Лютики

      Колокольчик над входом теребит нервы, впуская меня в облако свежести листьев со слабым ароматом бутонов — умиротворение и приятное ожидание. В цветочной лавке на фоне стен и прилавков черного дерева бутоны кажутся волшебными бабочками, как будто они присели на миг, чтобы дать нам возможность наполниться красотой момента. Руки Рене привычно порхают над стеблями, глаза на секунду встречаются с моими, вспыхивает улыбка журчит вопрос-приветствие:       — Доброго дня, мсье Дюпри. Прекрасный день для приятных мелочей, не так ли? Чем мне сегодня порадовать своего лучшего клиента?       Кивок, кивок и тычок в сторону корзины лютиков в холодильнике не мешают мне расплыться в ответ. Рене отрывает взгляд от моего лица, внимательно изучает протянутый листок.       — В течение тридцати трёх дней, один ранункулюс любого цвета, без упаковки и карточки, ежедневно в 20:35, 38/4 улица Сен-Пьер 13006. Всё верно, мсье Дюпри?       Кивок.       — Простите мне мою бестактность, мсье Дюпри, но всё же уточню по поводу цвета лютиков: это надежда или напоминание?       Два пальца. Один. Опять два. Устало машу рукой — я и сам не знаю, что выйдет из этой затеи.       Нам по пять, и она отбивает меня от громкого пса по кличке Суми с зубами как у акулы и ростом моего кота. Она орёт, что Суми тупая рыбина, а папа таких запекает бубликом, она может показать как.       Нам по восемь, и мы рассматриваем альбомы художников эпохи Ренессанса и хихикаем до колик. Её смех звучит колокольчиком, мне от него щекотно.       Нам по десять, и мы носимся дурными щенками на лужайке перед домом, запуская машинистом электрической железной дороги её ручного хомячка. Хомячок посвистывает, она дудит, я контролирую.       Нам по тринадцать, и она уже час как рыдает на моём плече, потому что Клод мудак, и все парни тоже ("кроме тебя, конечно, но ты мой друг, Господи, как хорошо, что ты мой друг, а не парень, нет, ну парень, но не совсем, потому что друг — это совсем другое").       Нам по пятнадцать, и я со скандалом вывожу её из дома Лиона с вечеринки с тёмным пойлом и ещё более тёмными личностями. Она покачивается и орёт, что я ей не парень и не брат, так что могу катиться на все четыре, а лучше прямо "в". Я качусь прямо "к"— к ней домой, вместе с ней, и думаю о том, что её отец запекает в виде бублика всех тупых рыбин, таких как я. Но он просто жмёт мне руку.       Нам шестнадцать, и её губы пахнут летом, отчаянной смелостью и травинкой, которую она вечно покусывает, а в правом глазу у неё на две коричневые крапы больше, чем в левом. В этот раз она ничего не говорит, но её кожа на шее и скулах, ресницы, пальцы рассказывают мне гораздо больше, чем я мог надеяться когда-нибудь услышать. Мне хочется навсегда остаться в этом поле тысячи лютиков, но через месяц, два дня и четыре часа я подсаживаю её в вагон поезда на Страсбург.       Она пишет мне длинные сообщения каждый день ещё почти месяц, рассказывая все мелочи лицейской жизни, и обещает всю неделю грядущих каникул проспать прямо на мне.       Нагрузки в её лицее возрастают, письма становятся всё короче, и я впервые до зуда в горле хочу говорить. Тренируюсь, много, и вскоре могу вслух связать текст из нескольких коротких предложений подряд, не сворачиваясь при этом от страха бубликом.       Я набираю её номер, чтобы сказать, что её две крапы в правом глазу похожи на точку с запятой. Трубку берёт Жак, о котором в её последних письмах тёк елей. Несвязно шиплю и замолкаю. Он переспрашивает, не тот ли я малахольный немтырь, её лучший друг. Лучший друг. Так лучше. Так тише и честнее. В письмах проще быть честнее, чем лезть из кожи вон, чтобы быть как все, чтобы ей было удобно и не стыдно при всех взять меня за руку.       Нам по двадцать три. Письма друг к другу стали обыденной необходимостью и якорем: что бы ни происходило в моей и её жизни, мы списываемся в выходные, прошивая расстояния лентами слов. Иногда она пишет коротко, иногда длинно и обстоятельно. Иногда звонит и долго, до карамели долго рассказывает обо всём. Часто зовёт обратно, утверждая, что я окончательно испортил вкус к жизни, прозябая в монархических туманах под пудинги и ростбифы. Мне хорошо слышать её издалека. В Манчестере мне оказалось на руку быть "немного говорящим": местные списывают моё молчание на одержимость "маленького лягушатника", и в беседах быстро начинают вести себя участливо и покровительственно. Забавно, теперь я — лютик .       Мне двадцать восемь, а про неё нет смысла называть цифры, хотя ей всё равно. Она прекрасна и стремительна, как заточенная стрела. Я наблюдаю, только наблюдаю: что с того, что мой дядюшка — главный по кадрам судоходной корпорации, куда она пришла ещё студенткой на практику, а сейчас руководит малюсеньким отделом в Марселе. Я только любуюсь.       Мне тридцать два. Я не прикладывал руку к её разводу: те несколько фотографий её благоверного в компании голых девиц прислал на мэйл её злопамятный бывший. Откуда у него взялись фото — вопрос вторичный. Всё течёт, не меняется лишь наша переписка выходного дня. Я переехал в её округ три месяца назад. Мне надо знать, как именно пахнет выпечкой около её дома, действительно ли так ужасен клубничный торт от Элизы, как шершавят ладонь каменные скамейки набережной Ла корниш.       Сегодня в шестнадцатый раз в моей жизни начинается месяц наших лютиков. Мне хочется сказать ей, что две крапы и травинка в уголке губ — со мной навсегда.       — Надежда, — произношу я вслух. — И сделайте сейчас букет из шестнадцати лютиков.