Where do I begin

Andy Williams — Where Do I Begin (Love Story)

Его представляют Зимним Солдатом, но Наташа знает его имя. Всю жизнь знала. На лице не дёргается ни единый мускул — смотрит прямо, даже с вызовом, отдаёт честь по-военному строго, — а земля уходит и уходит из-под ног, не остановить. — Наталья. Делает вдох, следит за выдохом, моргает, впивается ногтями в кожу ладоней, чувствует жар в левой руке. Быть этого не может. Начинает мутить, но Наташа держится: выйдешь из строя — беды не миновать. Ледяной взгляд снова возвращается к ней — в нём пустота, от которой становится физически неприятно. — Тренировка завтра в семь утра. Говорит он спокойно и безразлично — как начальник с подчинённой. Впрочем, так оно и есть: Зимний Солдат приехал сюда, в Красную Комнату, обучать, а не обмениваться любезностями. — Романова, что застыли — отвечайте руководству, — товарищ Безухов — генерал и, по совместительству та ещё мразь, — как никогда довольный собой, расплывается в усмешке. — Так точно, — сухо рапортует и понимает, что если Джеймс не уйдёт, то она рухнет здесь замертво. К её счастью — он уходит. К несчастью — снимает перчатку. Вместо левой руки серебрится бионика, и это — выстрел контрольный. Навылет. * — Что с рукой? — бесцеремонно заявляет Наташа, закрывая за собой дверь. Решается на откровенный разговор после четвёртой тренировки, когда окончательно убеждается в том, что с ним сотворили нечто страшное. Выскоблили память и вместо неё вставили программу — чёрт знает, на что способно КГБ и другие структуры, желая добиться желаемого. Человеческая жизнь, как цена, ничего не значит. Не для таких, как они — это Наташа знает наверняка. Зимний Солдат оборачивается, смеряет наглую девчонку взглядом и кивком головы указывает на маты, игнорируя вопрос, будто его и не было. — Ладно, — Наташа подчиняется, но не сдаётся — не в её характере. — Как тебя зовут? — Много вопросов, Романова — вы здесь не для этого, — обрубает все попытки докопаться до правды на корню безапелляционно, точно машина, настроенная на определённое действие. — Так ты не знаешь или не хочешь говорить? — становится в боевую стойку напротив него и следит за каждым движением, боясь упустить что-то важное из виду. — Зимний Солдат, — выплёвывает он и заканчивает допрос хуком, от которого Наташа едва успевает увернуться. Он сваливает её на лопатки через несколько минут — видит бог, настолько сильных и хладнокровных противников Наташа ещё не встречала. — Плохо, — констатирует Солдат, нависая над ней и смотря прямо в глаза. Видит бог, такой стылой мерзлоты и безразличия Наташа ещё не видела. — Поднимайся, — протягивает живую руку и ждёт. Наташа не реагирует, лишь чувствует, как по щеке медленно стекает предательская слеза. Солдат теряется — не понимает реакции. Осматривает её с ног до головы — цела и, по всей видимости, здорова. Так почему она плачет? — Ушиблась? — Нет. — Тогда почему плачешь? — Потому что больно. — Где? Покажи. — Здесь, — стучит себе по груди и, смахивая слёзы, резко поднимается на ноги. Делает последнюю попытку достучаться до его сознания, и будь что будет. — Зимний Солдат просто прозвище… Твоё имя Джеймс. Имя на руке увидит только родственная душа — никто другой никогда не узнает, если ему не сказать. И Наташа задирает рукав обтягивающей кофты, показывая самое сокровенное. Замирает, будто перед плахой, и ждёт — Солдат делает шаг вперёд, чуть клонит голову влево и читает одними губами: «Джеймс». — Что это? — Я расскажу — только не здесь, — она опасливо озирается по сторонам, задержавшись на двери. Не верит происходящему, но чувствует облегчение. — Здесь небезопасно. — Мне нужно доложить об этом. — Нет! — Наташа хватает его за плечи и, не боясь возможных ударов, пытается спешно объяснить: — Нельзя! Пожалуйста. Он хмурится, будто пытается понять смысл и Наташа, не давая времени на лишние раздумья, взмаливается: — Если они узнают, то сотрут твою память снова, а меня, вполне