sun-eater

***

Он помнит свою жизнь кадрами, как архив историй в соцсетях. Лопасти вертолета стрекочут над головой, поднимая песок и мелкую каменную крошку, он не чувствует левую ногу ниже колена, а все звуки резонируют в черепной коробке так сильно, что единственное желание - заткнуть уши и провалиться в блаженную тишину. Впрочем, откуда-то он знает, что как раз этого делать нельзя. Его сознание похоже на лист бумаги, брошенный в огонь. Края съеживаются, сгибаются, информация, записанная и сохраненная, осыпается, стирается. Он чувствует на спине тяжелую ладонь, собственное тело, похожее на мешок мяса в тяжелом обвесе, лежит на этой руке, правильно и крепко, но, поднимая глаза, он видит только оскал смерти. Лопасти замедляются, бумага прогорает. Джону Мактавишу двадцать три и он любит Шотландию, солнце и кошек. Все на учебной базе становятся его друзьями за неделю. Он тренируется так рьяно, как будто внутри него двигатель, который должен обязательно работать безостановочно. Замрешь на секунду - шестеренки застрянут, перестанут прокручиваться, перестанут разгонять кровь, двигать конечности. Джон Мактавиш - живой, молодой и не боится ничего. Он мечтает служить стране, любить женщин, носить на себе все 20 кило боевого снаряжения и разбираться во взрывчатке. Мактавишу двадцать пять, рука на плече тянет его с полигона прочь. «Пошли, Мактавиш». Время обеда, он голоден, и мышцы после тренировки мечтают о контрастном душе так сильно, что подрагивают пальцы. Он смотрит против солнца, и оно слепит ему глаза до мерцающих кругов. В этих лучах, затянутые в тактическое черное, как один в балаклавах, высоченные бойцы спецподразделения, шагающие мимо, кажутся ему каплями мазута на картинке реальности, тягучие, пластичные. Идеальные. Их глаза в прорезях уставшие, злые, яркие, адреналин стекает по их телам, уходит в землю, питая ее. Солнце ласкает их, вернувшихся из ада под его лучи. Оно как будто принимает каждого из них в свои объятья. Всех. Кроме одного. Мактавиш скользит взглядом по фигуре, которую избегает само солнце. Он такой же на адреналине, такой же уставший, такой же…Но другой. Его балаклава несет на себе череп и его чернота - абсолютная. В прорезях глазниц не видно даже глаз, как будто он растворяется в своем тактическом костюме, становится его частью, нагрудник бронежилета, перчатки с рисунком костей, куртка - как хитиновый костюм какого-то инопланетного монстра. Монстр. Призрак. Мактавиш смотрит - и слепнет. Солнце бьет в глаза, чернота под маской поворачивается к нему на секунду, проходит мимо, отворачивается. Сержанту «Соупу» Мактавишу тридцать, он закрепляет ремень на груди, откидывается спиной назад и готовится к взлету. Вертолет гудит, адреналин бурлит в крови как топливо, питая его механизм в груди, шестеренки вращаются, его глаза прячутся под очками, и он вспоминает мем из сети, что-то о том, что когда ты в очках, никто не знает, куда ты смотришь. И он смотрит. На черноту напротив. Кажется, ему никогда не надоест. Он почти уверен, что призрак напротив даже не знает его полного имени, в лучшем случае позывной и ранг, но это не важно. Призраки не спрашивают и не говорят, им плевать на мир живых эмоционирующих существ. Мактавиш слышит голоса вокруг, кивает, отвечает, смеется - но смотрит только в одну точку. Призрак. Гоуст. Чертова чернота, пожирающая солнце Мактавиша. Через десять минут после посадки они разойдутся в разные стороны, разные отряды, разные задачи, разные друзья, планеты,разные… Но сейчас, пока вертушка тащит их над водой, Мактавиш смотрит - и картинки наслаиваются одна на другую, сменяясь. Сменяясь. И снова. Вот он замирает на выходе из казарм, глаза в глаза с огромной овчаркой, она смотрит на него, поводит ушами, выжидает, а Мактавиш любит кошек не просто так. Военные собаки все как одна огромные и тренированные как машины, он знает наверняка, но сухой воздух все равно тревожно стекает по глотке, пока он смотрит в умные карие глаза напротив. «Райли, ко мне, девочка», слышит он глухой, скрытый балаклавой британский акцент. Он не видит его, но овчарка срывается с места в секунду, исчезает за углом, привлеченная голосом хозяина. И Мактавиш думает, что понимает ее. Он бы тоже последовал, виляя хвостом, если бы…. Надо сменить картинку, думает его горящее сознание - и снова вращает его в огне ранения, стирая