Лёгкий способ бросить любить

      – Ты понимаешь, что ты только что натворил? – голос Ильи резал воздух. ‎       ‎Они сидели в тишине машины, припаркованной у обочины. Дворники слабо поскрипывали по стеклу, смахивая моросящий дождь. Алексей молчал, уставившись в руль, будто в этом был хоть какой-то смысл. ‎ ‎      – Мы почти его взяли, – продолжал Коряков. – А ты что? Пацану дал сбежать. Это… Это же провал, Лёша. ‎       ‎– Это не провал, – тихо, как будто самому себе, ответил Губанов. – Это... Перенос дела на неопределенный срок. ‎ ‎      Он достал сигарету, но не прикуривал её. Руки дрожали. От адреналина, от злости, от вины. Вова не должен был быть там. Ни в том переулке, ни в его грёбаной жизни. ‎ ‎      – Ты его знаешь? ‎ ‎      – Не важно, – отрезал Лёша, закуривая. ‎ ‎

***

‎      В отделе никто ничего не знал. ‎Про ту встречу, про крик, про то, как дрожали руки, когда Губанов вернулся с пустыря. Он просто молча сел за стол, положил на него свою папку и впился взглядом в стену, как будто та могла дать хоть какой-то ответ. ‎ ‎      – Всё прошло нормально? – спросил кто-то, проходя мимо. ‎             – Нормально, – отозвался он. Голос звучал чужим, как будто из другого тела. ‎       Ночью он долго не мог заснуть. Лежал на кровати, в темноте, уставившись в потолок, вдыхая затхлый воздух комнаты, где всё напоминало о застрявшей жизни. Всё вокруг казалось одинаково усталым: пыль на полках, грязная кружка на тумбочке, сигареты на подоконнике. ‎ ‎      Он достал одну, закурил. Дым потянулся вверх, к потолку, будто хотел вырваться. ‎ Вова. ‎       Этот мальчишка, нахальный, вызывающий, вдруг зацепил его так, как давно никто не мог. И дело было не в том, что он стал частью дела — совсем нет. Просто в какой-то миг на пустыре, когда их глаза встретились, Хесус увидел в нём не преступника. А человека. ‎Испуганного. ‎Уязвимого. ‎       ‎Губанов затушил сигарету и закрыл глаза. Больше он этой ночью не спал. ‎

      ‎Следующее утро начиналось так же, как и десятки других. Кофе, который пах чем-то дешевым. Холодная вода в раковине. Телевизор на кухне, бубнящий что-то о пробках и погоде. ‎       ‎Он пришёл в отдел раньше обычного. Просто потому, что не мог больше сидеть один в своей квартире. Там было слишком тихо. ‎       ‎– Губанов, к тебе просились. –сказал кто-то из коллег, указывая большим пальцем на стеклянную дверь в фойе. ‎       ‎Алексей обернулся. ‎Вова. ‎       ‎Он стоял, сутулясь, в худи с капюшоном и чёрной куртке. В руках держал пластиковый стаканчик с кофе, ногти обгрызены до крови. Лицо бледное, под глазами — синяки. ‎       ‎– Ты с ума сошёл? – прошипел Хесус, подойдя вплотную. – Ты вообще понимаешь, куда пришёл? ‎       ‎– Не знал, куда ещё, – Вова чуть вскинул подбородок, но голос звучал тихо. – Я просто… Я не могу больше быть там. ‎       ‎Хесус огляделся.       ‎– Пошли. ‎       ‎Он вывел его через запасной выход, молча, быстро, держа руку в кармане, будто готов был в любую секунду спрятать обоих. ‎       ‎Они шли по улице долго. Молчали. Вова смотрел в землю. Алексей — на него, украдкой. Пытаясь понять, что это вообще происходит. ‎       ‎– Я думал, ты меня ненавидишь, – вдруг сказал Вова, не глядя. – Тогда. Когда я писал тебе.       ‎– Я не ненавидел. Я просто не знал, зачем ты в моей жизни. ‎       – А теперь знаешь? ‎ ‎      Лёша остановился. На миг. ‎Ветер. Тротуар, покрытый мелкими жёлтыми листьями, будто осень решила внезапно включиться в этом бетонном городе. ‎      Он не знал, что ответить. Просто молча достал сигарету и протянул Вове. Тот колебался, но взял. ‎ ‎      – Я не курю, – хрипло сказал он, закуривая. ‎      – Угу, – отозвался Губанов. – Я тогда балерина. ‎ ‎      Они стояли у стены какого-то старого гаража, которых здесь было хоть отбавляй, курили и молчали. В какой-то момент Алексей заметил, что у Вовы слегка дрожат пальцы. И не от холода. Скорее, от того, как много внутри накопилось. ‎ ‎      – Я… просто не хочу туда возвращаться, – тихо сказал Вова, будто читая мысли Хеса. – Но и не знаю, куда идти. ‎       ‎– Я тоже, – вдруг признался Губанов. ‎ ‎      И это было, пожалуй, самое честное, что он сказал за последние месяцы.

***

‎       ‎Он не предложил ему остаться. Они просто пошли вместе к нему домой. Без слов, без договорённостей. Как будто это было единственно возможное развитие ситуации. ‎ ‎      Дома было прохладно. Вова сбросил куртку и осмотрелся, словно боялся что-то испортить одним взглядом. Алексей достал две чашки, поставил чайник. ‎       ‎– Я не прошу, чтобы ты меня спасал, – сказал Вова, уставившись в пол.       ‎– А я не умею спасать, – ответил Хесус, подавая кружку. – Только чай могу налить. ‎ ‎      Город снаружи шумел, как всегда, но внутри квартиры будто возникал вакуум, в котором было место только им двоим. ‎      Не влюблённость. ‎      Не близость. ‎Просто возможность быть.       ‎Ночью Вова спал на диване. Губанов — в комнате.       ‎Они не касались.       ‎Не говорили. ‎ ‎      Но когда Алексей проходил мимо, чтобы выключить свет в коридоре, он увидел, что Вова спит, свернувшись калачиком, с ладонью, прижатой к лицу, как ребёнок. И что его лицо, впервые за всё время, не было искажено тревогой. ‎       ‎И тогда он понял, что страшнее всего — не потерять кого-то. ‎А впустить.