вероятно, убьют. Это стоит того? — Ладно, — минута его размышлений кажется Наташе вечностью, и она выдыхает напряжённость, опадая на мат и не чувствуя под собой ног. Солдат же остаётся на месте, не сводя со своей нерадивой ученицы пристального взгляда. Определённо, она втягивает его в какую-то историю, но разобраться с горящим на её руке именем, которое что-то дёргает внутри, кажется действительно важной задачей. Приказа «не говорить с Романовой» не поступало, а значит — не запрещено. — Через три дня весь руководящий состав за исключением двух офицеров уедет в Санкт-Петербург. Я приду ночью — не закрывай окно. Наташе не верит своим ушам, но быстро-быстро кивает, осознавая, что впервые видит в нём проблеск человека. — Тренировка не окончена, — напоминает он холодным тоном, но взгляд его оттаивает. Наташа позволяет себе ухмылку и встаёт на ноги, чтобы биться до конца за него с ним же самим. * Московская ночь холодна, и Наташа, закутавшись в хлипкое одеяло, то и дело вздрагивает. От сквозняка, от каждого шороха, от ожидания. В голове прокручивает возможный разговор и саму себя ненавидит, потому что любые слова кажутся ей чепухой и глупостью, на которые он плюнет, а потом сдаст её руководству. Кто знает, насколько далеко они зашли в своём истязании над его сознанием — от одной мысли в дрожь бросает. Ни один человек — даже самый ужасный — не заслуживает быть марионеткой в чужих руках, исполняя приказы, словно цепной пёс. Отчего-то Наташа уверена, что Джеймс — хороший человек, и эту веру в себе взращивает с каждым днём, с каждым мимолётным взглядом, с каждым словом. Скрип форточки сжимает сердце страхом, но Наташа быстро отходит, замечая бионическую руку в небольшом проёме. Скидывает одеяло с плеч и распахивает окно шире. Он ловко и бесшумно спрыгивает с подоконника, закрывая окно и держа палец у губ в знак молчания. Наташа кивает, и некоторое время они просто молча стоят друг напротив друга, привыкая к сумраку и вслушиваясь в звуки снаружи. — Всё в порядке, — тихо сообщает Солдат и, оглядевшись, присаживается на стул. Маска спокойствия уже давно приросла к его лицу, но это — напускное. За это безрассудство они оба могут поплатиться головой, и причина, по которой он здесь, действительно должна оправдать средства. — Говори. За время тренировок она уже привыкла исполнять его приказы, но сейчас — совсем другое дело, и Наташа застывает перед ним, прикусывая губы и с силой сжимая край деревянного стола, будто он может дать ей силы устоять перед надвигающейся жизненной бурей. Солдат терпеливо ждёт, а сердце в груди Наташи стучит всё сильнее. Она вновь задирает рукав и, медленно ведя по буквам, выкладывает всё, что знает: — Такая надпись есть у каждого, — она кидает короткий виноватый взгляд на его руку, — и у тебя тоже была, помнишь ты о ней или нет. И я точно знаю, что тебя зовут не Зимний Солдат, а Джеймс. — Почему? — мускул на его лице едва заметно дёргается, и впервые за это время Наташа понимает, чего ему стоило прийти к ней в комнату, нарушив все правила и уставы своих начальников. Если его поймают, то не ограничатся выговором; если его поймают, то… Думать о том, что с ним случится, страшно, и Наташа берёт себя в руки — сейчас или никогда. — Потому что эта надпись впервые за всю жизнь начала прожигать мне кожу, едва я тебя увидела, — она делает шаг, и его спина выпрямляется, как по струнке, а взгляд упирается в имя. — И… только ты и я видим его. Я проверяла на Вдовах, на офицерах — никто не видит. Понимаешь? — Я не понимаю, что это значит, — с расстановкой и смотря прямо в её глаза, отвечает Солдат, и Наташа чувствует, будто стоит над пропастью. Он и есть пропасть, и пока ещё у неё есть выбор — остаться на месте или падать, но очень скоро — чутьё редко её подводит — выбора не станет. Останется лишь сторона. Хватает несколько секунд, чтобы принять решение, и коснуться его бионической руки так, будто она настоящая. Так, будто её имя