все до состояния белого листа. Он смотрит на тренировку. Смотрит, как движется мощное тело в одной футболке и спортивных штанах, татуировка на руке блестит, простая балаклава прячет лицо, но правду ведь говорят, что солдаты имеют шестое чувство, чувство чужого взгляда - и он ловит на себе обратку, глаза из прорезей окатывают его ледяной водой, мертвые глаза убийцы, призрачной машины, которую обходит стороной само солнце. Мактавиш замирает на месте, приветливо поднимая руку, пытаясь сгладить момент, тело вопит, шестеренки клинит, механизм замирает. «Сержант». «Лейтенант». Он знает его ранг, думает Мактавиш. Механизм дрожит, требуя топлива. Требует запуска, вечный двигатель внутри Джона Мактавиша, никогда не останавливающийся, вечно работающий. Взгляд пропадает, теряя интерес. Мактавиш тоже теряет что-то внутри. Одну из шестеренок. Механизм продолжает работу, но с тех пор периодически сбоит, когда натыкается на место, откуда выпала деталька. Он смотрит на солнце и видит темные круги перед глазами. Соуп бежит влево, оскальзываясь на раскуроченной дождем грязи, интерком в ухе командует голосом Прайса, и он, как тренированная боевая овчарка, выполняет команды. Соупу - тридцать пять и команда 141 - все, что он любит, помимо солнца. Впрочем, после одной из мексиканских миссий, он рад, что здесь вечные тучи. «Браво-6, на позиции, как слышно?» «Принято». Механизм его тела гудит, адреналиновый кайф от работы, от нахождения здесь, в поту, грязи и темноте - точно не то топливо, которым нужно его питать, но Соуп предпочитает это, чем пялиться в черноту годами, рассчитывая что однажды она посмотрит в ответ. Он уже совсем большой мальчик, оброс шрамами и щетиной. Лучше быть боевыми товарищами с призраком и звать его Гоуст, чем вздыхать и пялиться, как девчонка. Его механизм потерял за это время еще парочку шестеренок, так что отсутствие той самой, первой, уже не кажется критичным, пока… …Пока он, матерясь от боли, не катится по склону, прикладываясь головой, пока простреленная нога не выворачивается под нереальным углом - и все меркнет. Это не первое его ранение, но в этот раз что-то меняется. Он лежит в грязи, со свистом выдыхая ударенными легкими, пытается отползти с сторону, слыша голос Прайса в ухе, сообщающий, кто ближе всего к нему, и что ему нужно просто дождаться, что вертолет уже в пути, просто потерепеть, просто….Соуп закрывает глаза и проваливается в огонь, сжирающий его воспоминания, как топливо для механизма. Чертовы картинки - единственное, что остается каждый раз, когда в него стреляют, режут, бьют. Он цепляется за память, готовый очнуться и забыть все, кроме темноты в прорезях балаклавы. - …Соуп, не спать! Смотри на меня, - он выныривает на поверхность, нога горит, уже перетянутая жгутом, голова лопается от боли, глаза не открываются. Тело грузное, неповоротливое, как мешок снаряжения, с почему-то до сих пор работающим внутри механизмом. Он открывает глаза и видит смерть. Ее белый оскал светится в темноте, глаза напротив так близко, что он видит черную краску, пшеничные ресницы и там, в глубине, нащупывает первую потерянную шестеренку. - Не спать, сержант, - голос снова сверлит ему череп и он различает, наконец, акцент, разлепляет губы, чтобы ответить, но слышит только собственный хрип коллапсирующего легкого. Он будто засыпает, теряя связку с телом. Шестеренки трещат, вылетая из пазов, и Соуп вспоминает это ощущение - солнце бьет ему в глаза, пока он смотрит, не в силах оторваться от фигуры в черном. Абсолютно черное тело. Это из физики. Поглощает любое излучение. Среди тел Солнечной Системы свойствами абсолютно чёрного тела в наибольшей степени обладает…. - Джонни! ….Солнце. - Только мама зовет меня так, - Соуп хрипит, вспоминая как ворочать языком. - А ты, выходит, запомнил меня, скажи… Гул лопастей вертолета прорезает череп пополам, и Соуп мечтает поспать, не чувствуя левую ногу. Смешок, больше похожий на чихание кошки выдергивает его снова, рука под спиной держит крепко. - Ты не изменился. И все также дофига долго смотришь, сержант. Смотри, Джонни. Не спи. И Соуп смотрит. Ужасно хочется спать, но он смотрит. Пока его грузят на носилки и он слышит через вату какие-то голоса, команды, гул, стрекот…Он смотрит на тучи, затянувшие небо. И на глаза напротив. Механизм внутри Джона Мактавиша работает, как новые часы.

