Сгорают в пламени познания яблоки

***

Между вечностью и пропастью — лишь несколько секунд, в которых рождается невооруженным глазом заметная искренность. Еле уловимый шёлк слегка огрубевшей от воздействия холода кожи — частица последнего доступного тепла, перед тем, как перед глазами картина завертится, завернется в невзрачную, пресыщенную обыденностью чёрную точку, сам Малевич бы выплюнул, что она не дотягивает до его работы и не содержит в себе ни грамма искусства! Но он молчит. Весь мир затаился и не желает больше идти на контакт. Та блаженная секунда — миг, сосредоточенный только на них, и он развеялся по ветру словно опалённая пеплом роза, дождавшаяся прикосновения из любопытства. В жадности отчаяния переплетённые пальцы — попытка надышаться друг другом перед концом, и со слепой верой внутри в то, что тот, возможно бы, не наступил. И приоткрытые губы исчезли с призраком не произнесенного имени… Кроули отточенным движением вырвал страницу из книги собственной памяти, ту, что содержала Её взгляд, и прижал к себе так трепетно, что от того, как внутри сжималась грудная клетка — рвалось наружу желание расплакаться. Он был для нее последним, что она хотела видеть, перед тем, как на мир упадет темный занавес. Пьеса окончена. Сюжет главных героев прервало скоропостижное наступление антракта. Его окончания, кстати, тоже можете не ждать. И персонажи… Богиня уничтожила всё, что он так любил? Но оставила его, чтобы он мучился в одиночестве? Снова… Бессилие разжигало в нем ярость. Он блуждал в проклятущей темноте, но уже без Неё. Там, где не рождалось ничего, кроме вопросов, не отмеченных в ежедневнике Богини пометкой: «срочно ответить». А открывала ли она его, когда дело касалось Кроули? Форменное издевательство со стороны врага, коего он в лицо и не знал — изнурительно плясало по нервам. Хуже наказания, дьявольски изощрённее, чем застрять на обугленном черновике мироздания, на самом краю, без единого собеседника — даже для демона не придумать. Он не очутился на задворках истории. Ему дали пинка и оттуда. Вместе с акведуками, единорогами, другими завершенными, но перечеркнутыми проектами! Но он представлял из себя гораздо большее, чем до неприличия неприметный неудачный чертёж!.. Отличали бы за двадцаток пролетевших веков чертей от чёртов.

До той поры, пока небеса не приобрели очертания хмурых туч, а с них не поспешили упасть на лицо демона крохотные снежинки, демону казалось, что всё обречено. Кроули тихо прыснул, с долей мягкой усмешки. Вот уж не ожидал, что будет рад прохладе ноября в контексте затмения прежней реальности. Она могла бы ему предложить что-то поприятнее в качестве прощального подарка. Тело поднялось против воли. Он оглядел свои руки, кажущиеся невероятно маленькими и холодными. И внимание от него ускользнуло в сторону приметного прохожего, пронесшего мимо его взгляда подолы плаща с вышитыми золотом звёздами. Ручонка жадно сжала подвернувшуюся под руку ткань, и, ощутив резкое сопротивление, Кроули оступился вперёд и замер. — У вас плащ красивый! — резво выдал тонкий детский голосок в ответ на недоумевающее выражение лица пойманного во внимание мужчины. — На нём звёздочки… Разум мягко оплетал мираж, неотличимый ото сна. Сторонний наблюдатель, коим ощущал себя Кроули, совершал действия, принимаемые за свои. Прежние переживания его покинули, оставив место единственной навязчивой идее, по-настоящему детской и наивной — догнать звёзды. Они убежали. Между ними расстояние длиною в разверзшуюся пропасть взрослого безразличия. — Мне некогда, мальчик. Было слишком рано до полного наступления зимы, но настолько холодно, что в душе что-то искало приюта, крохотного огонька. Мальчик потупил взгляд, устремил его в мокрый асфальт, так и не смог найти внутри себя парочку сухих дров. Поленья со скрежетом соприкоснулись и по ним прошлось легкое пламя — со спины его кто-то укрыл большим тёплым шарфом. Донесся знакомый запах благородной старости и … неуловимо родного, узнаваемого, непередаваемого словами. — Дядя Билли… — он расстроенно шмыгнул себе под нос. Кроули ещё никогда так сильно не чувствовал себя запертым. Но подобного ранее не случалось. И речь совершенно не про противостояние Рая и Ада, или Рада и Ая, будь они неладны, как бы не назывались. Не про попытки демона притворяться тысячелетиями враждующим с самым что ни на есть любимым существом. Тот, чью жизнь он проживал на тот момент, прозрачно и без недомолвок бил ему в самое сердце. — Крошка, не убегай так далеко, я сильно волновался… — шершавая, крепкая ладонь дяди мягко обхватила его плечо. А он пропускал слова мимо, глубоко погрузившись в идею, не отпускавшую, схватившую за горло и не дававшую сделать вздоха. Кроули испытывал подобное одиночество, и, когда рядом оказывался кто-то, кому не всё равно, а именно Азирафаэль — чёрная дыра не заполнялась теплом, то лишь стекало по её краям и затем бесследно исчезало на глубине, давая на короткий миг ощутить вкус того, что ему было неведомо. Откуда в нём проснулось губительное чувство, что мужчина, стоявший рядом — всего лишь бутафория? Декорация, которой оставалось жить лишь пять условных минут, прежде чем он вновь остался бы наедине с собой и непрожитой болью. — Дядя… — мокрая щека ребенка прижалась к крепкому плечу, шероховатый ворс пальто неприятно прошелся по ней. — А «Давина» правда… означает «любимый»?.. Дети не должны задавать подобных вопросов. Демонов губит не святая вода, не нарушенные обещания и не уничтожение страниц с их упоминанием из Книги Жизни. Их мучит чужое страдание. Их испепеляет любовь к низменным существам, поступавшим порой благороднее, чем толпы запнувшихся о результаты проявления собственного «величия» ангелов. — Самый что ни на есть! — бодро отозвался старик, живёхонько подхватив того на руки и глубоко заглянув в глаза. — А ещё замечательный, невероятно добрый и прыткий сорванец! Кроули предпочёл бы пытки святой водой, чем кровоточившие изнутри откровения. Он не желал на это больше смотреть, но волей коварной судьбы он стал наблюдателем.

