Симфония грехов

Обиды не будут прощены — решено раз и навсегда, жалованию не подлежит. Как бы Куникудзуши после ни старался, пусть преждевременно знает, что все попытки напрасны, ведь Кадзуха склонен давать второй шанс лишь единожды, да таким тоном, словно предупреждает. Сердце композитора замерло, когда он остался в полном одиночестве думать о том, чего следовало избегать. Ранее он приказал уйти и, вспоминая свою интонацию, ухмыльнулся, подумав, что это была последняя капля. Однако в груди словно всё ещё трепещет маленькими, хрупкими крыльями бабочка, олицетворяющая надежду на возвращение Куникудзуши. Дом будто бы опустел, и он взаправду лишился жителя, да только лишь сейчас беловолосый парень осознал, что место освободилось далеко не вчера, а давно. В какой бы тесной и выгодной дружбе он ни прибывал с одиночеством, композитор напрягся, желудок сжался, рёбра сдавили лёгкие, конечности затряслись на ровном месте. «Не строй из себя плаксу! Чего разошёлся? Бывало и хуже», — кричал себе Каэдэхара, точно взрослый отчитывает ребёнка за непослушание. И этот внутренний голос был чрезвычайно влиятелен, потому что молодой пианист к нему всегда прислушивался по одной простой причине: он, как правило, прав, груб, но прав. Сему голосу парень был верен на протяжении многих лет и был уверен, что и в дальнейшем тот послужит ему отменный преподавателем, но, к счастью или к сожалению, вера в истину этих односторонних разговоров с приказным тоном убавлялась с каждым днём, и вновь коленки задрожали, вновь руки мажут мимо клавиш, вновь сердце окаменело, вновь воздуха в лёгких не хватает. Его мучила жажда, но пить не хотел. Его беспокоил голод, но есть он не шёл. Подобные смешанные чувства стали в нём рождать привычку, и ходить на работу и заниматься любимым творческим делом стало тяжелее. Водоворот мыслей затягивал ежедневно, пока Кадзуха наконец не утонул, коснувшись дна, где таился заглавный вопрос, спрятанный от него самого: «Когда Куникудзуши вернётся?» Звонки тянулись вечность, надоедливые гудки просочились даже в сновидения, где должен быть мир грёз. Их переписка оживилась, ибо Каэдэхара писал без устали обо всём на свете, не затрагивая ни коим образом их последнюю ссору, — в ответ получал абсолютно ничего. Игнорирование — высший предел неблагодарности за всё, что между ними было, и Кадзуха оттолкнул от себя все способы связи, понадеялся на удачу. Удача привела его к хорошим барам и клубам, где он искал не знакомств, а временных развлечений. Парень, хоть и не был в подобных заведениях прежде, чувствовал себя уверенно и свободно, особенно хорошо перекидывался парой фраз с барменом, который шустро давал ему напитки. Будь Кадзуха наблюдателем, подумал бы, что это бегает неопытный и теряющийся официант с бокалами в руке — оказывается, это он расщедрился и успел завести дружбу с каждым третьим в заведении. И чтобы не отставать от остальных, он заядло напивался различными коктейлями, которые пробует тоже, к слову, впервые, и понравился ему далеко не каждый. Глоток за глотком туманил разум, и тело изначально радовалось сегодняшнему празднику, подавало неимоверные призывы к чему-то большему, энергичному, вульгарному. Каэдэхара не совсем следил за своим поведением, но знал, что следовало говорить собеседникам. — Не хочешь поехать ко мне? — Далеко ли? — без страха в голосе задал вопрос и допил напиток до дна. — Нет, на такси минут десять ехать. — О-о, так близко? — словно на секунду погрузившись в грёзы, подперел щеку рукой, и вдруг продолжил: — Не разочаруй меня. С тебя такси. Будь Куникудзуши сейчас рядом с любимым человеком, тотчас бы извинился перед его собеседником, взял Кадзуху за шкирку и повёл бы домой, чтобы на следующие сутки жаловаться на омерзительное поведение. Кроме того, художник выступил бы некоторым барьером от неприятностей, всегда бы ходил за руку, не смея отпускать, и мягко просил никуда без него не ходить. Теперь же Каэдэхара развязал пояс верности, который носил доселе добровольно. Его ничего и никто не сдержит: ни моральные устои, ни принципы, ни мысли о темноволосом возлюбленом. «Куникудзуши вернётся… Он попытается меня вразумить», — юноша будто умолял его, надеясь, что думы передадутся ему через километры, достигнут ушей