пульсирует на пластинах. — Это значит, что мы должны были встретиться. Видимо, вопреки всему. Повисает тишина, и в тенях взгляды друг друга кажутся ещё пристальнее. Наташа опускает глаза, но не может отпустить его руку, а он — не убирает её, и это длится вечность, и красную черту переходит Солдат, опуская живую ладонь поверх её. Наташу будто пронзает током, и улыбка выходит выстраданной и горькой, но настоящее некуда, и он кивает. — Назови моё имя. — Джеймс, — выдыхает она, и лёд в его глазах трескается на тысячу осколков. — Джеймс, — повторяет он и ухмыляется, и сердце Наташи сжимается. — Мне кажется это знакомым… Но я не помню. — Мы… можем исправить это, — робко и едва слышно говорит Наташа, и надежда — светлая, чистая — загорается внутри, расплываясь по телу теплом. — Ты дрожишь, — уходит от ответа Солдат и встает со стула. Через мгновенье на плечи Наташи ложится одеяло. Он остаётся за её спиной бесцветной тенью, и от шёпота — от страшной правды — она не может сдержать слёз. — Моя память, Наталья… Во мне нет ничего, что есть у других людей. Я не знаю, кто я, откуда я и как оказался в Красной Комнате. У меня есть приказы, и я исполняю их. Прийти сюда — огромный риск для нас обоих, поэтому… Наташа прерывает его речь, резко оборачиваясь и впиваясь взглядом в суровое лицо, которое снится ей каждую ночь. — Поэтому ты должен бороться. Они не имели права забирать всё это у тебя! — Тише, — Солдат не приказывает, но просит, поджимая губы и опуская голову. Вздрагивает же, когда руки Наташи касаются лица, и вновь приходится посмотреть на неё. — Давай попытаемся, Джеймс. Пожалуйста. Он тяжело вздыхает — стоило бы сбежать, оттолкнуть, скрыться, но он утопает, и мир, такой покорёженный, с оттенками алого на руках, становится на миг другим. С Наташей тепло, а он давным-давно забыл, что такое тепло, и поэтому держится за это, и пускай всё кончится, и опять он упадёт в больное беспамятство, только бы сохранить эту безрассудную девчонку где-то внутри себя. — Наталья, — говорит он, и фантомная боль на месте левой руки подсказывает, что она права во всём. Наташа смотрит во все глаза, и убить её надежду преступление большее, чем его приход сюда. Он сдаётся, когда её руки взметают вверх, пряча его от всего и всех под куцым куском шерсти. Наташа обнимает его, что есть силы, и Солдат неловко обнимает её в ответ, чувствуя себя растерянным и живым, как никогда. Её сердце стучит прямо в его рёбра, а дыхание опаляет шею — таким боевым приёмам он не учил, а потому и проигрывает в этой схватке, застывая с ней в руках и не зная, что делать дальше. — Всё будет хорошо, — шепчет Наташа, дурея от счастья, которое можно потерять в любой момент. И чтобы поверил, обжигает его губы поцелуем и лбом прижимается ко лбу, повторяя: — Я помогу тебе вспомнить, Джеймс. — Мне пора, — он медленно выпускает её из объятий, и становится ужасно пусто. Смотрит на неё с болью, а после переводит взгляд на окно: — Если хватятся, то… — Иди, — соглашается Наташа, понимая риски. Стоит кому-то зайти в её комнату, и всё кончится, едва начавшись. В банке с пауками свою паутину стоит плести искуснее всех. Наташе ли не знать. Она успевает остановить его уже в оконном проёме — сжать ладонь в своей и тихо спросить: — Ты ещё придёшь? И осколком непривычной улыбки получить ножевое прямо в сердце: — Вопреки всему. Он исчезает, словно тень, и Наташа закрывает окно. Хочется улыбнуться, но выходит лишь тихо разрыдаться в свои ладони. * Отныне Наташа ждёт тренировок с Зимним Солдатом, как манну небесную. Час наедине, пусть с кровоподтёками и весьма ощутимой болью во всём теле — если такова цена близости, то она готова её платить. Впрочем, он старается быть мягче, насколько возможно, и за каждый удар взглядом просит прощения. — Ничего, — с улыбкой повторяет Наташа, и разбитыми губами целует мимолетно. В подкорке мозга взрываются сигнальные ракеты, и приходится отрывать её от себя, напоминая: — Это опасно. Её