для неё темпе. Судья дарил Архонту наслаждение, которое охватывает всё естество и сжигает дотла. Нёвиллет был её нежным любовником...