и сподвигнут к решительным действиям. Всё вышло точь-в-точь наоборот: никто не остановил, никто не пришёл, да и такси приехало очень быстро, что отказываться от изначальной идеи выглядело неправильно. Каэдэхара пьян, ходить пока может, и поэтому без лишних слов садится в машину вместе с человеком, имя которого беспардонно забыл, как только тот представился в клубе. Этому есть оправдание: композитор столь много имён услышал в этот вечер, что запомнить всех невозможно. — Не боишься? — спросил его ровесник, который не постеснялся пригласить в свою обитель. — А нужно? — ухмыльнулся он в ответ и продолжил глядеть в окно. Он не ждал от сего знакомства ничего сверхъестественного, они попросту хорошо проведут время вдвоём, а после всё воротится на круги своя. Кадзуха впервые изменил, да столь нелепо, некрасиво, что Куникудзуши испытал бы испанский стыд. Человек, посвятивший свою душу музыке и художнику, за ночь продал своё тело первому, кто предложил переспать. Каэдэхара закрывал глаза и представлял, что на такую страсть и нежность способен лишь его возлюбленный, поэтому в воображении всплывал его прелестный обнажённый образ. На этом моменте он бы мог поставить точку, одеться и уйти, но молодой человек предложил более интересное продолжение веселья, и гость согласился, подумав, что одна проба не повредит. Пара пилюль, стёртых наспех в порошок, произвели на организм ошеломительный и неожиданный приятный эффект: лёгкое головокружение, звуки, отдающиеся эхом, и сердце, что быстро-быстро бьётся, словно оно заточено в клетку и пытается вырваться, дёргая изо всех сил железные прутья. Казалось, ничего лучше быть сейчас не могло, потому что приятная слабость разлилась по всему телу, которое и так вдоволь отдохнуло. Пальцы слега подрагивают, и первая мысль Каэдэхары — вцепиться в рояль и играть, пока пальцы не будут стёрты до крови. — Останешься до утра? — нежный, ласковый голос едва слышно обратился к нему, и юноша готов поклясться, что это был Куникудзуши. — Нет… — до конца не привыкнув к поразительному эффекту наркотического вещества, нетвёрдо ответил беловолосый и продолжил лежать, мысленно гоня себя уходить. — Я не могу остаться. — Почему? — Просто… не могу. Я ухожу. Слова не состыковывались с действиями. Пообещав уйти, он всё ещё лежит, видимо, не зная, как вообще научился ходить в годы младенчества. Благо был давно одет и оставалось лишь подняться. — Тебе вызвать такси, братишка? — Что… Кадзуха утопал в водовороте безумства, и сейчас он опешил, широко раскрыв глаза. Это был не Куникудзуши, всё время был не тот человек рядом, которого хотел видеть. Художник никогда бы не обратился к нему «братишка». Парень вновь оступился, уступая дорогу греху. Простит ли его возлюбленный, сочтёт ли всё за глупую ошибку? Наверное, нет. Каэдэхара поднялся, опираясь на край кровати, и голова закружилась пуще прежнего — как он вообще оказался на полу? — Всё не так, этого не должно было произойти, — бурчал себе под нос, едва связывая слова в единое целое, и несмелой, неустойчивой походкой покинул чужую квартиру, которая оказалась донельзя маленькой да тесной. Его путь был тяжек: спотыкался, однако держался на ногах, на мёртвых улицах цепляясь за каждую стену дома рукой. Взгляд расфокусирован, глядит вперёд, дабы понять, где его дом, — выходит не сразу. Прислонившись к холодной, разрисованной граффити стене, беловолосый парень вынул телефон и позвонил Куникудзуши. Он без понятия, что скажет, но точно не правду, по крайней мере зайдёт издалека. Кажется, не устоит на ногах и замертво упадёт с ужасной пляской мира перед заплаканными очами. Притупился рвотный позыв, сердце пропустило удар, когда гудки затихли. — Куникудзуши, помоги мне, я не знаю, где я. Пожалуйста, — заикается, промахивается от истинных слов. И на конце провода раздаётся пара быстрых гудков и оповещение оператора о том, что абонент в данный момент недоступен. — Нет, нет, ты всегда отвечал! Возьми трубку! Возьми, возьми, возьми! Голос сорвался на хриплый крик, привлекая внимание посторонних людей, живущих в доме. Кадзухе плевать, кто и чем недоволен, притворился, что никого не слышит, а звуки плавно и как будто бы с задержкой эхом вклиниваются в уши. — Ты вернёшься, ты приедешь, я дождусь…