«Любимая… Ты моя любимая. Я не успел тебе сказать этих слов. Не смог.

Я запутался, где начинаются твои чувства и заканчиваются мои.»

Всё, что начиналось как незайтеливая комедия о конце света, болезненно ­вскрыло его потаённые раны и без согласия сменило жанр на нишевую мелодраму, на которую он никогда в жизни бы сходить не согласился!.. Потому что чрезмерно больно терять любимых. А гораздо тяжелее осознавать, что они всю жизнь несли за собой тот же крест, что и ты. Одиночество. Демон судорожно выдохнул, вновь поддавшись величию кромешной темноты. Она приняла его в цепкие объятия, а он не оставлял пути к сопротивлению, принимая упование на продолжение этого мира за иллюзии в разуме разбитого вдребезги идеалиста. — Ты всё ещё считаешь себя всеведущим? Вот, к чему привела твоя гордыня. Ничего больше нет. Это сломал ты. Твоя вина. — Ломается там, где тонко… — в тихом, усталом хрипе Кроули сквозила горькая правда. В отчаянии неудивительно проявление чужеродного голоса. Облик не имел значения, и не был узнаваем за пеленой мрака. — Я вообразил, что могу быть с тем, кого люблю. По итогу, их обоих рядом нет. Ты вроде как хочешь посмеяться?.. Валяй. Но я не думал, что это казино так быстро свернётся… И он привык прибирать к рукам выигрыш, мастерски орудуя чудесами. Жизнь для Кроули слыла азартной игрой, и он совершил ошибку, пораскинув, что крупные ставки на самое важное невозможно проиграть. — Хотел урвать главный приз? Ты всегда был слишком заносчив. — …Ты явно пришел не поздравить меня с концом мытарств человеческих, — ехидно обронил демон, подняв взгляд на источник голоса и, увидев совершенное ничего, удивлённо приподнял брови. Странным образом видения сменились очередной пустотой и ложными угрызениями, которых он совершенно не испытывал. И то раскрывало пронзительно меткую деталь: мыслеформы исходили не от него. — Дэвид. Давина. Всего лишь пешка в большой игре. Даже не из этой реальности, — из темноты вышел молодой человек в форме неизвестного ему колледжа, неразборчиво знакомый, но Кроули готов был поклясться, что ни разу в жизни с «таким индюком разговоров не вëл». Демон крепко сжал руки в кулаки. Все вокруг позволяли себе думать, что Давина не способна дать им отпор, её существование в их реальности спорно, она — аномалия. А он — ворона в стае неоскверненных тёмным окрасом голубей, с чего-то решившая, что непрошенное, осевшее на него полотно белой пыли, намертво прилипшее, изменит к нему отношение. Кроули, неосознанно принявший обличье Дэвида Бьюкенена, уверенно прошёл вперёд и, явно не порадовал собеседника твёрдым заявлением. — Она — не ошибка. Повторишь это ещё раз? Я тебя низвергну ещё дальше, чем мы сейчас находимся. Уж поверь мне, — глаза демона налились кровью. От его злобы трещало по швам само пространство, и за это, он тем более извинений приносить не собирался. — С чего вы решили, что можете за неё решать? ЗА НАС РЕШАТЬ, КТО МЫ ЕСТЬ. Мы сами выбираем то, что нам делать и уж точно не будем спрашивать разрешение НА СУЩЕСТВОВАНИЕ, — он слышал треск. Так рушилось нечто в корне неправильное — мир, сложившийся из заблуждений о них обоих. — Существование? Оглянись. Ты за пределами мироздания. И назад тебе не вернуться. Таков удел всего, что не вписывается в божественный план. — А я здесь. Взял и вписался. Прописался. Записался, — едко запаясничал Кроули, нащупав в темноте рычаг, за который отчаянно дёрнул. — Таким, какой я есть. И он выжал из этих слов больше напора, чем из движения рукой, приведшего к очередному вращению мира незатейливой спиралью.