взгляд же сверкает, и он не может сдержаться — ведет рукой по огненным волосам и растворяется в моменте; наверно, это и есть счастье — по крайней мере, раньше его сердце билось глухо и ровно, но теперь, встречаясь с Наташей, оно разрывает грудину боем, и отказываться от этого с каждым разом становится всё сложнее. — Я приду завтра, — после очередной тренировки сухо сообщает ей на ухо и уходит из комнаты, не оборачиваясь. Он знает, что Наташа улыбается ему вслед, и если он увидит, то и сам засияет, но нельзя — повсюду глаза, уши и враги; каждая тренировка — хождение по лезвию, которое приставят им к горлу, стоит оступиться. В том, что они оступятся, Солдат не сомневается, но выбор сделан, и лучше жить так и однажды погибнуть, чем существовать без души, сердца и собственных мыслей в голове. Наташа воскрешает в нём человека, и этот подарок он запомнит навечно, даже если память сотрут ещё сотню раз; он знает, что она останется в груди — вопреки всему. Такое не отнять вольтами, болью и приказами; такое — глубже, больше, сильнее. * Он снова приходит ночью, и в этот раз они не тратят время на слова. Наташа обжигает поцелуями, и он отвечает разбуженной страстью, стискивая женское тело в своих руках и теряя голову от близости. Её кровать узка и не предназначена для двоих, но это мелочь по сравнению с тем, что они, наконец, вместе — каждый тихий стон Джеймс прячет под рёбрами, каждый поцелуй бережёт, запоминая. Двигается в ней медленно, и на рассеянные шальные усмешки отвечает улыбкой, утопая в объятии и обещая себе, что никогда её не отпустит. — Я люблю тебя, — признаётся Наташа через месяц, и его имя покрывается золотом. Соль свербит в глотке, и он прижимает её — такую честную, верную, нежную — к своей груди и тихо отвечает: — А я люблю тебя, Наталья. — Нам нужно сбежать, — говорит так, будто ничего проще в мире нет, и Джеймс усмехается, чувствуя позвонками беду. — Не думаю, что у нас получится. — Мы должны попытаться. Он смотрит в её глаза, и не знает, как разбить эту надежду. Не знает, а потому и соглашается подумать. Целует на прощание, а после не может сомкнуть глаз, придумывая пути отступления и понимая, что им не выбраться. * Когда их ловят, Джеймс сопротивляется до последнего — не ради себя, но ради Наташи. Избивает пять конвоиров, но теряет силы от одного укола в шею. Перед ускользающим взглядом — начищенные армейские сапоги и её зарёванное лицо, в ушах — отчаянный крик и бесплотные, никому не нужные просьбы не делать ему больно. — Наталья… — Джеймс! * — Что ж, Романова, посмотри, что ты натворила, — Безухов держит её за волосы, заставляя смотреть перед собой. Она стоит на коленях перед закованным на медицинском кресле Джеймсом и орёт до срыва связок. — Отпустите его — убейте меня, делайте, что хотите, только отпустите его! — на каждое его слово Джеймс дёргается, но он обездвижен, и лишь взгляд налившихся кровью глаз требует её замолчать. «Наташа, прошу, хватит». — Нет, Джеймс, пожалуйста, — земля уходит из-под ног, когда он начинает кричать от боли сквозь капу в зубах. Она теряет связь с реальностью, хватая Безухова за руки, повторяя, как заведённая: — Пожалуйста, прекратите. Он не виноват, это всё — я. — О, милая моя, я знаю, что виновата ты, поэтому и платить придётся ему, — и кивком головы даёт указание прибавить вольт. Наташа орёт от боли вместе с Джеймсом, и лучше бы вырвать самой себе сердце, чем видеть, как человека в нём уничтожают таким зверским образом. Её рука горит огнём, и буквы имени краснеют, словно угли в костре. Она смотрит в его глаза, и видит там столько любви, что хватает сил на рывок, удар, и два шага — чтобы упасть у его ног побитой собакой и завыть в голос. Всё кончено. Наташу отдирают от Джеймса с силой, отбивая почки, заставляя захлёбываться кровью, и последнее, что она видит — закованные в ремни руки тянутся к ней и ослабевают. Джеймс теряет сознание, и больше о Зимнем Солдате в Красных Комнатах не вспоминают.