***

Солдаты обсуждают свои кошмары только с мозгоправами - и то только если очень постараются. Но Джонни часто снится один и тот же сон. Он в нем предатель. Подставляет своих же, отдает информацию, смеется, делая это. Всегда разную, всегда разным, но это и не важно. Суть одна - он предает 141, смотрит в их глаза, смеется, затем кричит, свистят выстрелы, он закрывает глаза, падая в темноте - и просыпается рывком, тело в спазме замирает. - Джонни…, - голос над ухом сонный и хриплый, мерные удары сердца под щекой. - Что ты..? Солдаты не говорят о своих кошмарах другим солдатам. Сержант Соуп Мактавиш не говорит о своих снах, его механизм бесперебойно работает, пуская кровь по телу, неизменная улыбка на лице ярче солнца, его обожают все. Женщины, собаки, Прайс и любимая 141. Но Джонни говорит. Может. Говорит, пока не просыпается окончательно, пока тело не начинает тлеть, как бумага, брошенная в угли. Он цепляется руками за теплое тело рядом, просит, доверяет - и с каждым словом кошмар отступает. Отступает, как будто проглоченный абсолютной чернотой. Язык во рту, руки повсюду на теле, - и Джонни вспыхивает. Он понятия не имеет, как это работает, но каждый раз наверняка. Он забывает все свои сны, окунаясь в реальность, в которой черный призрак - самое горячее, чего он касался. Гоуст трахает его каждый раз как в первый, знает наизусть, как надавить, как приласкать, как заткнуть. Сначала он думал, что в этом нет ни капли романтики, Гоуст бывает груб и излишне, но потом Соуп научился смотреть ему в глаза. И научился видеть. Замечать. Вот и сейчас - он болезненно мычит, чувствуя внутри себя горячие, грубые пальцы, тело протестует, измученное за ночь, но так же жадно и принимает все, что получает - он дышит, расслабляясь, ногой отпихивает на пол мешающее одеяло, раскрывается, вцепившись рукой в каменное плечо. - Адский ад, - стонет он, насаживаясь на пальцы, ведет рукой по бритому виску, цепляет пальцы в пшеничные волосы, тянет, тянет ближе. Гоуст дышит с перебоями, молча, как будто его механизм тоже клинит. Жарко так, что кажется, их тела сейчас вплавятся друг в друга и стекут под простынь и сквозь матрас. Соуп бормочет, теряясь в ощущениях, чувствуя дыхание у себя на шее. Кожа плавится. - Это…не английский, Джонни, - когда Гоуст смеется на выдохе его имени, это все еще похоже на чихание кошки, и этот звук бежит огненной искрой по телу Соупа, как будто оно облито бензином. Он стонет, сжимаясь, обхватывает рукой два члена сразу и да, его ладони всегда мало, всегда не хватает - и он смотрит, смотрит - и Гоуст снова все знает и так, огонь плещется в его глазах, глотая Соупа как спичку, а пальцы в заднице сгибаются так, что Соуп от удовольствия даже не знает, сколько их там три, четыре не важно. Гоуст целует его молча и как всегда слишком, слишком, слишком - и Соуп жмурит глаза, стонет, снова проваливаясь в картинки воспоминаний. Ему двадцать пять, солнце слепит ему глаза - и чернота в прорезях балаклавы смотрит мимо него, не цепляясь, отворачиваясь, проходя мимо. Ему тридцать пять - и солнце пожирает его. Его выламывает в руках Гоуста, он кончает, сжимает его пальцы внутри себя, а собственная рука соскальзывает с влажной кожи, цепляя пальцами головку, по пальцам течет, перемешиваясь, их сперма - и остатки воздуха плавятся между их телами, оседая потом на коже. - Жарко, - резюмирует Соуп, разлепляя губы. - Мгм, - Гоуст даже не пытается ничего сказать, его голова давит Соупу на грудную клетку, сбивая дыхание, длинные ноги свисают с кровати, татуированная рука пытается лениво согнуться в локте, чтобы перенести вес тела с Соупа на кровать. - И сегодня твоя очередь идти с собакой. - Мгм. - А еще нужно будет позвонить Прайсу, он просил подтвердить, что мы будем… - Мгм. - Хочу рыбных палочек на завтрак. - Джонни, заткнись. - Есть, сэр. Солнце уже давно встало. Соуп открывает окно и жмурится, глядя на две фигуры вдалеке. Собака бежит с резиновым кольцом в зубах, виляет хвостом, а он смотрит на фигуру в черном рядом с ней. Солнце гладит ее, золотя пшеничные волосы, стекая по черноте вниз, обнимая, принимая. Соуп думает, что не видел в жизни ничего красивее.